Цецен БАЛАКАЕВ. СИЛЬВИЯ. Рассказ

 

Цецен БАЛАКАЕВ

СИЛЬВИЯ

Рассказ
 

Оргон: А как Тартюф?
Дорина: Тартюф? Когда пускали кровь
(Ей, сударь, не ему), не двинул даже бровью.
Желая возместить ущерб её здоровью,
За завтраком хватил винца – стаканов пять.
Оргон: Бедняга!..
Ж.-Б. Мольер, «Тартюф»
 

I.

Воскресным летним днём я отправился в «Фестину», в одно из самых снобистских мест Голландии. Большинство амстердамцев не подозревает ни о существовании этого теннисного клуба, ни о его значимости в жизни знати и нуворишей.

Клуб был основан принцем Оранским, супругом великой княгини Анны Павловны и большим англоманом, полтора столетия назад, и с тех пор представители королевской династии возглавляют это вожделенное, но закрытое для выскочек заведение. Количество его членов строго ограничено, и вступление новичков возможно лишь после естественной убыли кого-то из стариков. Потому чести стать членом клуба ждут, порою, десятилетиями, и на тот знаменательный день, когда велосипед вёз меня на его корты, очередников было около трёх сотен счастливцев, занесённых в список будущих партнёров принцев и принцесс крови.

«Фестина» располагается в Фондельпарке, в самом сердце Амстердама. Я шёл туда по высокопоставленной рекомендации, поскольку изучал жизнь и новшества принца Оранского, как читателю уже известно – августейшего супруга русской принцессы Анны. Голландцы относились к нему без должного пиетета, смакуя разные мнимые и действительные шалости. Но меня интересовали его заслуги, а не забавы.

Было тепло, и просторные лужайки были усеяны загорающими, повсюду бегали детишки, мимо проносились велосипедисты. Громко треща, над головою пролетали большие стаи индийских зелёных попугаев. Я следил за их полётом и невольно вспоминал старую историю. Четверть века назад я познакомился с восходящей скрипичной звездой Сильвией. Давно это было, Сильвия умерла, оставив о себе горькое чувство утраты. Я старался гнать прочь её прекрасный образ, не подозревая, что через час-другой она возродится перед моими глазами во весь рост и вмиг станет мерилом добра и зла...

Я позвонил в ворота «Фестины». Меня ждали, и зелёные створки гостеприимно распахнулись. Было воскресное утро, и корты пустовали. Меня встретили две знатные болтушки из свиты голландского джинсового короля. Мне доводилось встречаться с ним, и я имел представление об его окружении. Он был гомосексуален, и девицы принимали его за своего, не имея от него тайн и преданно сопровождая везде, куда он направлял свои стопы. Дамы обошли со мною весь клуб, ознакомили с трофеями и кубками, рассказали об истории почтенного заведения. Я постарался изучить там совершенно всё, вплоть до последнего гвоздика.

Подошло время ланча, и меня устроили на террасе с угощением «за счёт заведения», а болтушки, между тем, отправились размяться на корт. Я следил за ними, этими беззаботными красавицами-голландками, жившими без единой тени видимых забот. Всё давалось им легко и играючи, ибо они давно входили в свиту баснословно богатого короля текстиля.

Наконец болтушки вернулись, беспрерывно треща. Одну из них, длинноногую голубоглазую блондинку, звали слегка забавно для моего слуха.

– Верочка, вы чуть-чуть русская? – спросил я.

– О, нет-нет, ни капельки! – рассмеялась блондинка. – Каждый третий мучает меня этим глупым вопросом. Просто как-то у нас в гостях был русский, он рассказывал забавные истории, и моим родителям понравилось имя его дочери. Так меня и назвали. Так и записали моё полное имя: Верочка ван дер Бейк.

– А вы чувствуете какую-то связь с Россией? – пытал я её.

– Ну что ты! Я даже не знаю точно, где это находится. Слышала, что Русланд это огромная Тартария или Сиберия, где всегда холодно и голодно, где волки и медведи. Вот Карлина знает всё о твоей стране. Ведь она шпионка.

В темноволосой Карлине чувствовался скрытный характер, вполне подходящий шпионке. С обворожительной улыбкой она накачивала меня хайнекеном вперемешку с мартелем, и сейчас это стало казаться подозрительным.

– Вы были в России? – вполголоса спросил я Карлину.

– Да, я была у вас с тайной миссией, – беззаботно защебетала Карлина. – Я замужем за бостонским голландцем и как-то имела бурный роман с американским морским офицером. Янки послали его в Москву. Назначили морским атташе. И я потащилась за своим милым.

– А ваш муж?

– Где мой муж?

Карлина деланно завертела головой по сторонам, затем обе подружки захохотали.

– Рассекреть свои русские тайны, дорогая, – закричала Верочка. – И чем тебя наградил Пентагон?

– Это была тщательно спланированная операция, – завелась Карлина. – У меня была блестящая легенда. Я въехала в Союз куратором выставки Бостонского музея изящных искусств...

– Боже мой! Ты перетряхнула Бостонский музей, чтобы воссоединиться с блондинчиком Фредом?

– Я повезла не весь музей, а лишь дюжину скетчей Рембрандта. Затем я подарила русским ма... ма... Ах, не помню, что за «ма»!

– Матрёшку?

– Нет, дорогая, совсем не матрёшку... Как же... Макмартич?

– Магарыч, – подсказал я.

– Вот-вот, магарич!

– Боже, Карлина, что такое магарич? – округлила глаза Верочка.

– Магарич это бейлиз, хайнекен, тоблерон, печные таблетки с тюльпанами, оловянные ложки с мельницами... Ты сама знаешь, дорогая, что туземцев принято одаривать сладкими и блестящими безделушками.

– Но зачем, Карлина?

– Затем, что русские были довольны и отпустили меня на все четыре стороны, сказав, что устроят выставку сами.

– Гениально, Карлина! Виртуозно! И ты взошла на борт посольского фрегата по парадному трапу! Вы с Фредом подняли паруса, и ветер понёс вас по морю любви! – расхохоталась Верочка.

– Ах, нет. Совсем нет, дорогая. Ведь в Москве нет моря. Море в Ленинграде. Мой Фред отправился туда на морской парад, а я последовала за ним в соседнем вагоне. У меня была изящная сумочка «Шанель» со встроенной шпионской камерой. Фред дал. Но на полпути меня сняли с поезда. Фред это даже не заметил. А потом подумал, что русские меня перевербовали.

– Боже, какая прелестная шпионская история! Я тебе завидую, Карлина! Ты королева авантюрных романов! Ты Мата Хари!

– И меня депортировали, хоть и не нашли камеру. За нарушение пребывания в стране. Магарич не помог. Ничего не поделаешь, это коммунизм.

– А ты привезла шпионскую камеру? Что ты с нею делаешь?

– Наш джинсовый король забрал её. Иногда он тайком снимает нас, когда мы слишком шалим.

– Нас? Ему дозволено, он лапочка... Всё! Сейчас будет первая пара. – объявила Верочка. – Барон ван ден Браккс и этот выскочка... Забыла его имя...

– Да, он выскочка, и называй его господином Альфонсом, – затараторила ей Карлина.

Первая пара вышла на корт. Барон был моложавым джентльменом семидесяти лет. Он уверенно двигался по корту, и его противнику, моих лет, было не просто сдерживать аристократический напор. Смотреть за ними было увлекательно. Большая стая зелёных попугаев села в кустах изгороди, начав тропический концерт. Мои дамы беспрестанно тараторили, и их оживлённая беседа слилась в один ряд, в котором я не различал, кто из них что говорит:

– Этот Альфонс раздражает меня своей самоуверенностью... Да, он нахал, но сногсшибательно красив. Держится настоящим принцем... В том-то дело, что он просил подхода к нашей принцессе... Ты что, как посмела?.. Нет, я отправила его к Хендрике... Та даст ему поворот... Но сперва воспользуется... Он сам воспользуется ею, и она глазом не моргнёт...

Эта светская беседа лилась в унисон крикам стаи попугаев и стуку мяча. И вдруг, когда эта какофония стала единым звуковым потоком, управляемым полётом теннисного мяча, в фигуре младшего игрока всё явственнее стали проступать знакомые, давно виденные черты.

– Как зовут Альфонса? – спросил я, впрочем, и без болтушек уже точно зная имя.

– Карлина, дорогая, сходи и посмотри имя в журнале, – попросила Верочка.

– Не ходите. Я знаю, – остановил я их. – Его зовут Эрик.

– Откуда ты это знаешь? Ведь наш Альфонс только что из Лимбурга и здесь новичок, – уставилась на меня Верочка.

– Он уже не новичок, дорогая, – заспорила Карлина. – Вот увидишь, как он запряжёт Хендрику. Она сама жаждет отдать ему всё, что имеет.

– Боюсь, что да, – резюмировала Верочка. – Наконец-то джентльмены закончили партию...

– Джентльмены, поднимайтесь к нам! – закричала Карлина.

Барон, помахав рукой, скрылся из вида, а Эрик, высокий, стройный, с ослепительной улыбкой, легко взбежал по ступенькам и элегантно упал в предложенное кресло.

– Вы новичок? – сразу же спросил он меня.

– Я гость.

– О, вот как? А с кем вы? Ведь гость может прийти лишь в сопровождении действительного члена клуба, – заинтересовался Эрик.

– Он здесь по желанию нашего благородного друга, – протараторила Верочка.

– Он изучает жизнь и деяния его высочества наследного принца Оранского, – не упустила случая вставить словечко Карлина.

– Значит вы русский. Ведь только русские интересуются великими деяниями нашего принца, а не его проделками.

– Да, я русский, дорогой Эрик, и ты должен помнить меня.

– Я? Вас? Извините, но не помню.

– А Сильвию?

– Джентльмены, стоп! Здесь произнесено женское имя? Мы её знаем? – затрещала Верочка.

– Посторонних дам вы обязаны обсуждать в другом месте, джентльмены, – заявила Карлина.

– Но потом сами всё расскажете нам! Обещайте, джентльмены, – вставила Верочка.

– Кажется, наш гость собирается похоронить безупречную репутацию всеми уважаемого кандидата в члены клуба, – веселилась Карлина.

– Честное слово, джентльмены, мы ждём скандала, – поддакнула Верочка. – Начинайте же, мы ждём! Кто она, и каков её статус?..

Но Эрик проявил характер, собравшись и взяв себя в руки.

– Может лучше встретиться в другом месте? – спросил он. – Скажите, какой ресторан вам удобен, и я буду ждать вас в семь вечера.

– Вечером я иду в театр, – ответил я.

– Прекрасно, я давно не был в театре и с удовольствием составлю компанию. Ведь однажды я даже хотел стать актёром, потому что меня убеждали в том, что я рождён для амплуа чистокровных принцев. Сейчас это кажется довольно забавным... Я возьму билеты в ложу.

– В таком случае, вечером в семь в городском театре, в Стадсшоубурге, – назначил я встречу.

– Что же там дают? Может, и мы пойдём... Мы с радостью составим вам компанию, джентльмены, – дружно обрадовались подружки.

– Сегодня будет «Тартюф» Мольера, – ответил я. – Это голландско-бельгийская постановка. Мне интересно.

– Мольер! Фи, какая же скука! Там будут только пенсионеры, – расстроилась Верочка.

– Можете сходить сами, без нас, а завтра нам расскажете, – вставила Карлина.

– Особенно о скандалах, не забудьте, – завершила Верочка. – Театр без скандала не театр! – поставила точку Карлина.

Мои милые сопровождающие дамы позволили нам с Эриком встретиться с глазу на глаз. Мы раскланялись, и под треск зелёных попугаев я отбыл домой, чиститься, гладиться и скрестись перед посещением любимого Мольера, нечастого гостя на голландских подмостках.

 

II.

Моё знакомство с Сильвией началось именно с Мольера в августе восемьдесят девятого года. Тогда в антракте «Тартюфа» во МХАТе в Камергерском ко мне подошла пожилая пара.

– Вы едете в Голландию? – без предисловий спросила дама.

Я вздрогнул от предчувствия необыкновенного.

– Да, сударыня, собираюсь отбыть через две недели, на три месяца до конца ноября, – ответил я.

– Вы не удивляйтесь моему вопросу. Москва такая маленькая, что все мы знаем друг о друге. Мы преподаём в консерватории, у нас есть общие знакомые, и мы хотели бы попросить вас о небольшом одолжении.

Тут прозвенел звонок, и мы разошлись, уговорившись встретиться по окончании спектакля. Играл, злодейски священнодействовал великолепный Любшин, заставляя зал до изнеможения стонать от смеха. То был любимый, знакомый с детства мир театра, далёкий от повседневного бытия, мир интриг и заговоров, благородства и злодеяний, высоких чувств и грехопадений. Добродетель у Мольера торжествует, и потому – тем более в МХАТе – на его спектаклях меня никогда не покидало предвкушение финального разоблачения обманщика. Этот мир существует лишь в театре, и потому мы вновь и вновь стремимся под его кров. Всё было, как обычно – прекрасные актёры, великолепная постановка и даже маленький оркестр, придававший преставлению особый, старомодный шарм.

Мольер закончился привычными бисированием и чествованием славного актёрского ансамбля, и затем с новыми знакомыми я прошёлся по Тверской. Ещё в театре, сразу после знакомства, я догадывался, что, поскольку пара консерваторская и интересуется Голландией, то речь пойдёт о пианисте-беглеце Юрии Егорове, обосновавшемся в Амстердаме и умершем там год назад.

Отчасти так и случилось. Старики близко знали виртуоза, победителя конкурса Чайковского, по годам его учёбы в стенах «консы» и, насколько было возможно в то время, внимательно следили за его зарубежной карьерой, радуясь каждому самому маленькому известию о своём ученике, но не позволяя себе высказываться вслух. Для многих Егоров был богом, новым мессией, и там, за границей, на чужбине, умер молодым, в расцвете сил, от неизвестной нам болезни, которой в скором времени дадут название СПИД. А через полгода после его смерти границы нашей страны раскрылись миру, и мои новые знакомые сразу же поехали в Амстердам, чтобы посетить захоронение ученика.

Всё это мы обсуждали, неспешно поднимаясь по Тверской. Когда я упомянул о концерте Егорова с голландской скрипачкой, тоже финалисткой конкурса Чайковского, записанным голландским телевидением незадолго до смерти пианиста, то старики остановились и вскричали, перебивая друг друга:

– О, то был концерт с Эми! С Эми!.. Ведь мы очень хорошо её знали. Эх, какая была бы пара... И мы не могли покинуть Голландию, не побывав на её концерте... Потому, увидев имя Эми на афише, поехали в Утрехт... Это далеко, за тридцать километров от Амстердама. А входные были столь дороги... Билетов совсем не было, нам оставалось лишь наблюдать за счастливчиками, неспешным потоком вливавшихся в концертный зал... И вдруг...

– Нет, Толя, подожди, расскажу-ка лучше я, – возвысила голос дама. – Вы только представьте себе... В фойе впархивает очаровательнейшее создание в длинном чёрном концертном платье с двумя билетами в руках! Моё сердце ёкнуло, и я бросилась к красавице, вцепилась ей в руку и закричала дурным голосом: «Ай эм фром Москау! Консерватория Москау! Ойстрах! Рихтер! Коган! Третьякоф!..».

– Боже, этими великими именами ты напугала её до смерти, – язвительно произнёс супруг.

– Видимо, да, – отозвалась дама довольным тоном. – Мои вопли произвели должное впечатление. Красавица остолбенела и уставилась на меня, словно поражённая, а затем схватила нас за руки и потащила в вожделенное нутро зала. «Пойдиом! Бистро! Это карошо!», приговаривала она по-русски.

– А я закричал, чтобы она сразу знала о нашей финансовой несостоятельности: «Мадам, но мани! Но-ма-ни... Денег нет!» – весело добавил мой новый знакомый. – «Деньги не нада! Не нада... Идиом бистро... Я была в консерватория. Скрипка. Коган. Великий человек... Третиакофф! Великий человек... В прошлый год. Москва красивая. Идиом...».

– Мы слушали нашу Эми из третьего ряда и оба плакали, – продолжала дама. – Она исполняла Мендельсона, как когда-то играла в консерватории, когда Ойстрах целовал ей руки, представляя москвичам. Только вот не было нашего Юрочки...

– Не забудь упомянуть о Сильвии, – вмешался супруг.

– Сильвия! Наш юный ангел-спаситель тоже играла, и не в оркестре, а соло. Вы ведь, конечно же, знаете сонату фа-минор с сольными адажио и кодой? Так вот, эта девочка отыграла Мендельсона так, что у зала остановилось дыхание.

– Да, это была серьёзная голландская скрипичная школа. Вы ведь слышали голландцев? Кого? – с вдохновением спросил меня старый профессор.

Я признался, что из голландских скрипачей знал лишь Эми, поскольку та выступала у нас, записывалась и даже промелькнула на голубом экране с Ойстрахом, и за три коротких визита в Голландию четыре раза был на её концертах. Она по-особому воспринималась мною, не только блестяще вышколенной исполнительницей, но и некоей современной секс-звездой – очень бойкой рыжей, веснушчатой длинноногой девицей, самозабвенно отдающейся своему миру прекрасной музыки.

– Вот-вот, тем более. Тем более вам понравится Сильвия! – вскричала дама. – Ведь даже великолепная Эми словно пресная рыба в сравнении с обворожительной красоткой Сильвией. Ах, как она играла...

– В неё звучало всё: струящиеся волосы, светлое лицо, лучезарные глаза, тонкий стан, и гибкие руки...

– Она играла на Страдивариусе, с которым была едина...

– Суть дела в том, – перешёл к делу профессор, – и в этом заключается наша просьба, что с тех пор хотим, но никак не можем послать Сильвии небольшой скромный подарочек. Самую малость, чуть-чуть. И вы нас очень обяжете, если возьмёте с собою что-то для неё. Мы очень любим Сильвию, и даже уважаем, несмотря на разницу в возрасте.

– Чуть-чуть, – снова прервала супруга дама. – Маленькую иконку. Не Рублёва, разумеется, а дешёвую, трёхгрошовую...

– Из храма Всех святых, что на Соколе, – вклинился её муж.

– Вы же знаете церковку на Соколе? – продолжила дама. – Иконка совсем ничего не стоит, а Сильвии будет приятно. Ей так нравится всё русское...

Через две недели я улетел в Амстердам с небольшим подарком от Анатолия Георгиевича и его супруги Аллы Михайловны – с маленьким образком Казанской богоматери для восходящей голландской звезды Сильвии де Ноорд. Кем она была и какие на неё возлагались надежды, я уже знал. Но, поскольку встреча с нею не была главной задачей, а я был поглощён собственными делами, то встретился с юной скрипачкой лишь за неделю до отбытия, во второй половине ноября.

То были прекрасные солнечные дни поздней голландской осени, тёплые, безветренные, полные золота тихо опавшей листвы. Я мчался на поезде в Утрехт на вечерний концерт Сильвии в зале Тиволи. Мимо проносились ухоженные, чистые поля, разделённые аккуратными канавами на правильные, одинаковые участки, игрушечные мельницы, пасущиеся чёрно-белые коровы, словом всё то, что радует и восхищает глаз каждого путешественника, попавшего в эту маленькую уютную страну. Счастливы должны быть люди, живущие здесь, своим трудом создающие этот уют и благоденствие, думалось мне. Мне вспоминался Пётр, завёзший к нам голландские порядки и табак, наши казаки, спасшие эти низменные земли от затопления отступающими французами. И потому, а также предстоящее знакомство, наполняли меня безмятежным покоем.

Сильвия превзошла мыслимые ожидания. Высокая тонкая блондинка, очень привлекательная, живая и по-детски искренняя, играла Мендельсона на Страдивариусе. Зал был полон каким-то чудесным светом, исходящим от каждого её движения, от каждого взмаха смычка. Всё вокруг переливалось поющими, ликующими звуками. Дирижёр ловко скакал кузнечиком на маленькой трибуне, рискуя свалиться в зал, затем замирал, останавливая оркестр, и тыкал палочкой в Сильвию. Плечи её оживали, старинный Страдивариус описывал стремительный полукруг, и волшебная музыка волной обрушивалась в зал. За скрипичным концертом, в первом отделении, последовали «Гебриды», и затем дважды на бис высоко, виртуозно и призывно-торжествующе прозвучал сольный марш Мендельсона.

Концерт завершился и, по договорённости с Сильвией, я отправился в её уборную. Она распахнула дверь с самым восторженным выражением лица.

– Вы из Москва? – вскричала она. – Ваш подарок из Москва?

Я вручил ей образок.

– О, боже! Красота! Как её зовут? Кто она? – спросила Сильвия.

– Это иконка Казанской богоматери, покровительницы всея святой Руси...

Дверь открылась, и в уборную вошёл высокий, очень привлекательный молодой человек во фраке и с белыми лайковыми перчатками в руках. Он выглядел истинным денди.

– Эрик, кайк! Смотри!.. Хет бент Казан Маахд! Богоматерь!.. – восторженно закричала Сильвия.

Затем, немного смутившись, представила вошедшего.

– Это Эрик, мой бойфренд...

После некоторой паузы, видимо вспомнив, как говорят в России, Сильвия поправилась:

– Он мой друг. Кажется, он жених. Я для него играла марш Мендельсона. Но он ничего не понял.

Однако Эрик опустился на одно колено и торжественно извлёк из-за пазухи золотую бархатную коробочку.

– Дорогая, обожаемая Сильвия. Прошу тебя осчастливить меня. Окажи мне честь выйти за меня замуж. Наш гость из Москвы свидетель моих чувств к тебе.

Сильвия схватила иконку, поцеловала её и бросилась в объятья Эрика. Так я невольно стал свидетелем их счастья.

Мы вышли с Эриком на свежий воздух и, дождавшись Сильвию, отправились праздновать нежданную помолвку в старое кафе у собора святого Мартина, самого почитаемого святого в Утрехте, где просидели до трёх ночи, пока нас не выставили за дверь. Молодая пара ни за что не хотела отпускать меня, и мы отправились к отцу Сильвии, который, по её словам, должен быть рад принять нас в столь поздний час.

Отец её, королевский географ, жил в отшельническом уединении в маленьком, но уютном домике среди заповедного леса в Буннике, в географическом центре Голландии. До самого утра мы сидели, укутавшись в пледы, у костра, беседуя об истории страны, об окружающих местах, о том, как голландцы терпеливо и настойчиво создали эту землю, пядь за пядью отвоевав её у моря.

С восходом солнца Сильвия с Эриком уехали, оставив меня, ибо теперь её гостеприимный отец ни за что на свете не был согласен расстаться со мною, не ознакомив со всеми прелестями местного быта. Весь день нас посещали гости, это были разные люди, но все живо интересовались моей родиной. «Перестройка» и «Горбачёв» не сходили с их уст, и то были живой интерес и участие к нам, к «освобождённым» советским людям.

Тот день остался в памяти приятным воспоминанием. Над головами, громко крича, летали зелёные попугаи. Легенда гласит, что они сбежали на волю от контрабандистов, но голландская молодёжь свято верит, что это потомки попугая-паракита, сбежавшего из клетки гитариста Джими Хендрикса. Эти экзотические птицы привносили ощущение необычности и неизведанности. О, этот чудный мир, открывшийся новой гранью. Всю дорогу до Амстердама в моём сердце билась и металась волшебная скрипка Сильвии.

 

III.

В последующие годы я периодически наезжал в Голландию и следил за стремительной карьерой Сильвии, изредка бывая на её концертах и ещё реже – встречаясь с нею. В последний раз мне довелось увидеть её на сцене амстердамского Концертхебау, где она замечательно исполнила Стравинского с нашим дирижёром Кириллом Кондрашиным.

Это посещение было примечательным и тем, что концерт я смотрел в обществе бабки Сильвии, старомодной девяностопятилетней дамы. После концерта Сильвия живо интересовалась, как играют Стравинского в России, и играют ли вообще, поскольку раньше его замалчивали. А бабку волновал лишь один животрепещущий и важный вопрос: почему, будучи помолвленной уже пять лет, её внучка до сих пор не замужем?

– Доживу ли я, моя дорогая, до радостного мига, когда увижу правнуков? – гнула своё бабушка.

Вопрос был неприятен Сильвии. Она отмахивалась и отговаривалась тем, что Эрик занят, что пока у него не идёт дело, но всё уже устраивается, и в следующем году он намерен купить большой дом между Амстердамом и Утрехтом, где они устроят студию для записи музыки.

– Этого ты дождёшься, если проживёшь до ста двадцати пяти, – отрезала Сильвия. – Сначала мне следует сделать карьеру. Я должна завоевать весь мир...

Слова её не казались мне похвальбой, ведь Сильвия была воистину замечательной.

Следующие несколько лет я не был в Голландии, и отправиться туда я смог лишь летом девяноста восьмого. Уезжая, я зашёл к Анатолию Георгиевичу, овдовевшему, сильно сдавшему и потрёпанному постперестроечными бурями. Он снова вручил мне Казанскую богоматерь, в этот раз большую икону в золочёном окладе, попросив найти возможность провезти её и вручить Сильвии.

С трудом удалось мне вывезти икону. Таможенному служащему с рыбьим взглядом я долго безуспешно объяснял, что дорогая икона моя личная собственность, что вывожу её для своих личных нужд, что без неё я никуда не отправляюсь, что она всегда со мною, и днём, и ночью. Поначалу моя горячая речь перешла в усталый безнадёжный бубнёж, и, наконец, ему первому надоело, и он благословил меня на выезд, вписав в мою декларацию вывоз одного предмета искусства с обязательным обратным ввозом.

К разочарованию, я не смог найти следов Сильвии. Её телефоны молчали, а наведение справок и изучение музыкальной прессы не дали результатов. Пробыв в Амстердаме две недели, я оставил икону на хранение доверенному лицу. В Шереметьево мне пришлось соврать, что декларация то ли утеряна, то ли украдена, и на том дело закончилось.

Сразу по возвращению случился очередной кризис, который не пережил Анатолий Георгиевич. И через год, снова вылетая в Амстердам, я дал себе слово найти Сильвию, чего бы то ни стоило. Я должен оставить дела, разыскать её и отдать икону, как последнюю волю старого консерваторского профессора. Но тщетно я пытался найти какой-либо след скрипачки, её отца или кого-то знавшего её. Наверное, она вышла замуж, сменила имя и уехала в Америку, либо в Японию, Китай, Австралию, Бразилию или бог весть куда, иногда думал я, пока, наконец, мне не выпал счастливый случай.

Как-то раз я был на очередном светском приёме, на «высоком чае», где Эми представляла благородному обществу свою скрипичную школу. Улучшив момент, я подошёл к ней, но на вопрос о Сильвии она ответила глухим молчанием. Я не отставал, но Эми продолжала отнекиваться.

– Сильвия? Я ничего не знаю о ней. Нет-нет, я не знаю, не спрашивай...

В конце приёма я снова подошёл в ней.

– Эми, мне важно найти Сильвию. Помоги, чем можешь. Я прошу не для себя, я ищу не по своей прихоти. Мне обязательно надо передать подарок от её друзей. Они умерли. Я дал зарок найти Сильвию и отдать подарок, как их последнюю волю.

– Хорошо, я попробую что-нибудь сделать, – сжалилась она, и на том мы расстались.

Эми сдержала слово, и через три дня я получил короткое сообщение с номером телефона. Я тут же позвонил. Трубку подняли, но, не отвечая, напряжённо молчали в ожидании моего представления.

– Худемиддах, – поприветствовал я. – Мне нужна мифрау Сильвия де Ноорд. Я прибыл из Москвы, из России, и мне нужно с нею встретиться.

Ответом мне было напряжённое молчание.

– Вы извините, пожалуйста, но прошу вас помочь мне найти мифрау Сильвию, – не сдавался я. – Это очень и очень важно.

Наконец, после некоторого молчания, старый слабый, дребезжащий женский голос переспросил:

– Зачем тебе Сильвия?

– Мне надо передать подарок из Москвы.

– Кто ты? – спросил голос после долгого молчания.

Моя собеседница показалась мне очень старой, слабой и плохо слышавшей дамой, потому я был предельно терпелив. Я снова представился и повторил всё сначала.

После некоторого молчания она спросила:

– Что за подарок?

– Это икона. Это дорогая икона из Москвы. Икона из церкви, в которой была Сильвия. Икона – это освящённое изображение русских святых. Сильвия очень любила русские иконы. Как-то я привёз небольшую дешёвую иконку. А это настоящая, в окладе.

– Как её зовут?..

– Икону? Икона Казанской богоматери, покровительницы всея России.

– Казан Маахд?

Вдруг в этом старом, тусклом голосе проблеснуло что-то знакомое, что-то далёкое, но явно мною слышанное.

– Сильвия, дорогая Сильвия, это я! Ты вспомни меня. Где ты живёшь? Я сейчас же приеду.

Мне показалось, что собеседница всхлипнула. Затем, снова помолчав, она спросила:

– Когда можешь приехать?

– Сейчас! Сейчас же! Ты только скажи, куда! – закричал я.

– Сейчас не надо. Приезжай завтра в десять утра. Запиши адрес.

К удивлению, указанный дом был в двухстах метрах, и мне знаком тем, что на первом этаже находилось отделение полиции, куда меня несколько раз таскали для выяснения личности в рамках голландской борьбы с исламским терроризмом.

Утром я отправился к Сильвии, с иконой, большой коробкой шоколада и белыми розами, которые она так любила. Полицейский двор кишел муравейником, там собирались на очередную антитеррористическую операцию, из-за чего мне пришлось вернуться, пересечь канал и подойти к дому с другой стороны. Это заняло полчаса, и в половину одиннадцатого я позвонил в нужный домофон.

– Входи. Поднимись на второй этаж. Дверь в квартиру открыта, – приветствовал меня знакомый старушечий голос.

Я поднялся и вошёл в обычную тесную городскую квартиру с низкими потолками и драным линолеумом. В нос ударил резкий запах лекарств.

– Проходи сюда, сразу налево.

Дверь налево открыла передо мною жалкую полупустую комнату, единственным украшением которой были две скрипки на голой стене. Скрипки висели над большой кроватью, на которой на высоких подушках лежала очень толстая, оплывшая женщина с потухшими глазами и редкими бесцветными волосами. Боже, неужели это Сильвия?

То была она, ибо одну из скрипок я без сомнения признал. Страдивариус. Женщина молчала. Она бесстрастно смотрела на меня, ожидая моих слов.

– Сильвия, это ты! Я знаю, это ты. Но что, и как, и почему? Что случилось?..

Хозяйка по-прежнему молчала, не проявляя чувств.

– Посмотри на это, Сильвия. Из-за этой иконы я искал тебя. Анатолий Георгиевич умер. Это его последний подарок в память о Егорове, Эми и тебе. Анатолий Георгиевич с женой были чудесными людьми и много, часто рассказывали всем, абсолютно всем о том, как однажды выехали за границу, в первый раз, без денег, ради Егорова, и как они, старые заслуженные профессора музыки, не могли попасть на концерт, и как ты, молодая девочка, провела их в зал, как затем, после концерта, нашла их и отвезла в Амстердам. Они всегда говорили, что это был лучший миг их жизни – незнакомый, ничем не обязанный им человек исполнил то, что они не могли сделать сами. Потому я привёз тебе эту позолоченную икону. Поверь, это было непросто...

Я положил икону ей на грудь. Сильвия тихо заплакала. Долго, целых полчаса я сидел, держа её за руку. Наконец, переборов себя, она еле слышно произнесла:

– Казан Маахд...

– Сильвия, расскажи, что случилось?

– Ты помнишь, мы с Эриком собирались жениться?.. – сбиваясь, зашептала Сильвия. – Он нашёл красивый дом, и мы поехали посмотреть его... Мы были счастливы в тот день, всё нам нравилось. Поздно вечером мы отправились назад... Наверное, он слишком много выпил. Мы попали в аварию и убили двух человек...

– Боже мой! А Эрик, где он?

– Он умер. Его нет. Я пять лет одна.

– А отец? Где твой отец? Почему ты здесь, а не с ним?

– Он умер. У него были большие долги. Всё продали...

Заметив мой невольный взгляд, она добавила:

– Страдивариус тоже продали. Это муляж, мне сделали копию Страдивариуса. Всё продали... Ничего нет. Я лежу здесь одна... Три раза в день приходит ленивая сиделка, чтобы покормить меня. Раз в неделю делают уборку...

– А бабушка?

– Она умерла. Все умерли...

– А друзья? Три дня назад я видел Эми. Почему же она не приходит, ведь вы были очень близки?

– Друзья приходили, и мы плакали. Ведь так трудно представить... Я была молода, полна сил. Вся жизнь была впереди. Счастье впереди. Успех, любовь, семья, дети... И вдруг, в один миг, всему конец. Все умирают. Сразу. В один миг...

Сильвия снова начала плакать.

– И я обнаружила, что потеряла свою Казан Маахд. Бог наказал меня...

Не став ждать, когда она успокоится, я сначала вымыл до блеска окно, впустив в комнату солнечный свет, проветрил квартиру и выскоблил кухню. Сильвия смолкла и тихо, покорно следила за мной.

– Где же подруги, Сильвия? Почему ты заброшена?

– Я запретила им приходить, – ответила она, всхлипнув напоследок. – Я запретила им звонить. Запретила писать... Потому что каждый раз, видя их, я чувствовала себя ещё несчастней. И каждый раз, видя их, мне хотелось умереть... Раз за разом я проклинала себя за то, что умер Эрик, а я жива... Жива такая – беспомощная, безнадёжная. Я стала толстой, словно бочка. Я сама себе противна...

Помолчав, она выдохнула:

– Я бы не пустила и тебя. Но ты сказал, что привёз эту икону, и я не устояла. Твоя страна мне понравилась, и я даже хотела остаться в России. Я боролась с собою. Я знала точно, что оставшись в Москве, буду свободна и счастлива, но бедной, без денег... Какие деньги в России? Всё там так прекрасно, что душа готова была плакать от этой красоты. И всё там бедно, бедно так, что сердце разрывалось от беспомощности... И меня уговорили. Здесь меня ждали успех, признание, известность, слава. Впереди были концерты, гастроли, записи. Я не устояла, я вернулась домой, хоть Эми говорила, что это ошибка, что она также боролась с собою. Она просила меня не повторять её ошибки...

Слёзы снова ручьями хлынули из её глаз. Она выглядела ужасно. Всё во мне содрогалось при виде Сильвии. Но не от чувства неприязни к ней, к её отталкивающему виду, а от того, что я помнил, как прекрасна она была и как талантлива. Да, мир для неё перевернулся сразу, и безвозвратно. Прекрасная Сильвия, восхищавшая тысячи людей, желанная многими, лежит передо мною совершенно беспомощная, бесформенная, бесчувственная.

– Сильвия, не плачь. Я буду приходить каждый день. Я пишу книгу о музыке. Здесь поставлю стол и буду работать. Скажем, с десяти утра и до вечера.

– Нет! Не надо! Это убьёт меня. Я не могу видеть тебя. Я не могу видеть кого бы то ни было. Я живу среди мёртвых.

– Сильвия, ты должна кого-то видеть, с кем-то разговаривать, кроме своей ленивой сиделки. Это поддержит тебя.

– Мне никто не нужен. У меня всё есть. Вот кнопка вызова полиции. Это аларм. Когда невмоготу, я вызываю полицию. Они сразу приходят. Рассказывают свои новости. Об убийцах, проститутках, ворах, наркоманах. Вчера принесли цветы. Конфискат. Этого мне достаточно.

– Сильвия, ну о чём ты говоришь? Какой конфискат? Какие убийства?

– Ты со мною будешь говорить о музыке. О Чайковском, о Мендельсоне, о Бетховене. О любимом Моцарте. Я этого не желаю. Пусть полицейские рассказывают об убийцах. Меня это успокаивает. Я их сейчас вызову, и ты тоже послушаешь.

Она нажала на кнопку. За окном замигал красный огонёк, и сразу же раздались голоса и топот ног.

– Это Сильвия!.. Бежим быстрее...

Через минуту в комнату ввалилась пара полицейских офицеров – парень и девушка. Увидев меня, они вмиг наставили на меня пистолеты, но разобравшись, без малейшей тени раздражения оставили нас.

– Полиция! Спасибо за помощь Сильвии! Возьмите коробку конфет! – прокричал я вслед.

– О нет, нет! Спасибо! У нас есть конфискат!..

– Ты тоже уходи, – глухо произнесла Сильвия. – Скоро придёт сиделка. Время ланча. Больше не приходи. Забудь меня. Спасибо за икону. Она будет очень дорога мне. Прощай.

Попрощавшись, я вышел из комнаты. В моей голове был хаос. Ужас положения Сильвии медленно охватывал каждую мою клеточку. Я остановился в прихожей, чтобы перевести дух.

– Вернись! Вернись! Убей её!..

В замешательстве я вбежал в комнату.

– Сильвия, что с тобою? О чём ты?

– Муха! Смотри, в окно залетела муха! Ты не закрыл окно. Мухи терроризируют меня. Они садятся на лицо, и я не могу согнать их. Это проклятие.

Большая мохнатая чёрная муха не спеша кружилась над Сильвией, привлечённая запахом лекарств. Я смахнул её ладонью, и она забилась, зажужжала в сжатом кулаке.

– О боже! Раз, и муха поймана. А моя сиделка часами бегает за ней и всё переворачивает. Убей её!

Убить муху я не мог. Я выпустил её за окно и защёлкнул раму, тем снова перекрыв приток свежего воздуха.

– Мухи здесь потому, что из-за полицейского шума в округе нет ни попугаев, ни других птиц, – сказал я.

– Боже! Зелёные попугаи! Целую вечность не видела их...

Сильвия горько, в голос разрыдалась. Я видел, я чувствовал, что в этот миг она ненавидела меня. Поцеловав в лоб, я оставил её одну.

 

IV.

О, Мольер, чьё имя при жизни было проклинаемо. Тот, который был предан анафеме, оболган и позорно похоронен в неизвестном месте. Судьба твоя, жизнь истинного творца, была полна самых неожиданных и трагичных сюжетных поворотов. Тебя боялись, как огня, боялись потому, что под личиной безбожника-комедианта ты всегда излагал истину. Правду. Ту правду, которая остаётся правдой всегда, через века, вечно.

Правду? Я вспоминал всё, связанное с Сильвией. Что была она мне, чем, кем? Она давно умерла, и люди постарались забыть о ней, чтобы не было поводов укорять себя за то, что в невыносимо тяжёлые дни жизненной катастрофы, в часы одиночества и боли, оставили её одну. А ведь как начиналась её жизнь, какие были надежды...

В этот день неожиданно, нежданно-негаданно всё сошлось в единый логический ряд. И даже джинсовый король выглянул из суфлёрской будки, из которой он дёргал за верёвочки, передвигая марионеток на сцене своего кукольного театра. Когда-то я чурался его, изнеженного и утончённого с головы до ног, но со временем стал относить спокойно ко всем его причудам.

Тому поспособствовали две причины. Во-первых, в маленькой деревушке, имеющей счастье стать прибежищем его большого загородного дома, он главный налогоплательщик и благотворитель. По воскресеньям и в течение ежегодной ярмарки он заказывает оркестр бравых пожарников, с утра до полуночи наяривающих маршевую музыку, столь любимую в провинции.

– Вы любите его из подобострастия. Потому что он неприлично богатый, – подначил раз я местного трактирщика.

– Ну что ты, что ты! – вскричал тот. – Ты видишь эту ярмарку и толпы туристов, роющиеся в старых вещах? Весь этот антиквариат стоит один евро, и это привлекает тысячи людей. Ты знаешь, почему цена лишь один евро? Потому что наш благодетель доплачивает нам от четырёх до десяти евро за каждую проданную вещицу. Он никогда не проверяет правильность счётов, и потому мы его не обманываем. Мы уважаем друг друга. За одну ярмарочную неделю я зарабатываю больше, чем за остальной год...

Помимо этого, как-то раз случайно я оказался возле амстердамского дома короля, не зная о том. Я присел отдохнуть на набережную, опустив ноги в канал, и вдруг увидел приметный антикварный серебристый «Мерседес», стоявший неподалёку. Через некоторое время появился сам король и обошёл автомобиль, попинав колёса. Затем он скрылся и вывел из сарая велосипед, открыл багажник и втиснул в него двуногого друга. Он сел в кабину и попробовал завести «Мерседес». Тот не заводился. И тогда король откинул капот и покопался под ним, а затем полез под кузов. И торчащие из-под старенького автомобиля ступни джинсового короля как-то смирили меня с его причудами. Бог с ним, подумал я, у всех могут быть свои слабости...

Но была ещё одна сторона моего отношения к нему. Я вспомнил, как на одном из раутов король отозвал меня в сторону.

– Ты хочешь стать богатым и успешным в Голландии и жить в своё удовольствие? – спросил он.

– О чём вы? Вы же знаете, что я человек нормальный.

– Не о том я спрашиваю, – продолжил король. – Ты ведь знаешь русских музыкантов. Ведь тебе доступны русские базы, у тебя много знакомств по всей стране. Давай вместе откроем миру новые имена. Пусть на небосклоне мировой фортепианной музыки вспыхнут яркие звёзды. Ты ни о чём не пожалеешь. Ты будешь жить, как король, как я, и ты сможешь позволить себе любые причуды. Тебе нужно лишь одно – найти молодого талантливого, перспективного пианиста и убедить его перебраться в Голландию. Всё остальное я возьму на себя. Ты никогда не пожалеешь об этом.

– Молодых пианистов или пианисток?

– Разве женщины способны к фортепианной музыке? Назови хоть одну русскую пианистку, чьё имя не померкнет рядом с Рихтером!

– Нет, для меня это невозможно, – ответил я. – Ведь я знаю, что именно вы переписывались с Егоровым, встретили его в Италии и перевезли сюда.

– Да, я сделал его звездой, – спокойно ответил король.

– Он был звездой задолго до эмиграции. И даже до того, как выиграл Чайковского.

– Я сделал его всемирно известным. Я дал ему деньги. Я записал его музыку. Я был возле него день и ночь. Со мною Юрий стал счастливым.

– Нет, вы убили его.

– А что тебе до него? Юрий сам выбрал свою судьбу. Он выбрал свободу, и у нас, в Голландии, он стал свободным.

– Это неправда. Бежав из СССР, Егоров стал несвободен. Он нашёл здесь свой конец. Что мне до него? То, что Егоров учился в моей стране, в лучшей в мире школе с лучшими в мире педагогами. Где выросла сосна, там она красна...

– Ты говоришь, словно Бюро пропаганды, – высокомерно ответил король. – Рихтер знаменит и обеспечен вашим государством, а молодые, полные надежд пианисты страдают от стеснённости в средствах. Каждый из них не задумываясь готов уехать на Запад!

– Неужели каждый? Вы словно бы не слышали о Владимире Селивохине, блестящем пианисте, завоевавшем приз Бузони…

– Селивохин! – в глазах короля сверкнул огонёк. – Я запомнил его такое трудное имя!

– Да, Селивохин, – ответил я с ударением на третьем слоге. – Наверняка вы пытались оставить и его. Но оставшись, разве смог бы он составить изумительную программу Рахманинова?..

Сейчас я вспоминал тот разговор. Капелька за капелькой, камешек за камешком, узелок за узелком раскрывалась передо мной цепь закономерных случайностей. Люди умирают, погибают, уходят по каким-то объяснимым причинам, а при пристальном рассмотрении открывается иная, неприглядная картина. Большие таланты и необыкновенные личности теряются по чьей-то прихоти, будучи не в состоянии противиться циничному, холодному расчёту...

Эрик ждал меня в кафе «Станиславский» при входе в Стадсшоубург. Одет он был словно с иголочки. Он мог бы быть моделью любого модного агентства – высокий, стройный, с открытым лицом, обрамлённым светлыми вьющимися волосами. Но лицо его сейчас не было спокойным, в нём чувствовалось напряжение.

– Заказать выпивку? – спросил он.

– Водку. И выпьем молча.

Нам принесли по крошечному стаканчику. Я плеснул содержимое своего напёрстка в рот и попросил принести человеческую порцию.

– Что значит – человеческую? – спросила официантка.

– Он русский, – пояснил Эрик, морщась от своего напёрстка.

Официантка пожала плечами и принесла две стопки по сто грамм.

– Я пас, – отказался Эрик. – Боюсь, что упаду или засну. Выпивка не идёт мне на пользу.

Я молча опрокинул обе стопки, и мы встали из-за стола.

Места, купленные Эриком, были не ложей, а каким-то отделённым от зрительного зала полукруглым беломраморным пространством, выступающим из стены и обрамлённым помпезным мраморным же парапетом. Возможно, то было место для каких-то торжественных ваз, или пальм, или герольдов, или трубачей. Как бы то ни было, когда погас свет, наша «ложа» оказалась в луче прожектора. Мы торжественно восседали над головами партера, и актёры, ясно и чётко видевшие нас, поневоле обращались к нам со своими пламенными речами.

Этот Мольер был осовременен, и Тартюф был примечательным красавцем – не неопрятным старым ханжой, как принято у нас, а утончённым, прекрасно воспитанным денди в синем шёлковом фраке. Он был убийственно эффектен.

Мы же, тем временем, вели неторопливый диалог.

– Ты помнишь Сильвию, ты помнишь меня, Эрик, – тихо начал я. – Пятнадцать лет мелькнуло, как день...

– Для меня то были не годы, а века...

– Появилось столько новых имён, но ни одной скрипачки, как Сильвия... Разве что Янина, но в Сильвии было столько страсти, чувства, живости...

– Ненавижу скрипку... Ненавижу музыку... Всё ненавижу!..

– Она считала тебя погибшим, Эрик...

– Себя я ненавижу больше всего.

Эрик замолчал.

Зачем я пригласил его? Не для суда и не для казни. Там, в «Фестине», когда он увидел меня, вся его спесь мигом слетела. Или это не я его, а он пригласил меня? Мне показалась, что он хотел высказаться. Оправдаться?

Наверное, нет. Наверное, все эти годы он держал в себе то, что не мог открыть никому. Просто высказаться. Пусть говорит. Милую Сильвию не вернёшь.

– Ты знал, что случилось с Сильвией?

– Да, знал. Перелом позвоночника и полный паралич. Я испугался. Я потерял голову. Я позорно бежал... Я скрылся в Лимбурге, просидев там, словно крыса в норе, целых десять лет. Я знаю, что мне нет прощения, – с волнением, прерывающимся голосом ответил Эрик.

– Ты знал, что погибли люди?

– Я узнал это через несколько дней. Я считал, что всё кончено для меня. Я просто спрятался. Я словно бы скрылся, замкнулся в другом мире...

– Сильвии пришлось выплатить всё. У неё ничего не осталось. У неё забрали Страдивариуса. И, ты знаешь, до самого последнего дня, до самой последней минуты, она казнила себя за то, что ты, как ей казалось, погиб, а она осталась жива.

Эрик молчал. Ему нечего было ответить.

Между тем, со сцены к нам протягивал руки Тартюф, примеряющий свою очередную маску:

– Верь, брат мой! Я злодей, бесстыдный и лукавый Виновник всяких зол, источник всяких бед. Такого грешника ещё не видел свет...

– Боже! О чём он? – пробормотал Эрик.

Он обхватил руками голову, стараясь укрыться от слов и жгучего, безумного взгляда Тартюфа. Некоторое время Эрик сидел, раскачиваясь, словно бы размышляя, затем, словно во сне, еле слышно произнёс:

– Мы мчались в ночи по узкой дороге вдоль речки Ангстел, был туман. Она сказала, что любит меня, и всегда будет любить, что бы ни случилось. И поцеловала меня... И в этот момент мы столкнулись со встречным авто и вылетели в реку... Там узкая речка, метров двадцать в ширину и два в глубину... Мы вылетели в неё и воткнулись капотом в дно... Я словно бы отключился. Не помню, как и почему бежал...

Тут, перебив Эрика, громко взвыл Тартюф:

– О, пусть он говорит, и верьте вы ему!..

Мы оба вздрогнули. Эрик покрылся мертвенной бледностью.

– Что он сказал? – чуть слышно переспросил он.

– Господи, я будто услышал голос Мольера, – ответил я. – В момент, когда его тело бросали в общую могилу.

На сцене Тартюф рвал в клочья свой шёлковый фрак. Он смотрел прямо на нас, буравя своим, казалось, изрыгающим огонь взором.

– На деле, может быть, первейший я злодей?.. – зловеще отчеканил Тартюф.

– Нет, я больше не могу! Извините.

С грохотом опрокинув стул, Эрик стремглав выбежал из ложи.

Актёры и зал уставились на меня, сиявшего в луче прожектора словно святое явление. Оргон же смешался и, позабыв порядок роли, тряс за плечи зашедшегося в дьявольском смехе Тартюфа:

– Мой драгоценный брат!.. Ну, бессердечный лжец, Ты не раскаялся? Молчать!.. Мерзавец!..

Спектакль скомкался и пошёл по кривой наклонной. В зале засмеялись, засвистели и затопали. Я поспешил выйти, опустив за собою тяжёлую портьеру необыкновенной ложи, в которой стал невольным соучастником мольеровой драмы.

 

V.

Выйдя из Стадсшоубурга, я заглянул в «Станиславский», чтобы хлопнуть ещё сто грамм. На террасе кафе сидели Верочка и Карлина, потягивая вино и негромко промывая косточки прохожим.

– Как рад вас видеть! – воскликнул я, стараясь изобразить неподдельную радость. – Вы опоздали на спектакль?

– Мы? На Мольера? – возмутилась Верочка. – О чём ты?

– Лучше расскажи, как нашёл нашего героя, – заговорщицки подмигнув, выдохнула Карлина.

– Он был вызывающе хорош. В сверкающем голубом фраке.

– Как? Неужели в голубом? Слушай, Карлина, пожалуй, принцесса не устоит...

– Пожалуй, да... Ах, как изобретателен наш Альфонс! – фыркнула Карлина, закатив глаза.

– Позвольте, я вовсе не об Эрике. Это Тартюф был в голубом.

– Противный Тартюф? Не может быть! – закричала Верочка.

Я рассмеялся от её слов.

– А под фраком было белоснежное шёлковое бельё. Ведь он раздевался.

– Верочка, какие же мы дуры, – затараторила «шпионка» Карлина. ­– Мы много потеряли, нам следовало пойти...

– Почему же ты не предупредил, что ожидается эпатаж? – ткнула меня в бок пальцем Верочка.

– Извините, дорогие дамы, но этого я не ожидал. Ведь я рассчитывал увидеть Мольера, а не цирк.

– Нет, вы, русские, не понимаете сути театра... – рассмеялась Верочка. – Вы слишком умная нация!

– Признайся, дорогой, что ожидал увидеть Тартюфа в пыльном мятом сюртуке, – хихикнула Карлина.

– Да. Я так соскучился по Мольеру и рассчитывал на хорошую актёрскую игру.

– Ты безнадёжно отстал от жизни. Хорошая актёрская игра не наполнит кассу.

– Да уж, что и говорить. Сегодня невиданный аншлаг, и Эрик с трудом смог взять какие-то места, прилепленные к стене, словно птичье гнездо.

– Вот видишь, Карлина! Бьюсь об заклад, что Тартюф гомосексуалист или наркоман! – закричала Верочка.

– Тартюф?.. – от удивления я чуть не проглотил десертную ложечку.

– Нет, дорогой, я имею в виду актёра. Ведь иначе у Мольера не будет успеха.

– Извините, Верочка, но какое отношение это имеет к Тартюфу?

– К Тартюфу никакого. Но к успеху постановки – да. Всегда нужна какая-то перчинка, или театр банкрот.

Карлина встала и медленно обошла столик, сгорбившись и прихрамывая.

– У вас в Москве, конечно же, скучный старый академизм. Ни ярких красок, ни чертовщины, – поддела она меня.

– Боже, как я хохотала, когда у нас выступал английский мальчишка! – вскричала Верочка. – Ты помнишь, Карлина, того «анфан террибля» классической скрипки? Он был очень мил. Вспомни, ведь мы смотрели всей компанией, а затем король поил его клико. Этот парень с пурпурным хохолком выхлестал весь ящик.

Я промолчал о том, что тоже пил клико с тем скрипачом...

Я жил в двух шагах от Концертхебау, что было удобно – всегда был в курсе музыкальных событий, а в перерыве концерта успевал зайти домой, чтобы выпить чашку кофе и проверить почту. Прошлым летом, ранним утром, мне позвонил концертмейстер Мариинского театра. Звонок из России был дорогим, и потому я встревожился.

– Что стряслось? Что у вас? Неужели наконец-то сняли Валерия Абисаловича?..

– Не у нас, а у вас мировое событие, – ответил он. – Вечером в Концертхебау играет Найк Кеннетс. Ты слышал о нём?

– Да, о нём здесь много говорят. И всё обклеено его портретами. Парень выглядит столь странно, что я зажмуриваю глаза, проходя мимо афиш.

– Найк – Бог. Он мой кумир. Ему всё можно. Прошу тебя, сходи и возьми для меня его автограф.

– Как я получу автограф? Самый дешёвый входной на него стоит восемьдесят пять евро. Только что по телевизору было объявление: «Сегодня вечером в Концертхебау мировая скрипичная звезда Найк Кеннетс. Билеты от восьмидесяти пяти евро. Все билеты проданы».

– Будь другом, сходи на Найка и попроси автограф! Придумай, как его найти! Сочтёмся!..

Я пошёл в кассу зала. На входе стояли несколько приличных джентльменов, не перекупщиков, как принято у нас, а наоборот страдальцев, молча и преданно взиравших на редких посетителей в мизерной надежде на возврат билетика. В кассе билетов не было – все давно и сразу расхватали. Потому из кассы я отправился в магазинчик музыкальных раритетов на Утрешской улице, где раскопал редкий японский компакт Кеннетса на лейбле «Сони Мюзик».

За полчаса до концерта подошёл к чёрному входу Концерхебау, где, как всегда, мне повезло – там я столкнулся с дирижёром Мареком Янсенсом, которого не раз слушал дома. Заметив меня, он приветливо помахал рукой.

– Где звучит прекрасная музыка, там всегда русские... Вы ждёте меня?

– Нет, маэстро. Меня попросили взять автограф у Найка Кеннетса. Видимо, это большая звезда.

– Найк звездище, а не звезда. Оркестр репетировал в экстазе от его смычка. Заходим, вам пора занять своё место, пока никто не захватил его.

– Входного нет! Мне позвонили сегодня утром. А в кассе давно шаром покати.

– Пойдём-пойдём. Ничего страшного. Нас ждёт праздник, который нельзя пропустить.

Янсенс провёл меня в зал, где передал в руки пожилой консьержки, заботливо усадившей меня в третьем ряду партера. Едва я устроился, как мне на колени упала белая роза. Я поднял голову. С балкона мне махали старые дамы, завсегдатаи Концертхебау.

– Ты тоже здесь? – кричали они. – Хорошее место!.. Для важных гостей!.. После концерта встречаемся в кафе!..

Эти дамы на концерте были признаком высокого уровня гастролёра. Раз в неделю они поочерёдно устраивали у себя музыкальные салоны, которые я изредка посещал. Потому я помахал им цветком и обратил внимание на сцену, на которой появился Янсенс.

– Дамы и господа, добрый вечер, – обратился он к залу. – Я не буду представлять нашего гостя, потому что он выступал в этом зале и хорошо известен и любим и вами, и всем миром. Хочу лишь отметить, что Найк решил предложить вашему вниманию редко исполняемую программу – собранные вместе камерные произведения Джордже Энеску, Золтана Кодая и Белы Бартока, чрезвычайно непростые для исполнения, но живо раскрывающие причудливый славянский колорит...

Партер встретил Кеннетса напряжённым, но доброжелательным молчанием, а галёрка одобрительным гулом, хлопками и вскрикиваниями.

Вид мировой звезды контрастировал с элегантным костюмом Янсенса и строгим облачением оркестрантов. Опухшее лицо с многодневной щетиной, серьга в ухе и вызывающий ирокез на макушке, чёрная кожаная рокерская куртка со свисающими сверкающими цепями, чёрные перчатки без пальцев, зелёные камуфляжные штаны и грубые армейские ботинки – всё выдавало в нём дерзкого панка, плюющего на правила и приличия хорошего тона. Но внешность, вызывающая грубость и топорность движений гостя растворились, позабылись, лишь только он приник к скрипке. В зале раздавались невольные возгласы.

– Уникум... Бог... Невероятный...

Глаза музыканта были закрыты, лицо было бесстрастным, но скрипка говорила, журчала и вздыхала – не о том, что переживал сейчас исполнитель, но она словно жила своей отдельной, особой неземной жизнью. Эта скрипка захватила и убаюкала зал, и сердца бились в унисон.

На второе отделение Найк вышел с красным лицом и чуть пошатываясь. Было заметно, что он приложился к некоему сосуду, но теперь зал встретил его с одобрительным гулом, а оркестр терпеливо стоял на ногах, дружно постукивая смычками в ожидании, когда необыкновенный гость будет готов продолжить колдовство. И оно последовало. Румынские и венгерские напевы тёплыми струями вливались в кровь холодных голландцев, оживляя новые, неведомые чувства...

Когда концерт закончился, то я не стал ждать окончания шквала оваций, а выбрался в холл, через который выходили музыканты. Шумно обсуждая выступление, оркестранты расходились по домам. Некоторые из них были мне знакомы, и, завидев меня, они показывали большой палец, выражая свой восторг. Прошёл маэстро Янсенс, все уже ушли, а я всё ждал.

Наконец, появился расхристанный Найк, в куртке нараспашку, со скрипкой в одной руке и початой бутылкой шампанского в другой. Пурпурный ирокез делал его похожим на задиристого петуха, а грохочущими по паркету башмаками он напоминал неуклюжего слона.

– Найк, спасибо за чудеснейший концерт. Вы не могли бы сделать одолжение, надписав автограф?

Кеннетс поставил на пол скрипичный кофр и бутылку, и я передал ему ручку и раскрытый буклет компакта.

– Как тебя зовут? – спросил скрипач.

– Это не мне, а моему другу. Он музыкант и ваш фанат. Подпишите Александру.

– Музыканту? Что же он играет? Рок? Хотелось бы послушать гитарные запилы из России.

– Нет, он скрипач в Мариинском оркестре. Концертмейстер вторых скрипок.

– В Мариинском? Что это за оркестр? Из провинции?

– Это оркестр при Киров-балете.

– А, так это у маэстро Гергиева! Значит ты из Санкт-Петербурга?

– Нет, это мой друг – ваш фанат – из Санкт-Петербурга, а я из Москвы.

– Из Москвы? А какой там лучший концертный зал?

– Зал консерватории.

– Зал Чайковского? Я люблю Чайковского.

– Нет, зал Чайковского это городской, для больших концертов, куда ломятся бонзы и чинуши. А музыканты любят консерваторию. Там старая сцена, настоящая, на ней теплый и живой звук. Если поедете в Москву, то требуйте консерваторию. Там вас встретят истинные фанаты.

– Отлично. Я приеду и выступлю, если меня ждут русские фанаты. Ведь у вас нет скрипачей в цепях...

Найк загремел цепями, притопнул армейским башмаком, расписался в буклетике компакта, а затем стал листать его.

– Что за странный релиз? С непонятными значками... Никогда такого не видел.

– Это японский «бутлег». Сами знаете, какие японцы ненормальные. Вы там бог. Оформление в безумном азиатском стиле, а качество записи волшебное, умопомрачительное. Диск звенит, словно хрусталь, и если его отправить в космос, то лунатики и марсиане признают в вас родного инопланетянина. И я специально раскрыл на страничке с «Таис».

– Да-да, «Таис»... Спасибо. С нею я взял все мыслимые призы. Красота. Это шик! «Таис» и иероглифы! В этом есть нечто самурайское. Это будто харакири. Подари мне диск!

– Пожалуйста, заберите диск, а буклет нет. Он подписан, и я отвезу его другу.

– Нет-нет, тогда не стоит, спасибо. Без буклета диск не будет иметь цены.

Из кармана куртки Найк достал и с шумом откупорил бутылку шампанского, облив обоих шипучей пеной.

– Хлебнём клико за японских самураев и твоего друга из Гергиев-оркестра!

Кеннетс сунул мне бутылку и поднял с пола свою. Мы отхлебнули, и я закашлялся от ударившего в нос газа.

– Ты знаешь голландских скрипачей? – спросил Найк. – Слышал хорошие скрипки, после которых не тянет сделать харакири?

– Признаться, Найк, я был знаком с удивительной скрипачкой, от которой меня не передёргивало. Она всех завораживала так же, как вы. Её звали Сильвия де Ноорд.

– Почему звали? Она выскочила за арабского принца, который упрятал её в гареме? Или сделала харакири?

– Она просто умерла.

– Сильвия, Сильвия, Сильвия... – забормотал Кеннетс. – Нет, не помню о такой.

– Её давно забыли. Публика быстро забывает былых кумиров. Лишь только на афише появится новое, свежее имя, то прощай слава. Денежная река сразу меняет русло, а публика безвольно дрейфует по течению.

– Сильвия, Сильвия... – продолжал бубнить Кеннетс.

– Она играла «Таис» не хуже вас. Или даже лучше, по-женски.

– Я вспомнил! Вспомнил! – вдруг закричал Найк. – Ведь ты же слышал голландский «Фокус»?

– Конечно, помню, Найк. Разве можно забыть «Хокус-Покус», «Месть Бетховена», Гайдна, Брамса и Чайковского... Ребята славно почудили. Не зря их прозвали «Старыми голландскими мастерами рока».

– Эти старые мастера играли «Сильвию»! Боже, боже, какие в ней были буйные гитарные запилы Яна Аккермана!.. Невообразимое рок-барокко! Такие были риффовые переливы! Меня пробило до печёнок!

– Так ведь они имели сильную, отшлифованную консерваторскую школу, помноженную на романтический юношеский запал и философию изысканного нигилизма. В отличие от лондонских недоучек. Как раз «Сильвия» была самой лиричной, искренней и утончённой пьесой «Фокуса» с переливами гитары и органа, без кривляния и эпатажа, свойственных британским группам, в подражании которым их подозревали.

– Да, ты прав. В «Сильвии» звучала душа. И не душа отдельных музыкантов, великолепных исполнителей Аккермана – Ван Леера – Рюйтера – Ван дер Линдена, а это было большое, огромное, вселенского масштаба чувство. Я бы наиграл барочные перепевы с Аккерманом: он пилил бы «Сильвию» на Гибсоне, а я бы вклинил Сен-Санса на Страдивариусе вместо вокальных подвываний. Затем наоборот... Снова и снова, пока мы не растворились бы в вечности. О, эта Сильвия!.. Давай-ка, выпьем за твою Сильвию и этих странных голландских ребят...

– Эту вещицу они взяли из несостоявшегося спектакля.

– Неужели по Жерару де Нервалю?

– Этого я не знаю, Найк.

– Ты же читал Нерваля? Помнишь его гениальную фразочку? «Иллюзии лопаются, точно кожура на зрелом плоде, а плод – это опытность. Она горчит, но в самой её терпкости сокрыта целительная сила...».

– Стихи его не хуже, Найк. Читал такие:

Моя единственная звезда – это смерть,

И моя украшенная звёздами лютня

Несёт чёрное солнце Меланхолии...

– Это из «Несчастного»! Слушай!

Я из мрака – вдовец – неутешный,

Принц Аквитанский из разрушенной башни,

Моя единственная звезда – это смерть,

и моя украшенная звёздами лютня

Несёт чёрное солнце Меланхолии…

– Сонет «Эль десдичадо», или «Несчастный»…

– Слушай, дружище, ты играешь на скрипке? Ты должен играть, потому что думаешь, как я.

– Нет, Найк, не играю. Мне жалко слух окружающих.

– Вот-вот! Мне всегда хочется ввернуть что-то этакое, что взорвёт их мозг, и тогда я, как слон в посудной лавке.

Найк затопал башмачищами и загремел цепями, а затем положил руку мне на плечо.

– Но бывают моменты, когда всё это уходит, когда мелочное стирается, когда растворяешься в музыке, в другом мире, в ином измерении…

– О, да вы поэт, Найк. Пожалуй, подпишите-ка автограф и мне.

– Слушай, друг, а давай сейчас напьёмся как свиньи? Говорят, что в Амстердаме это не сложно.

– Скрипку надо оставить у меня. Я живу за углом…

Мы снова приложились к клико, и снова мне сильно шибануло в нос. В этот миг в холл вбежала встревоженная молодая дамочка.

– Найк, где же ты ходишь? Я скачу галопом по Концертхебау, сбилась с ног в поисках тебя!..

– Я жду тебя здесь, дорогая... Это моя подруга и агент, – представил её Кеннетс.

– И ты снова пьёшь. А ведь утром мы летим в Бухарест!..

– Я не лечу в Бухарест. Мы сейчас мчимся в аэропорт и летим в Москву.

– В Москву? Боже мой! Как это – в Москву? И с кем ты летишь, Найк?

– Ты, я и мой новый друг. Он говорит, что меня ждут фанаты.

– Но ведь у нас контракт! – закричала подруга. – Тебя ждут на телевидении в Бухаресте. У нас съёмка. Мы не можем лететь в Москву!..

– Если не хочешь в Москву, то оставайся. Или лети в Бухарест одна и дай интервью обо мне...

– Найк, ты с ума сошёл. И, пожалуйста, хватит пить! Немедленно отдай клико другу!..

Подруга начала оттирать меня от своего подопечного, и я понимал все трудности жизни с капризной звездой, витающей в космических скрипичных высях, среди лунатиков и марсиан.

– Найк, она права. Отправляйтесь в отель и отдохните, а я заеду утром, и мы вместе помчимся в Схипхол.

– Послушай, что сказал твой друг, Найк. Идём в отель. В Москву полетим утром, не сейчас.

Кеннетс поставил на пол бутылку и начал распаковывать скрипку.

– Хорошо, идём в отель. Но сначала я сыграю, – сказал он. – Давно не играл «Таис», а фанаты ждут именно её. Ты только посмотри, как японцы разрисовали буклет. Их безумие заряжает меня. Я готов для харакири.

– Бог мой, Найк! Только не «Таис»! Ты перебудишь округу! – взмолилась подруга. – Сейчас опять сбежится тысячная толпа!..

– Мы соберём мелочь на самолёт в оба конца, – не обращал на неё внимания скрипач.

– Найк, она права. Уже поздно для «Таис». Ведь люди сбегутся и затем не смогут спать. Вы идите в отель, а я приду утром и послушаю.

– Хорошо, друг. В номере стоит «Стейнвей». Ты играешь на рояле?

– Только «Два весёлых гуся», но остальное смогу на чём-нибудь пробарабанить.

Ногтем я отбил «Гусей» по стеклу бутылки, и Кеннетс весело хмыкнул.

– Знаю этот мотивчик. Утром мы устроим кошачий концерт...

Тогда я не пошёл домой, а сел на траву лицом к Концертхебау посреди большого Музейного поля. Старое строгое здание сияло и переливалось в свете уличного освещения. С фасада на меня смотрел большой портрет Кеннетса – с дерзко и непокорно вздыбленным ирокезом, но чистым и ясным лицом.

Я отхлёбывал из горлышка клико и вспоминал, как когда-то здесь играла Сильвия, и точно так же фасад был украшен её портретом под яркой хлёсткой шапкой «Звезда грядущего времени!». То был рецитал французской школы, и начала Сильвия с «Таис» и «Поэмы» Шоссона, а во втором отделении исполнила бельгийцев Вьётана, Изаи и Корто. Так же, как сегодня, у слушателей невольно выступали слёзы и так же в зале слышались невольные возгласы:

– Уникум... Божество... Невероятная...

Точно так же её прекрасные глаза были закрыты, лицо бесстрастно, но Страдивариус говорил, журчал и вздыхал – не о том, что переживала Сильвия, но старинный инструмент словно бы жил своей, неземной жизнью, и сердца вокруг бились в едином ритме... Начав с «Таис», ею же Сильвия закончила концерт – этого просил и требовал зал, не желавший расходиться, не услышав ещё раз волшебство смычка.

За моей спиной на другом конце тёмного поля разливался разноцветной ночной иллюминацией Райксмузей, только что открывшийся после десятилетней реставрации. В долгожданный день толпы туристов хлынули в зал Рембрандта, а я, пересилив желание присоединиться к ним, отправился бродить по другим залам старых мастеров Золотого века, ища небольшой натюрморт «Тщеславие», открытый мне бабкой Сильвии.

Пятнадцать лет назад перед концертом Сильвии мы договорились с её бабкой встретиться в музее.

– Прекрасный случай ещё раз увидеть «Ночной дозор», – заметил я на входе.

– Если не возражаете, молодой человек, то мы посмотрим иную картину, оставив Рембрандта на следующий раз, – ответила она. – Ведь он от вас не уйдёт, а для меня есть более волнующие сюжеты...

– Проведите нас к «Тщеславию», – обратилась она к служащей.

Девушка в униформе, взглянув на мою строгую спутницу, облачённую в старомодное длинное в пол чёрное платье с белым брабантским кружевным воротничком-пелериной, не осмелилась просто указать направление к нужному залу, как принято в музеях, а провела нас к небольшой картине в затемнённом углу дальнего зала.

– В каком году написана работа? – спросил я.

– В углу картины указан 1660 год, – ответила служащая.

– А в какие годы жил художник?

– Один момент. Я уточню.

Служащая отошла к висевшему на стене у входа в зал интерфону.

Небольшой натюрморт был работы художника, помеченного как Н.Л. Пескьер – имя собственное автора осталось скрытым временем. Это был «ванитас», напоминающий о краткосрочности и тщетности бытия, со старинной скрипкой, раскрытым нотным клавиром и толстым фолиантом в кожаном переплёте, со смятым письмом, перемотанным шёлковой лентой с печатью, чернильницей с пером, песочными часами, освещёнными тлеющей масляной лампой. Центром композиции был череп, а уголок червовой карты раскрывал тайну сюжета, виною которому была любовь.

– К сожалению, о самом художнике нет точных данных, – наконец подошла к нам служащая. – Он родился во французском Ардеше, скорее всего в 1660 году, и занимался живописью в Амстердаме и Лейдене, оставив несколько натюрмортов «ванитас», подписанных и датированных 1659, 1660 и 1661 годами. Самым поразительным элементом его работ является неизвестный состав краски, предотвращающий изменение цвета предметов, избранных художником для передачи скоротечности жизни...

– Обратите внимание на скрипку, молодой человек, – заметила моя спутница. – Она старинная итальянская, какие мастерили задолго до Страдивариуса. Именно для такого инструмента писал музыку Свейлинк. Ведь вы знаете Свейлинка?

– Концертами Свейлинка развлекали царя Петра в его первый приезд, – заметил я.

– То была неспешная музыка, словно беседа с небесами.

– И в игре Сильвии чувствуется неземное, словно бы общение с иными мирами.

– Ныне иная музыка, молодой человек. А тогда музыкант говорил с богом, раскрывал душу, исповедовался... Люди Возрождения верили в возвышенное и вечное, и музыка считалась откровением... Играть могли единицы. А сейчас играют все, и при этом пишут: «посвящение»... Техничнее играют, но бездонная пропасть в сути...

Над Концертхебау ярко сияли звёзды. Одна из них была Сильвией, звездой грядущего времени. Я совсем недолго знал её, и для меня она осталась возвышенным воспоминанием, отлетевшим в вечность...

 

VI.

– А где же наш друг? – вернул меня на землю голос Верочки.

– Тартюф?

– Нет, совсем не Тартюф, а наш общий друг.

– Эрик? Ему стало плохо, и он ушёл. Кажется, ему не понравились ужимки и крики.

– Скажите, пожалуйста, какой он чувствительный. А ведь Эрик совсем не ты, – подмигнула мне Карлина.

– Что значит, он не как я?

– Скажи, почему ты до сих пор не женат?

– Я? У меня есть подруга. Довольно симпатичная голландка французских кровей.

– Состоятельная?

– Наверное. Но точно не знаю.

– Верочка, ты посмотри на него. Он не знает!

– Она художник, Карлина. С ней неуместно говорить о состоянии.

– А, богема! – засмеялась Верочка. – Ну тогда не стоит выяснять её доходы...

– Она дочь академика искусств... В комнате, где я пишу, висит большой Ян Стейн. Ещё у неё есть Рембрандт, который как национальное достояние выставлен в Райксмузее. Наверное, музей немало платит ей за это.

– Вот как? Тогда почему не женишься? – округлила глаза Верочка.

– Но зачем? Нам и так хорошо.

– Карлина, ты полюбуйся на него!.. Он не понимает. Ты должен сейчас же идти к ней и поселиться в лучшей комнате. Скажи, что отныне живёшь здесь.

– Вы шутите. Мне это не нужно.

– Вот потому ты не он, – резюмировала Карлина. – Бедняжка.

– Увы, таким уродился, – не сдавался я.

– Но каков наш Эрик! Дорогая, представь его в небесно-голубом фраке.

– Пожалуй, я не устояла бы... Он был бы в сто раз шикарнее блондинчика Фреда.

– И отдала бы всё, что есть?

– Пожалуй, да... Ах, но зато как ты будешь завидовать мне, – смеялась Карлина.

Я слушал щебет этих милых болтушек, временами вставляя словечко-другое. Мы угостились фисташковым мороженым, и затем я начал собираться.

– Приходи в «Фестину», не забывай нас, – обняла меня Верочка. – Мы научим тебя жить...

– Мы поставим тебя в пару с Эриком. Пусть он загоняет тебя на корте и вразумит, что делать с дочкой академика, – похлопала меня по плечу Карлина.

– Кстати, кто такая... – начала было Верочка, но подруга перебила её.

– Вот-вот, я подумала о том же. Нам не даёт покоя вопрос – кто такая Сильвия?

– Сильвия? То был простенький любительский спектакль, в котором Эрик исполнял главную роль. Я случайно видел его. Давно, лет пятнадцать назад.

– И конечно же, он был влюблён в Сильвию? – спросила Верочка.

– Герой или Эрик?

– Оба! – отрезала Карлина.

– То была инсценировка, вернее, попытка инсценировки романтической повести Де Нерваля, где герой разрывается между утончённой актрисой Адриенной и искренней пастушкой Сильвией.

– И, естественно, женится на актриске.

– Совсем нет. Адриенна умерла в монастыре.

– Карлина, ты что-нибудь поняла? – вскричала Верочка. – Что за бред? Отчего она умерла? Неужели пастушка отравила актрису? Но ведь это сложная интрига.

– Как она попала за кулисы? – перебила её Карлина. – Или же отравила в монастыре? Но ведь туда тоже не просто пробраться!

– Это не бред и не интрига, а искусство. Это стиль «искусство ради искусства». Повесть живёт в нескольких измерениях. В реальности, в прошлом и в искусстве. А как чудно она начинается, сразу создавая настроение и выстраивая мир! Послушайте:

«Я вышел из театра, где каждый вечер появлялся в ложе на авансцене, как и приличествует истинному воздыхателю. Порою зал был битком набит, порою почти пуст. Но меня ничуть не трогало, сидит ли в партере лишь горсточка деланно оживлённых любителей, а в ложах красуются только чепцы да вышедшие из моды платья, или кругом теснится взволнованная, воодушевленная толпа, и все ярусы блистают цветистыми туалетами, драгоценными камнями, счастливыми лицами. Впрочем, зрелище на подмостках задевало меня не больше, пока во второй или третьей сцене какого-нибудь тогдашнего скучнейшего шедевра не появлялась та, чьи черты были мне так знакомы, и не озаряла пустыню, не вселяла жизнь в эти бесплотные до тех пор тени единым своим вздохом, единым взглядом»...

Верочка покрутила пальцем у виска.

– Это роль Эрика? – спросила Карлина.

– Да, так он начал.

– Каков красавчик! По нему ведь этого не скажешь, что он умный, – вставила Верочка. – О чём ты будешь говорить с ним, Карлина?

– Не волнуйся, дорогая, о чём-нибудь поболтаю. Меня больше волнует, что случилось с Сильвией. Они поженились?

– С Сильвией? Она умерла, – невольно вырвалось у меня.

– Это уже интересно. Верочка, поищи книгу.

– А в повести есть что-то этакое?

– Что значит этакое?

– Ну... Какая-то перчинка.

– Я не знаю, о чём вы спрашиваете. Де Нерваль был одним из зачинателей литературного эротизма...

– Ах, вот как! – радостно в голос воскликнули подружки.

– Но я ничего этакого не нашёл. Меня мучает совсем иное. Временами я вспоминаю песню Сильвии:

О ангелы, ваш легион

Да снидёт во глубь чистилища!..

– Какая-то чушь. А что-нибудь этакое мы обязательно найдём, – заключила Верочка.

– Мы сейчас же пройдёмся по книжным шопам...

– Как зовут автора? – уточнила Карлина.

– Жерар де Нерваль. Французский классик. Повесть «Сильвия». Недостижимый эталон поэтической прозы. Искусство ради искусства.

– Классик! Искусство ради искусства! Боже-боже, какая же скучная скучища... – воскликнула Верочка. – Классики умирают в глубокой старости в своей постели с ночным колпаком на голове и с пригоршней горьких пилюль в иссохшей дрожащей руке...

– Это было время романтизма, Верочка. Тогда писали о чувствах, о предназначении в жизни, о смерти. И многие уходили рано, потому что жили так, как писали. Сам Де Нерваль выбрасывался в окно из-за неразделённой любви к актрисе и закончил жизнь в сорок шесть, скитаясь по психушкам...

– Ах, как забавно и мило, – выдохнула Карлина. – С психами совсем-совсем не скучно. Он так и умер в психушке?

– Де Нерваль несколько раз попадал туда, когда писал «Сильвию». Но умер по-другому. Он повесился на улице Старого фонаря.

– Ого! Нет-нет, Карлина, такие нам психи не нужны. Я не позволю тебе читать такую дрянь. Ведь свихнёшься!..

Почувствовав, что начинаю свихиваться, я попрощался и вышел на площадь, где вдохнул полной грудью.

Террасы кафе были полны народу, тут и там кучками тусовалась молодёжь, повсюду сновали толпы туристов, освещая вспышками побитые временем примечательности. Чуть потолкавшись, я пересёк площадь и вышел в Фондельпарк.

Над головой в темноте громко и сварливо трещали попугаи, и я не гнал прочь воспоминания давних дней. Жизнь шла своим чередом. Имя Сильвии де Ноорд кануло в лету, и афиши Концертхебау пестрели плакатами с Яниной Янсен, а ей в спину дышало совсем юное восходящее голландское чудо Ноа Вильдсхют...

Я вспомнил Егорова и Селивохина, этих гениев современности. Я вспомнил, с каким священным трепетом отзывались консерваторские о первом из двух. Он был иным, не из нашего мира, говорили они. Он бы у нас не выжил…

Я вспомнил, с каким упоением писали «Огонёк», «Советская культура» и «Советский композитор» о громком триумфе юного Владимира Селивохина в итальянском Больцано, не упоминая о чрезвычайном, невероятном происшествии на конкурсе, когда во время выступления в третьем туре в него стреляли через окно. Пуля попала в рояль, и отлетевшая щепка вонзилась пианисту в щёку, но тот не заметил этого, не почувствовал, не вздрогнул – он был погружён в музыку. Лишь на овациях зал увидел окровавленное лицо.

Стрелял ли в Селивохина мой знакомец джинсовый король? Который лапочка, которому всё дозволено. О ангелы, ваш легион да снидёт во глубь чистилища!

По дорожкам Фондельпарка бежали молодые и пожилые амстердамцы, отдавая дань новой моде на здоровый образ жизни. Ни единый лучик света не пробивался сквозь высокую ограду из «Фестины». Члены клуба были сейчас на раутах, встречах и концертах.

В утренних известиях короткой строкой прошла новость о том, что дорогой спортивный автомобиль на огромной скорости не вписался в поворот и упал в речку Ангстел.

Я знаю то место – там остановилась жизнь Сильвии.

2018 г., Санкт-Петербург