Евгений РАЗУМОВ 
Евгений РАЗУМОВ
ЧЕМОДАНОВ И ДРУГИЕ
Рассказ
Колька Павлов
Лето в Костроме начиналось, когда в наш город приезжал Колька Павлов. По крайней мере – для меня.
Это могло произойти и шестого июня, и двенадцатого. Нет, даже тринадцатого. Главное – это происходило. А по-другому и быть не могло.
Колька с отцом, матерью и младшей сестрой Катькой жил в Ленинграде. Чаще всего они всей семьей приезжали к нам в город на поезде. Но у них была ещё и своя машина. Машину, наверное, берегли, потому что в Костроме она появлялась редко.
Летали ли до приезда Кольки у нас в городе бабочки?.. Конечно, летали! Вовсю летали и первые серьёзные жуки – майские. Но даже с ними лето ещё не начиналось. И глаза у тех жуков были какие-то грустные. Я брал спичечный коробок, сажал туда пойманного с помощью кепки жука и вместе с ним грустил.
И вдруг... Вдруг от соседей по дому я узнавал, что «приехали Павловы».
Сразу же броситься с расспросами к Колькиному дедушке, дяде Коле, было нельзя. Во-первых, как говорил Колька, это было некультурно. А Колька как-никак был сыном главного инженера макаронной фабрики – в культуре разбирался! Во-вторых, Павловы после железной дороги могли еще отдыхать. И тогда про культуру заговорил бы уже Колькин отец. Честно говоря, мне его разговоры слушать не хотелось. Несмотря на то, что он – главный инженер, а мой отец – простой закройщик обуви. Поэтому я ждал, когда Павловы сами покажутся из окошка.
Колька жил в Ленинграде и мог появиться то в удивительных по костромским меркам трикотажных шортах, то в белой рубашке с галстуком (и это – в его неполных десять лет!), то с игрушечным ружьём, стрелявшим какими-то необыкновенными пробками.
С появлением Кольки улица Ивана Сусанина и переулок Наты Бабушкиной преображались. Жуки с берёз не просто падали – сыпались в наши потные ладони! При этом часто брошенные вверх кепки повисали на ветках, и их приходилось сбивать оттуда камнями. Кстати, у Кольки как истинного ленинградца замызганной кепки не было, и мы совали ему свои, понимая, что, если дружить, то дружить надо целиком – от головы до пяток. Мы – это я, сосед Кольки по дому Серёжка и Сашка, учившийся со мной в одном классе и тоже любивший ловить жуков.
Затем наступал черёд бабочек и стрекоз, которым везло меньше, так как мы решили их коллекционировать. В этом нам помогала книга, привезённая Колькой из родного города.
Коллекционирование бедных бабочек и не менее бедных стрекоз сменялось футбольной лихорадкой, когда самыми частыми словами у Кольки были – «мазила» и «Эйсебио». Конечно, в перерывах между матчами мы лазали по деревьям, делали луки, стрелы и томагавки, покупали мороженое, рисовали голых девчонок на заборе, ходили на шаговский пруд.
Про голых девчонок пусть рассказывают другие, а я расскажу про шаговский пруд.
Пруд был как пруд. Только на улице Шагова.
Мы и до Кольки знали, что там есть пруд. Но с Колькой и его сачком открыли, что в пруду, кроме водомерок, плавунцов и другой живности, обитают хищные личинки стрекоз. Плавунцов нам иногда удавалось зачерпнуть стеклянной банкой, когда те всплывали, чтобы запастись воздухом. А вот личинкам стрекоз воздуха, очевидно, не требовалось, и потому поймать их среди водорослей можно было только сачком. Наши сачки уже к середине июня превращались в лохмотья на стальном обруче, изрядно погнутом среди местных лопухов и подорожников. А свеженький Колькин сачок жёлтого цвета внушал определённые надежды на ловлю не только самих стрекоз, но и их таинственных личинок, обитавших в воде.
Надо признаться: за все годы детства мне удалось поймать только две личинки стрекозы. Первая меня успела укусить за палец и упасть обратно в шаговский пруд. Вторую я донёс до бочки с водой в огороде, но дальнейшая её судьба мне неизвестна. Возможно, мой отец, вычерпывая ковшом воду, случайно полил личинкой наши огурцы. А может быть, в один из дней она влезла на край деревянной бочки и превратилась в хороших размеров стрекозу. Во всяком случае, осенью на дне опрокинутой отцом бочки никакой личинки стрекозы я не обнаружил.
Были ли у нас в детстве недоброжелатели?.. Наверное, были. Но они почему-то не запомнились А вот Шурка Рыжий врезался в мою память навсегда.
Шурка Рыжий был настоящим городским сумасшедшим. Это было написано у него на лице.
В свои восемнадцать-девятнадцать лет Шурка имел лицо трёхлетнего ребёнка. Правда, у этого трёхлетнего дитятки пробивалась реденькая рыжая бородка. Он жил в деревянном доме напротив шаговского пруда и, видимо, по этой причине считал пруд своей собственностью. Дядек, которые время от времени пробовали ловить в пруду карасей, Шурка не трогал, а вот ребятне от него доставалось по полной программе!
Из своего укрытия за забором с утра до вечера Шурка зорко следил за каждым, кто приближался к «его» пруду. Мыча какие-то только ему одному понятные слова, он со всех ног бросался к «нарушителю границы» и, размахивая своими веснушчатыми руками, пытался столкнуть того в воду. Раза два на моей памяти это ему удавалось сделать. Взрослые, из тех, что оказывались в эту минуту неподалеку, прогоняли рассвирепевшего Шурку от берега и доставали из пруда несчастного мальчишку. Такой урок «нарушитель» запоминал надолго. Можно сказать, экология шаговского пруда в те времена держалась на страхе. На страхе перед Шуркой Рыжим.
Но мы с ребятами научились обходить Шуркины засады, и, пока он бежал из своего укрытия на нашу сторону пруда, как говорится, успевали смотать удочки. Впрочем, вместо удочек у нас в руках был только Колькин сачок. Поначалу сачок был желтым. Видимо, этот цвет приводил Шурку в настоящее бешенство. Потом от ряски и тины сачок приобрёл зеленоватый оттенок. Мы думали, что теперь Шурка Рыжий успокоится, но не тут-то было.
Он по-прежнему подкарауливал нас. Он гнался за нами вокруг пруда с настоящей дубиной. Однажды, догнав нас, Шурка выхватил из рук Серёжки банку с четырьмя плавунцами и зашвырнул её на середину пруда. Наверное, таким образом он хотел восстановить в пруду экологическое равновесие. Впрочем, нас самих он не тронул. Видимо, его трёхлетний мозг, остановившийся в своем развитии, всё-таки побоялся связываться сразу с четырьмя мальчишками.
Как-то раз мы пришли на пруд вдвоём с Колькой. Оглядевшись, достали из сетки две стеклянные банки, наполнили их водой и стали ловить всё, что попадалось под руку. Через полчаса азарт каждого из нас усилился, а бдительность, наоборот, ослабла. Этим-то и воспользовался сумасшедший Шурка. Он незаметно подкрался, встал, как медведь, на дыбы и всей массой своего тела бросился в мою сторону.
Спас меня топот Шуркиных ног. Уловив краем уха этот звук, я инстинктивно обернулся и шагнул в сторону. Шурка же Рыжий с разбега шлепнулся в воду.
Что он там мычал, ни я, ни Колька уже не слышали. Оставив на берегу свои банки, а главное – Колькин сачок, мы бросились прочь.
Шурка не утонул. (Зря, прости Господи, надеялись.) Недели через две уже втроём – я, Колька и Сережка – мы с опаской приблизились к чёрной чаше пруда. Было тихо и безлюдно. Редкие прохожие шли по своим делам. Всё было, как прежде. И вдруг...
Я заметил какой-то тревожный знак.
– Колька, смотри, смотри! – прошептал я. – Твой сачок!
– Где? – от неожиданности поперхнулся Колька.
– Вон, на крыше дома. Рядом с печной трубой.
Как Шурка Рыжий смог забраться на крышу двухэтажного дома, до сих пор остаётся для меня загадкой. Однако это ему удалось. Посрамлённые торжеством сумасшедшего, мы прошли мимо пруда в сторону центра, купили там три эскимо на палочке и молча их съели.
А через неделю за Колькой из Ленинграда приехал отец. На машине.
Колька помахал нам из окна бежевого «Москвича» новенькой капитанской фуражкой с якорем. («Почти настоящая!» – восхищённо сказал Сережка.) Я помахал Кольке шапкой, свернутой из газеты, и чихнул от запаха автомобильного выхлопа.
– Ты любишь макароны? – спросил я Серёжку.
– Нет, – ответил он.
– Вот и я – нет. Для кого же тогда их делают?..
Чемоданов
Все монеты были круглыми, а эта – квадратной. Чемоданов сказал, что монета – цейлонская. А я сказал Серёжке Захарову, что эту монету надо украсть.
– Как? – спросил Серёжка, который был младше года на два и, видимо, ещё не успел в этой жизни ничего украсть.
– Пока не знаю, – честно ответил я, представив Чемоданова, который уже курил настоящую трубку.
Чемоданов жил на углу улицы Шагова. Дом был старый, в нём обитали две старухи. Чемоданов жил среди них.
С головой он явно не дружил. Поэтому старухи, которые приходились ему родственницами, не могли запретить Чемоданову-переростку, во-первых, материться, во-вторых, курить трубку. Матерился он редко, а вот трубку (по крайней мере, при нас) не выпускал изо рта. А ведь было ему тогда всего лет шестнадцать!..
Он курил вонючую махорку. А ещё собирал монеты. Не коллекционировал, а именно собирал. Лежали они в жестяной коробке из-под чая. Дореволюционной.
У него можно было легко украсть серебряный полтинник Николая Второго. Таких полтинников в жестяной коробке у Чемоданова водилось много. Штук десять. На советские серебряные полтинники он вообще не обращал внимания. А вот с цейлонской монетой дела обстояли хуже. Ведь она одна была квадратной. За неё Чемоданов, пожалуй, мог нас и убить. Причём сразу обоих.
– И ему ничего за это не будет, – вырвалось у меня.
– Кому? – переспросил Серёжка.
– Чемоданову, – сказал я и живо представил топор в волосатой руке.
Да, Чемоданов уже вовсю должен был бриться, но не делал этого. А старухи побрить своего непутёвого родственника, видимо, боялись. (Наверное, их тоже пугала его волосатая рука с топором.)
Прошла неделя. Мне казалось, Серёжка уже забыл про то, что мы собираемся грабить Чемоданова. Но тут он стукнул себя по лбу и отбросил фанерный пистолет, стрелявший гнутыми пульками из алюминиевой проволоки.
– Нас же Чемоданов позвал в гости! – почти прокричал в мое ухо Серёжка. (Видимо, все эти дни цейлонская монета не выходила у него из головы. И он твёрдо решил, что она в коллекции Чемоданова – лишняя.)
– Зачем? – удивился я и снова почему-то живо представил руку с топором.
– Бабка отдала ему какие-то бумажные деньги. Царские, – сказал Серёжка. – Будет хвастаться.
«Ну, вот и повод», – подумал я и вкратце набросал для Серёжки свой план действий.
План был короткий: Серёжка расхваливает эти бумажные деньги, а я незаметно достаю из кучки монет, рассыпанных по столу, ту – цейлонскую. Надо только попросить Чемоданова эти монеты снова рассыпать.
– А давай отдадим ему чехословацкую крону со львом! – осенило меня. – У нас их две. Поменяем на что-нибудь.
– Давай, – согласился Серёжка. (Чего ему было не соглашаться?.. Коллекция-то монет была моя – не его.)
Чемоданов сидел в своей комнате и курил. Он набивал трубку, пускал дым из ноздрей и зачем-то вращал глазами. Очевидно, курить, пускать дым из ноздрей и вращать глазами ему было интересней, чем ходить в школу.
Мне было противно (сидит какой-то небритый дракон перед тобой), но я терпел. А ещё Чемоданов шуршал своими бумажными деньгами и говорил: это – Екатерина Вторая, а это – Петр Первый.
Я и без него знал, что Екатерина была второй, потому что она правила позже Петра. Чего тут не понять?.. Меня интересовало другое: когда Чемоданов рассыплет по столу свои монеты.
Чемоданов сверкнул очками (в свои шестнадцать он не только курил, вращая глазами, но и носил очки с толстыми стеклами), убрал бумажные деньги, что осложняло наши планы, и только тогда высыпал содержимое жестяной коробки на стол, покрытый газетой.
Мы стали торговаться. Чехословацкую крону он взял, но как-то вяло. Сунул нам взамен какие-то две монетки из алюминия. Сережка (тоже мне нумизмат!) стал с умным видом их рассматривать, а я тем временем зажал в ладони квадратик цейлонской монеты из никеля.
Чемоданов ничего не заметил и сгрёб монеты в свою «кубышку». Мы встали из-за стола. Чемоданов напоследок хорошенько обдал нас махорочным дымом и почему-то усмехнулся.
…Он догнал нас на углу улицы Наты Бабушкиной. Топора в его руке не было.
– Где она?.. – прошипел Чемоданов, тяжело дыша.
Я хотел сделать вид, что ничего не понимаю, но меня выдали красные щёки. Отпираться было бессмысленно.
– На, обыщи! – сделал я последнюю попытку сбить Чемоданова со следа.
– И обыщу! – уставился Чемоданов своими линзами прямо мне в душу.
Его волосатая рука разжала один мой кулак (видимо, я уже собирался с ним драться), потом другой... Монеты не было. В Серёжкином кулачке были только две алюминиевые монетки, полученные в обмен на чехословацкого льва.
И тут... Рука Чемоданова ухватила меня за майку (дело было летом), рванула её вверх, и... Из-под вылинявшей майки на пыльный тротуар выпал никелевый квадратик с закругленными уголками.
Чемоданов замахнулся, но почему-то не ударил меня по лицу. Он только нехорошо ухмыльнулся и поднял из пыли монету.
– Теперь мимо моего дома не ходите! – предупредил он, и я поверил, что топор в его комнате всё-таки лежит под столом. Причём – свой, личный.
Месяца два мы обходили его дом стороной. Потом раза три убегали от него по осенней улице.
Зимой он догнал меня и толкнул лицом в сугроб. Бить не стал. Просто взял за шарф и тихо сказал:
– Ещё раз увижу – при-ду-шу.
Я ему поверил.
До весны я с ним не встречался. Думал – судьба бережёт. Оказалось, старухи положили родственника в психушку. Самую настоящую. Хотели, видимо, – на время, а получилось – навсегда.
Шура Акинфов
На углу улицы Мясницкой и улицы Ивана Сусанина стоял покосившийся двухэтажный деревянный дом. Покосился он, наверное, ещё в сороковых годах прошлого века, когда в нём жило немало вдов.
К началу шестидесятых дом пришёл в полную негодность, но в нём продолжали жить люди. Бедные люди.
Первый этаж давно врос в землю. По самые окна, из которых были видны только ноги. Ноги других людей – тех, что шли по тротуару. Возможно, более удачливых в жизни.
Шура Акинфов, которому в ту пору было лет семнадцать, неудачником себя не считал. Он жил с мамой, которая, судя по фамилии и внешности, была еврейкой.
В детстве мама заботилась о маленьком Шурике. Теперь он так же трогательно заботился о ней. Каждый вечер, взяв дородную и, скорее всего, больную диабетом маму под ручку, Шура, не торопясь (а куда торопиться, если любимой девушки всё равно нет?), гулял с нею по тротуару. Взад-вперёд, взад-вперёд...
Конечно, девушки оглядывались на такую странную пару, возможно, даже хихикали, но сыновний долг заставлял Шуру сносить все насмешки.
С нами, ребятами из соседних дворов, Шура не просто водил знакомство – он был душой нашей компании. Его не смущала разница в возрасте. (Многим из ребят было тогда лет по десять-одиннадцать.) А нас поражали его энциклопедические знания. Причем круг его интересов был просто огромен! Шура разбирался в физике, химии, истории, географии... Он коллекционировал значки, марки, монеты и даже спичечные этикетки. Его можно было спросить: «А эта река где течёт?», и тут же следовал правильный ответ. Надо добавить, что он писал письма на всесоюзное радио Антону Камбузову и Захару Загадкину – ведущим детской радиопередачи для знатоков географии – и даже получал от них призы. И это, повторю, – в семнадцать лет!..
Летом мы проводили в Шуркином дворе весь день – с утра до позднего вечера.
Смеркалось. Уже собиралась возле дома через дорогу местная шпана, человек двадцать. Уже у прохожих начинали спрашивать: «Дай закурить» в надежде кого-то из них сегодня «отметелить». А мы – ребятня во главе с Шурой Акинфовым, «выгулявшим» к тому времени свою одутловатую маму, – продолжали рассказывать истории про первобытных людей, пиратов, индейцев и прочих героев литературы для детей. У кого-то в руке был самодельный лук со стрелами, у кого-то – не менее самодельный томагавк.
Странно: местная шпана не трогала ни нас, ни ребят помладше, ни самого Шуру. Ну, не томагавков же наших они остерегались и не Шуркиных кулаков!.. Просто их мир дешевого портвейна, мата, сигарет и самодельных карт с голыми тётками не имел ни малейшего отношения к нашему. А может, в этой кодле нас просто считали придурками?..
Время шло. Окончив с серебряной медалью школу, Шура без труда поступил в технологический институт.
С нами он стал встречаться реже. Однако по-прежнему мог остановиться на улице и буквально с ходу ответить на любой вопрос. Всё так же каждый вечер он прогуливался под ручку с ещё более оплывшей мамой. Вечерами в их окнах горел тусклый свет. Нижний край рам был вровень с тротуаром, и прохожие могли заглянуть в их частную жизнь, но на окнах всегда были плотные занавески, для верности дополненные тюлем.
Эти занавески поразили меня, когда я (конечно, в отсутствии Шуркиной матери, ушедшей куда-то по делам) заглянул в их квартиру. Шура стал искать для меня какую-то книгу, а я успел разглядеть: три старинные иконы тонкого письма, убогую мебель, большую кровать матери с периной в одной комнате и ветхий диванчик Шуры – в другой. Между комнатами была тюлевая занавеска. («Разве приведёшь в такие хоромы приличную девушку?» – подумал я тогда и окончательно решил: пока жива Шуркина мать, девушек у него – даже неприличных – точно не будет.)
Так и осталось загадкой наличие в Шуркиной еврейской семье православных икон. Лампадок перед ними я не заметил, но было видно, что за иконами следят, их протирают.
Повторю: больше всего поразили тогда плотные занавески на всех четырёх окнах. Белым днём.
… Известие о смерти Шуры прозвучало, как гром среди ясного неба.
Ещё вчера он трогательно «выгуливал» по тротуару свою мать, обходя каждую неровность на асфальте. А позавчера (было лето, а значит, и у нас, и у него продолжались каникулы) в Шуркином дворе мы что-то мастерили из реек и шурупов. И вдруг... Шуры – нет. Более того – наш Шура убит. (Повешен!) А ещё – убита его мать. Ударом молотка по голове.
Всё это не укладывалось в сознании. Молоток... Петля из тюлевой занавески... Запертая изнутри дверь...
Начитавшись Конан Дойла, я задавал себе вопрос: «Как убийцы могли запереть дверь изнутри на крючок?» И – не находил ответа. «И кто эти убийцы? Что они там искали? Редкие иконы? Золото?..».
Хоронили Шуру и его мать в один день, но как бы отдельно. Посмотреть на такую трагическую картину пришли зеваки со всего города. Страшная весть взбудоражила Кострому. В этом была какая-то тайна. Мистика. А милиция почему-то молчала.
– Может, орудует какой-нибудь маньяк? – спросил кто-то в толпе. (Тогда это слово еще не укоренилось в обиходной речи. Но нам – юным энциклопедистам, «воспитанникам» Шуры Акинфова – оно не было в диковинку.)
Гробы стояли в кузовах двух грузовых машин. Порознь. Траурная процессия шла за грузовиками. Молча. Не было и оркестра.
Произошедшее в Шуркиной квартире в ту роковую (действительно роковую) ночь так и осталось для меня загадкой. Подозревать Шуру в том, что это он убил молотком свою мать, а потом повесился на тюлевой занавеске, не позволяет та часть души, в которой он – Шурка – по-прежнему остается добрым и светлым человеком. Про то, что убийцу (или убийц) нашли, я тоже не слышал.
Закрадывается шальная мысль: напряжённая учёба (все экзамены были сданы на отлично), сексуальная неудовлетворенность и эта унылая однообразная жизнь в полуподвале вонючего дома довели Шуру до сумасшествия. Говорят, такое случается. Иногда.
Дня через два после похорон я поднимался поздним вечером по деревянной лестнице на второй этаж – в свою, такую же, как Шуркина, неблагоустроенную квартиру. И вдруг... Мою шею обхватила сзади чья-то ледяная рука!..
Нет, я не обмочился от страха перед маньяком, о котором размышлял все эти дни и ночи. Просто в тот миг мне показалось, что это Шурка, как говорится, «восстал из гроба» и схватил меня за шею.
Я пригнулся и дрожащей рукой пошарил в темноте. Ладонь уткнулась в мокрую простыню, повешенную мамой на бельевую веревку, которую я до этого момента просто не замечал.
Ощущение ледяной «руки», схватившей сзади за шею, не покидало меня ещё года полтора.