Виктория РАДУГИНА. КОЛЫМСКАЯ КРОВЬ. Рассказы

 

Виктория РАДУГИНА

КОЛЫМСКАЯ КРОВЬ

Рассказы

 

ПЕЛИКЕН
 

1.

Ну не чувствовала она желания включиться в игру девочек «в дочки-матери». Как ни пыталась проникнуться этой суетой: приготовлением игрушечной еды, постирушками, мытьём всяких «предметов утвари» в дождевой воде в бочке, где также плавал майский жук. В этом девчачьем царстве, расположившемся во дворе у Лариски, она ощущала себя какой-то неуклюжей, не умеющей, как остальные девочки, властно брать на себя роли хозяюшек. Да и не казалось ей это интересным, если честно... Девчонки с упоением «готовили» суп и пирожки из травы, у них был и десерт из настоящего чернослива, разведённого молоком, – мелкие ошмёточки в кукольных тарелках. Они кормили этими яствами «детей» и съедали за них, что съедобно. Детьми были драный потёртый пёс, две куклы, а самое главное – Иркин Буратино.

– Повезло тебе, Ир, что тебе привезли Буратинку... – прошептала она, гладя деревянную куклу по полосатому колпачку нежно, как живую.

Ирка с видом заезжей актрисы столичных театров широко улыбнулась безмолвно, лишь покачав в знак согласия головой. Почти все взрослые этого района работали в аэропорту. Иркин отец так же, как и многие отцы «портовских» детей, летал в командировку и смог где-то там, на «материке», найти дочке такую завидную игрушку.

– Ну давай, тащи свою куклу, Лидка, если хочешь с нами играть! – скомандовала Лариска. Как всегда, она была «главной». К тому же, игра проходила в её большом дворе, прилегавшем к длинному одноэтажному дому. Дом этот, как и многие здания, был построен – так говорили – американцами во времена ленд-лиза в годы Великой Отечественной.

Война разошлась с ними во времени, даже и плечом не задев их – Лиду, Лариску и Ирку с Юлькой. Оставила им только строения, книги о военных годах в трёхэтажном срубе аэропортовской библиотеки да хорошенький, как теремок, небольшой бревенчатый аэропорт, где работали их родители.
 

А тогда, десятилетия три с половиной тому назад, штатовцы помогали советским в создании воздушной трассы АлСиб для перегонки боевых самолётов. В колымском селении, ранее бывшем десятком домиков геологов, старателей и самых первых поселенцев – якутов-охотников, возникли аэропорт, жильё для работников, обслуживающего состава. И для лётчиков. Вот только не все из них добирались до пункта назначения. Эта непростая воздушная трасса тогда только осваивалась людьми.

Кто строил или по чьим заказам – время точных ответов не дало, историческая дымка покрыла, как часто бывает, какие-то факты. Но здания «американские» точно составляли определённый характер портовского района, а позже именно так уже ничего не строили. Дома те были или накрепко срубленными из крупного тёмно-коричневого кругляка, или просто добротными одноэтажными: длинными, аккуратно обитыми узкими крашеными досками.

В тех, обитых досками, входные двери располагались по длине дома или с торцов, один торец – два входа, четыре квартиры во всём доме, во роскошь! Квартиры были довольно просторными, и в каждой – застеклённая веранда, такая помощь в условиях Крайнего Севера! – где можно было хранить и бочки с засолкой, и варенья. И обязательно – свой дворик. Во двориках хватало места разместить грядки для небольшого огорода, а хоть и тепличку.

 Не было дано таких условий новостроям – хрущёвским двухэтажкам с миниатюрными квартирками, забитыми небольшими семьями под завязку. В такой жила и Лида. И то – благодаря тому, что папа, наконец-то, «выбил» двушку походами к руководству, когда у Лиды появился братик. Посёлок городского типа строился быстро, но наполнялся молодыми специалистами с их растущими семьями ещё быстрее.

С тыльной стороны двухэтажек сообразительные жильцы разбили совместные грядки, которые иногда обрывал кто-то чужой – ведь они были ничем не огорожены, раз палисадники не предусмотрены. Хорошо, хоть грядки разрешили. И как северянам отказать в выращивании за тёплое, но не особо долгое лето немного свежей зелени для стола? И зазеленели за домами лучок, укроп с петрушкой, листовые салаты. Кто-то даже ухитрялся за три с натяжкой месяца тепла вырастить на своём уголке тыковку.

А до этого они жили в так называемом «пилотском доме» для молодёжи, дальше от здания аэропорта, но ближе к наземным портовским службам, метеостанции и лётному полю. Там превалировали постройки другие – наследие лагерных скитальцев. То время Лида помнила плохо, но осталось: посреди широкой центральной части огромного, с высокими потолками, «общего дома» (как его называли молодые жильцы) стоит бесконечно-длинный стол. Дети ошалело-весело бегают по периметру. На столе – разнообразные блюда, снесённые изо всех мини-квартирок и отдельных комнат этого многоквартирного барака. Жильцы сидят, принаряженные, вокруг стола. Поют песни, вместе и по очереди. Читают стихи. Звон гитар, шутки, молодой смех...

Они были счастливы. Ведь они приехали обживать эту землю из разных городов и республик не по принуждению, сами.
 

2.

За куклой сегодня Лида не пошла, решила завтра, вернулась домой и просидела с книжкой. Стемнело, девчонки разбрелись, Лида видела в окно в своей комнате. Оттуда видать фигурки в цветных одеждах в Ларискином дворе. А сама Лариска не так давно заходила погостить к Лиде. Ненадолго. Заглянуть, как обычно, по-хозяйски в холодильник, что-то оттуда слямзить и быстро нагло сжевать, даже не прячась. Залезть в потаённые уголки Лидиного незатейливого гардероба, а потом – в стоящую на старом серванте шкатулку с мамиными украшениями. Взрослые на работе, так что можно делать, что вздумается.

В этот раз Лариска, рассматривая «богатства» в шкатулке, раскопала там малюсенького маминого Пеликена – фигурку чукотского божка из моржовой кости. Родители ещё до рождения Лиды недолго жили на Чукотке, приехали туда молодыми специалистами.

Мама с папой часто вспоминали то время, перебирали чёрно-белые фотографии улыбающихся друзей в меховых шапках, с кем вместе они осваивали продуваемый ветрами полуостров, на паре фотокарточек стояли и коренные жители в кухлянках. Полочки «стенки» в доме украшали скульптурки из моржовых клыков от чукотских косторезов, сувениры с аппликациями из нерпичьего меха, а брат Лиды носил маленькие торбазики, перешедшие «по наследству» от сестры, сшитые руками чукчей: мягкие, тёплые, с орнаментом из кусочков оленьих шкур. По рассказам родителей было ясно, что есть в ней какое-то очарование, – в этой сложной для жизни, трогательно-беззащитной земле на самом краю Советской страны.

По чукотским верованиям, Пеликен приносит в дом счастье и достаток. Поэтому, наверное, мама ценила фигурку на тоненькой золотой цепочке больше всех своих украшений, берегла.

– Ой, какая обезьянка! – воскликнула жадно Лариска и принялась клянчить: – Ну, подари... Подари мне! Он же такой маленький, мама и не заметит... Ну давай, Лидусь! А я тебе взамен...

Лида упорно мотала головой «нет».

В итоге, когда мама хватилась Пеликенчика с неделю спустя, его в шкатулке не нашлось. Пришлось рассказать, с какой страстью подружка выпрашивала его. Ведь не мог же он сам уйти из дома. Никто с того времени к шкатулке не прикасался. А Лида была приучена уважать мамины вещи, украшения – это не игрушки, и ей ведь не три года, как брату, да и тот на верх серванта бы не взобрался. У самой Лиды из украшений был только шнурок с металлическим цветком да миниатюрные золотые серёжечки в ушах: мама в семь лет отвела к медсестре проколоть и сразу вдеть родительский подарок. А ещё «богатствами» Лиды были цветные камушки и обёртки от красивых конфет, и даже две – от заморской жвачки, вкусно пахнущие клубникой и мятой.  

Мама пару дней назад, скрепя сердце, поскольку подругами они с Ларискиной мамой не были, ходила в обеденный перерыв к их дому – потихоньку разговориться и спросить, не видала ли мама Ларисы, которая работала редко и почти всё время была дома, фигурку Пеликена. Неудобно ей было, но что делать. И телефона в Лидиной квартире пока не было установлено, чтобы позвонить. Что и как они там порешили насчёт костяной фигурки, Лида так и не узнала, да тут же и забыла об этом.
 

3.

Между Лидиной двухэтажкой и ухоженными владениями Ларискиной семьи был небольшой пустырь, с одним только частным домиком посередине: запущенной, кривобокой избушкой из неровно прилаженных досок. Как гнилой полурассыпавшийся зуб в здоровом рту. Там жил угрюмый бородатый дед с деревянной ногой. Старика почти никто никогда не видел, только иногда он заходил в портовской продуктовый магазин, неловко подтаскивая несгибающуюся ногу по трём ступенькам, опираясь на палку. Обычно он покупал много хлеба, молоко, консервы. На улице его ждали две, а то и три косматых собаки. Окрестные дети пугали друг друга дедом. Будто ходит он по ночам, скрипя своим протезом, присматривает, кто из детей не спит вовремя. А потом, днём, пока никто не видит, утаскивает неслухов к себе, в свой страшный дом, и оттуда можно никогда не выбраться.

Так или нет, а пару раз Лида вечером, выключив свет и подкравшись к окну, не дыша, долго вглядывалась через тюлевую штору (мама говорила – так тебя снаружи не видать) в домишко напротив и заметила красноватые отблески костра во дворе этой странной избушки, которая весной превращалась в подобие дрейфующего судёнышка. Потому что всё пространство вокруг заливало весенними водами от растаявших сугробов. И от водяной теплотрассы, проходившей рядом в высоком коробе, – там, видимо, вёснами что-то не справлялось и ломалось. Короб с мостиком благополучно отделял Ларискин двор от пустыря, залитого по весне коричневой водой с плавающими в ней кусками дерева и возникшими непонятно откуда другими грязными останками всякого барахла. Дом Лиды стоял чуть выше, вот и не тонул в этой гигантской луже.  
 

– Лидок, а слабо тебе в дом к Деревянычу постучать? – вместо приветствия насмешливо крикнула Лариска, когда Лида на следующий день открыла их калитку, держа под мышкой своего старого плюшевого пуделя с банальной кличкой Артамон. Как без друзей, особенно в каникулы? Не хочешь торчать один – принимай условия «общества». Игра уже началась. Ирка с Буратино уже были здесь. А Юлька сегодня не сможет: она с отцом у логопеда. Ирка деловито молча рассаживала «детей», не поведя и ухом от Ларискиного заявления.

Лиду почти передёрнуло от такой шутки. Даже сама кличка деда-отшельника, которой его окрестили пацаны, звучала пугающе для всех портовских детей. Лида не поверила своим ушам.

– Ты что, Ларис?.. – улыбнулась она робко и незлобиво, пытаясь понять, что та имела в виду.

Лариска подняла свои кукольно-голубые, слегка выпуклые глаза, всегда упёрто смотрящие на собеседника, и сообщила безапелляционно:

– Верну твоей мамке обезьянку, если ты пойдёшь и постучишься в ворота Деревяныча! На наших глазах! И чтоб он тебе открыл дверь. Или кто там у него живёт... привидение, может!

Девочки прыснули утробно как-то, недобро. Лида, опешив, замешкалась на минуту, пробормотала что-то и пошла медленно назад, к своему дому. Никто её не позвал, не вернул обратно. За спиной стояла тишина.
 

4.

Папа вернулся с дежурного полёта утром и сразу залёг спать, накрыв ухо плюшевой думочкой. Ненормированные рабочие дни и ночи требовали к себе привычки, и папа умел спать в разное время суток. Но не без помощи думочки. Прошедшую ночь и Лида провела, как на дежурстве. Долго не могла уснуть, обдумывала. Боялась... но решение приняла. Мамина заветная фигурка должна вернуться к ней.

Собиралась Лида долго, несмотря на то что вещей теперь нужно было мало. На дворе стоял сезон тепла, не зима с обычными минус сорока и двойными рейтузами с шерстяными носками. Так долго собиралась, что и папа уже успел выспаться.  

– Ты куда, в библиотеку?

Лида в каникулы часто наведывалась в огромный, как корабль, чёрно-коричневый бревенчатый дом библиотеки с широченной торжественной лестницей внутри, всегда объятый тишиной. В этих чертогах среди богатства – разных книг – было так уютно-таинственно... Там бессменно работала добрая мама Лидиной одноклассницы. Иногда библиотекарь приносила Лиде в читальный зал, когда других посетителей не было, чаю в стакане с латунным подстаканником, и рядом клала карамельку. А её-то собственная дочь особой усидчивостью и любовью к книгам не отличалась.  

– Папа... Мне нужно одно дело сделать... – Лида чуть помолчала, а потом, как назло, заревела.

– Да что ж ты... Говори, кто обидел?! – вскочил папа с кресла и, склонившись, заглянул в глаза Лиде.

– Никто. Ты вот что, папа. Если со мной что-нибудь случится, скажи маме, что её Пеликен... – всхлипывания не давали сказать, сотрясали худенькие плечи...

– Так! Выкладывай, что случилось.

После объяснений про костяную фигурку и Ларискин ультиматум, папа, выдохнув, усмехнулся, слегка гоготнул, но быстро просерьёзнев, глуховато начал:

– Что за дрянные дети живут в нашем районе?.. Да тот, кого вы глупой кличкой пригвоздили и ужас на себя нагоняете, – уважаемый человек. Не смотри, дочь, что он живёт в таком домишке! И что не показывается людям, тоже не смотри!

Лида затаила дыхание и слушала с надеждой на что-то доброе, что бы перевернуло эти неприятные обстоятельства. И с каждой папиной фразой он, папа, будто открывался ей какой-то не виданной раньше стороной. И то, о чём рассказывал он, тоже выдавалось из каждодневного, привычного круга Лидиной жизни. С поднадоевшей школой и набитым по утрам школьным автобусом, с заснеженной дорожкой в музыкалку, с тёплым дремотным уютом семейных ужинов, с занятиями через пень-колоду на пианино, слишком ранними подъёмами – чтоб на автобус успеть, с кулдыканьем маленького брата рядом, пока она учила уроки... С долгожданным летом, с белыми ночами... С играми во дворах под привычный, почти не заметный уху гул садившихся бортов, и с нежным продолжительным звуком продувания двигателей под раннеутренний сон.

– Этот старик с деревянной ногой, – продолжил папа, теперь громко выделяя некоторые слова, – имя его Викентий Петрович – человек смелый и сильный. Во времена Великой Отечественной он много сделал для страны нашей. В морозы, в трудах нечеловеческих и ногу потерял. Ударило хвостовым оперением самолёта при ремонте, а он продолжал работать, недооценил боли – нога была уже полуобморожена.

Люди неимоверными усилиями создавали воздушную трассу эту, Аляска – Сибирь, аэродром укладывали с трудом – у нас ведь какой грунт? – вечная мерзлота, твердь! А сроки правительство дало короткие… Возводили необходимые приспособления, некогда было и присесть! Отогреться было недосуг, об этом забывали... Сотни людей «на точках», как мы, лётчики, говорим, – на аэродромах (которые не все ещё существовали, в полном смысле слова) – по многу ночей не спали. Вот какое было единение, чтобы врага победить!

Викентий Петрович был отличным авиатехником. Сюда приехали тогда люди тех профессий, которые были крайне нужны. Да и не только. Много смелых и честных людей приехало… – папа помолчал, вглядевшись через окно в очертания радиолокатора, просматривающегося вдали, поверх домика Деревяныча.

– К работе подключили и заключённых: Дальстрой прислал бедолаг из не очень отдалённых поселений, и они тоже лепту огромную внесли. И местные жители помогали. Ведь нужно было построить, кроме взлётно-посадочной полосы и аэропорта, и тёплый ангар, и метеостанцию, и помещения технических служб, и жильё!

– А Дере... Викентий Петрович, он тоже тогда приехал?  

– Да, они с женой приехали из Читинского авиаотряда на помощь в строительстве аэродрома, кроме того, что он прибыл на работу как специалист по своей профессии – крайне нужной в лётном нашем деле! В укладке посадочного поля, установке оборудования участвовали кто мог. Жена Викентия Петровича работала в бытовой постройке, большом деревянном сарае, – тогда и здания аэропорта ещё не было. Кормила авиаотряд и другие службы, ухаживала, не покладая рук.

Викентий встречал и провожал борта, обслуживал машины. Пилоты прилетали порой обледеневшими! Как и машины! Это те из них, которые всё-таки добирались до городка, а не погибали в пути. Сколько их в те годы осталось в горах... Три года длился этот подвиг. И пилотов, и наземного персонала...

Наш Сеймчан был важным звеном в цепи перегонки самолётов для СССР, – папа взял карандаш и листок бумаги, нарисовал слева жирную точку и от неё провёл вправо длинную стрелу, у кончика стрелы написал: «Красноярск».

– Вот, смотри, как проходила трасса АлСиб, это не считая запасные аэродромы, – папа начал ставить точки на стреле, подписывать под ними названия и пояснять: 

– «Фэрбэнкс» (это Аляска) – «Уэлькаль» (эскимосское село на Чукотке) – «Сеймчан» (Колыма) – «Якутск» (столица Якутии, ты должна знать) – «Киренск» – «Красноярск» (города в Сибири).

Участок между Сеймчаном и Якутском – самый опасный, высокогорный, находится над полюсом холода – Оймяконом. У нас-то, в долине, сопками защищённой, хоть и лета жаркие, и зимы тихие, безветренные, да морозы тоже неслабые, сама знаешь. И так не Сочи, а зима тогда выдалась... покруче обычных. Само лётное поле во время первых перегонов было ещё в процессе укладки!

И коренные народности, что жили по протяжённости трассы, – чукчи, эскимосы, эвены, якуты, – тоже помогали, чем могли: участвовали в обслуживании аэродромов, в поисках разбившихся самолётов, ухаживали за лётчиками – за теми, которые уцелели... 

– Ну-ка, Лидок, поставь чайник, смотрю – много чего мне тебе нужно рассказать, о чём ты и понятия не имеешь. Сеймчанка, называется!

Папа, положив руку на голову Лиде, так и прошёл вместе с ней на маленькую кухню. Вытащил из холодильника варенье из дикой северной брусники, что они сами собирали на сопке, налил в вазочку и положил ложечки рядом с крупными чашками. Папа с кухонными премудростями прекрасно умел справляться сам, посменная работа учит легко выполнять все заботы бытия, не ожидая женской руки. Даже готовить мог вкусно, по-мужски сытно.

– Жена Викентия Петровича умерла от заболевания лет уж пятнадцать как назад. С тех пор старик и не выходит на «белый свет». А между тем, у него есть и орден! Эти люди были героями. Иногда мы ему присылаем подарки, приглашения от аэропорта на праздники: День Победы, Новый год в нашем Доме Культуры... Не идёт. Только с собаками ему, видно, хорошо. Ему руководство посёлка и ордер на квартиру выделяло, давно дело было. Ответил, как рассказывают: «Где жил со своей Галиной, там и помру». Только на кладбище его и видят иногда, да за продуктами время от времени выходит.

Да этого человека не бояться надо, а помогать ему! Пионеры вы или нет? Райсовет, конечно, заботится, но «официальные лица» – это же не человеческое тепло… Про него и в книге упомянуто, «Вклад колымчан в Великую Победу». Спроси у библиотекаря, ты же с тётей Аллой на короткой ноге.

Лида молча кивала, отхлёбывая из кружки. Ей стало так спокойно... И ещё – в душе появилась какая-то непривычная гордость. Она даже спину выпрямила, чему порадовались бы мама и музыкалка. Гордость за их посёлок, за папу, что он работает в таком месте и знает таких людей, и вообще за что-то такое взрослое и важное, к чему ей нужно будет тоже стремиться… «Теперь вообще не страшно. Пойду и постучу. И спрошу, чем помочь Викентию Петровичу».

Папа, допив свой темнуще-коричневый чай, неожиданно сказал:

– Собирайся, вместе пойдём-попроведаем старика. И вот что... отлей варенья из трёхлитровой – в маленькую баночку. Его некому и побаловать изысками, а у нашей мамы варенье получилось вкусное… Вот напечёт пирогов в воскресенье, как обычно, – тоже отнесём.
 

5.

– Пап, я только ненадолго сбегаю, скажу Ларисе, что мы с тобой были в домике у Викентия Петровича! – Лида побежала к дому Лариски. Она почти даже и забыла, что целью всей истории был костяной божок. А Лариска со своей «свитой» в виде Ирки и Юльки, не считая игрушечных «детей», уже наблюдали за бегущей от ворот Деревяныча фигуркой.

– Ларис, он совсем не страшный! Он – герой! Зовут его Викентий Петрович! А мы ему – варенья! А у него дома чисто и уютно, и фотографии самолётов и жены, только собаки прямо в комнате спят... – выпалила Лида с разбегу. Потом остановилась, вспомнив. – Ты обещала Пеликена отдать.

Лариска помолчала с пару минут, недовольно-возмущённо пялясь на Лиду, и нехотя удалилась. Вынесла и молча ссыпала горкой цепочку с запутавшейся меж звеньев фигуркой на раскрытую Лидину ладонь.

– Дура ты, Лидка! – отчеканила Лариска, повернулась на каблучках разношенных туфель и утóпала по ступенькам в свой дом.

Юлька всё это время, перестав стирать в бочке куклино бельишко, с полураскрытым ртом переводила взгляд с Лариски на Лиду. А Ирка после ухода Лариски подошла к Лиде и молча протянула ей своего Буратино.
 

Послесловие

Тема истории АлСиба по какой-то причине долгое время, в бытность СССР и после, оставалась полусекретной даже для жителей населённых пунктов этой героической воздушной трассы. Памятники её героям были установлены десятилетия спустя.

 

КОЛЫМСКАЯ КРОВЬ
 

1.

Если посмотреть с высоты птичьего полёта на этот удалённый приморский район Магадана – то взору откроется облепившая низкие лысые холмы бухты Нагаева россыпь приземистых, косящатых домишек. Таким он представился взору студентки Нины в восьмидесятые годы двадцатого столетия, богатого многообразием исторических периодов. Жили в Нагаево люди непривычных для неё мастей.

Например, бабка Ирма. Старая немка с торчащими из незакрывающегося рта нижними клыками. Когда-то она была сослана сюда, на северá, за «шпионаж». А вот настоящий её грешок был не замечен: она приворовывала пряжу с трикотажной фабрики, где была технологом производства. Разговаривая с кем-либо, Ирма всегда смотрела на собеседника со злым прищуром. Она сдавала комнату с раскладушкой в пристройке-сарайке за шесть рублей за ночь. Это были огромные деньги, но для старателей с далёких приисков, ищущих крышу остановиться-переночевать в «столице Колымского края» по пути на «материк», это было по карману, и ей часто перепадало.

Или Валерик. Пропитой рыжеволосый мужик со светло-голубыми глазами, выглядящий старо, хотя было ему не больше пятидесяти: беспробудная алкоголическая жизнь скукожила и помяла его нежную и тонкую, как у всех рыжих, кожу. Он был сыном, хотя это казалось странным, элегантной старухи, работающей вахтёршей в музыкальном училище. Студенты прозвали её Тортиллой: она была манерно-вальяжна, носила аккуратный парик и часто шляпку, напоминая актрису Рину Зелёную в роли черепахи. По краю нижних век больших выразительных глаз она наводила тёмные тени, как престарелая декадентская красавица из чёрно-белого ретрофильма. Говорили, что она была замужем за когда-то ссыльным начальником.

Пьющий сын жил в другой половине её дома, с очередной неряшливой бабой-выпивохой. Валерик был добрый, но незаконных супружниц своих побивал. Когда у него бывали «слушатели», становился невероятно артистичным и увлечённо рассказывал об истории бывшего поселения Нагаево, что стал районом города, об истории Магадана, показывал старые фото, приводил даты, размахивая правой рукой и похлопывая ей собеседника, на руке не хватало двух пальцев. Валерик, видимо, утерял их в процессе своей загульной жизни.

Нина нашла жильё и работу на лето по газетным объявлениям, в общежитие летом не селили. Жильё – в Нагаево, работу – в Магаданском морском торговом порту, у холодного Охотского моря. А что вообще понесло её на эту медвежью окраину состоятельного, модного, культурного города с его известным музыкально-драматическим театром? Города, куда «только самолётом можно долететь». Она оказалась там и по наивности, и из-за скрытой тяги к «экзотике» – изучению разных жизненных срезов и желанию познать доселе неизвестное. Раскинулся перед ней мир частного сектора Нагаево разноцветным ковром приземистых крыш до кромки моря, с огромными портовыми кранами вдали.

Работа сотрудника ВОХР – военизированной охраны, хотя оружия не выдавали, – заключалась в том, чтобы либо проверять пропуска на проходной, либо подсчитывать грузы на проездной в открытых кузовах огромных машин. На проездной было интереснее всего. Грузы были разные: цемент, детали, комбикорма, товары народного потребления – всё, что поставлялось по морскому пути.

Напарницей Нины на суточное дежурство была ответственная и строгая, но весёлая женщина. Не особо образованная, но умевшая хорошо считать. Напарник на этом посту был необходим. Здесь и ответственность, и риск: считать и проверять документы на огромные фуры приходилось и днём, и глубокой ночью. Когда то-о-олько прикемаришь после очередного приёма пищи из судочков, разогретой тут же на плитке, и хорошей кружки чая под сигарету, – уж гудит очередной грузовоз. Нине было семнадцать, взрослая уже, товарки курить не запрещали, наоборот – делились сигаретами.

Шум прибывающей машины или гудок будил и всколыхивал в душе возбуждение, смешанное с молодой щенячьей радостью от ненормированности процессов и возможности бодрствовать по ночам. И – лёгкую тревогу. Фары подъезжавшей машины ярко высвечивали их кабинку – птичий домик наверху высокой лестницы, – озаряя все стекла по периметру. И чувство новизны щекотало, и каждый опыт общения простых людей был интересен.

Если цифра в фактуре не совпадала, напарница смело, громко и строго разбиралась с водителем и сопровождающим фуры, ища ошибку или подлог. Рассказала, что раньше им выдавали оружие, и был даже случай его применения, когда машина, гружёная недекларированным товаром, поехала. На высоких кузовах, прыгая по мешкам, нужно было держать баланс, и вообще – держать ухо востро. Нина жадно, с удивлением, смешанным с ужасом, впитывала стиль общения этого «класса» людей, который был нов для девочки-музыкантши.

Ещё там работала Руфь из Нагаева – светловолосая и голубоглазая увядающая женщина, – она могла сойти за праведницу с её именем, если бы не была запойной, не курила (исключительно «Беломор») и не материлась через слово. Её голубые, ещё красивые глаза, были уже как бы размыты и подёрнуты сеткой мелких вен, как и у Валерика, жившего в соседнем от Нины доме. Порой Руфь не появлялась на работе днями. Но её не увольняли – и так работать некому.

Более половины живущих в Нагаево из старшего поколения составляли бывшие колымские зэки. Они явно предпочитали этот район. Многие уже превратились в бичей, сбичевавшиеся, как там говорили. Это про них пел Высоцкий «незабвенные, родные, магаданские бичи». Доживали в этих домишках те, кто уже походил на звание «бывшего интеллигентного человека», но еще не полёг в последней стадии под заборами, пропив и стены.

Кроме бывших заключённых, проживали там и вольнонаёмные пенсионного возраста, и кто-то из изыскателей, геологов, сыгравших огромную роль в освоении этого края, дикого и прекрасного какой-то непривычной красотой. Жили там и просто пропащие души: проигравшийся ли картёжник, или бывший работник карьеров, от которого сбежала с другим жена, и он спился с горя. Из бывших зэков кто-то имел прошлое уголовников, кто-то – предателей, власовцев. Но больше всего было «политических» и шелупони – отсидевших за разные не особо злостные проступки. Что, как известно, было чертой Сталинских времен. Видимо, из-за сосланных «умников» процент образованности населения города и превосходил многие другие крупные города.
 

«Кулёмочка!» – орал Валерик, как шальной, и махал, зовя, трёхпалой рукой, – так он почему-то называл Нину, – когда она проходила мимо их лавочки со смены в своё смешное съёмное жильё с печкой вместо отопления. Он пытался навязаться на общение. Но Нина шла мимо спать, она уже научилась здоровой стервозности у «девчонок» в порту. Это поначалу она была, как учили дома, – уважительной ко всем, и к местным с их полупьяными разговорами тоже.

Колымская кровь была какой-то другой кровью. Это Нина поняла, когда в один из выходных-отсыпных всё-таки уделила время рассказам Валерика. Он постучался и зашёл – трезвый, немного стесняясь, в чистой рубахе, в разрезе которой виднелся крестик. Принёс на тарелке три тёплых ещё пирожка, испечённые его элегантной мамой-Тортиллой.
 

2.

Да, отец Валерика был ссыльным. Что примечательно о его судьбе на Колыме – это то, что он был здесь артистом театрального коллектива, по сути – лагерного театра, который позже и стал Магаданским музыкальным и драматическим театром (МГМДТ). Родители прожили здесь всю зрелую жизнь, оставшись в театре после окончания срока. После смерти мужа квартиру в центре мать обменяла на дом в Нагаево, чтобы быть рядом, приглядывать, сын всё-таки. Но помочь ему перестать пить уже не мог никто.

А ранее Валерик попал в родном городе уже под свою «раздачу» – за порчу госимущества, за мелочь, как водилось, не заслуживающую пяти лет, которые ему дали. За ним ведь долго не было глаза, кроме бабушки. Валерик начал выпивать, бузить с дружками, вот и получил билет в колымские дали. Церемониться не стали – отец был «врагом народа». Самый страшный период уже подходил к концу, Сталин умер вскоре, но Валерик ещё застал несправедливости «мрачных времен».

Определили Валерика в мостостроительные отряды заключённых. Там он и отморозил два пальца на руке, их ампутировали. В отряде было много военных, людей из промышленности, творческой интеллигенции. Заключённые и вольнонаёмные строили мосты Колымской трассы в условиях остервенелых зим.

Прокладывали дорогу практически вручную, через болота, реки и горы, между посёлками, добывающими золото, руду, минералы. Известно, что трасса буквально пролегает по костям несчастных. Хоронить было некогда – осваивать путь в две тысячи километров государство требовало в короткие сроки – да и практически невозможно, в грунте вечной мерзлоты, с имеющейся техникой. Позже потомки поставили безымянные деревянные кресты на местах бывшего расположения лагерных поселений и по протяжённости тракта, до самой Якутии.

Однажды двое отчаянных зэков из отряда Валерика решились бежать. Побег зимой на Колыме был равен самоубийству. Эти двое были неробкого десятка, осатаневшие от страданий и раздавленной гордости, готовые и убить, если кто встанет на их пути. Идея преодолеть сотни километров лесотундры, перемежающейся тайгой и сопками, где живут медведи, рыси, где можно заблудиться и замёрзнуть, была утопией. Собак у вертухаев не было, но всегда было оружие. Стреляли редких беглецов обычно на поражение.

Один из тех двоих смог договориться под большой должок и клятву о молчании с давним знакомым из снабженцев – они располагались в часе езды в маленьком поселении, – чтоб он подобрал их на пути и перебросил дальше, к Магадану, спрятав в кузове (охрана стояла по кольцу города). Чтобы они могли добраться до моря, а оттуда – на «материк». Но что-то пошло не так, снабженец выехал часа на два позже. За эти часы один из беглецов, узбек из промышленных, замёрз насмерть.

Второго, Степана, снабженец подобрал ещё живым. Дальнейший его побег был долгим и трудным, растянулся на полтора года. Он выжил, он нашёл, где скрыться, пересидел буквально до хрущёвской «оттепели». Позже он всё равно был найден и вынужден «досидеть», но только за побег и в уже других условиях.

А встретились они с Валериком случайно, спустя многие годы, в Магадане. Почему-то люди, вынужденные провести здесь лучшие годы и надсадив свои сердца, не уезжали, «примерзали» в итоге к этим местам, как ко льду вечной мерзлоты.

Испытав жизнь такой, какой она может быть в самых страшных своих формах, и уяснив непреодолимость власти природы с её невозмутимо-вечной красотой, они намеренно оставались здесь. Здесь, где нельзя не открыть дверь любому постучавшемуся в неё, в любое время дня или ночи. Где и в наши дни нельзя не остановиться на трассе, если там по какой-либо причине встала чья-то машина. И они так и доживали среди «своих», людей «одной крови»: имеющих одинаковые понятия силы духа, взаимопомощи, человечности, и мудрость бывалых, которым не надо лишних слов, чтобы понять и простить.

Кто мы и откуда, знай и помни,

Струн былого памятью коснись.

Все мы – колымчане, наши корни

Издавна судьбой переплелись. 

Это из надписи на кресте неподалёку от города Магадана.
 

3.

– Много километров мы пробежали, дотащились до развилки замёрзшей реки, как уговорено было, – рассказывал Валерику беглец, – и узбек упал навзничь, совсем вымотался, видно. Застонал и стих. Я ему говорю: «Вставай, братаня... Лежать нельзя, отдохнём потом. Схорониться надо под мостом: догонят, найдут – пристрелят».

Но узбек не хотел вставать. Хотя нужно было забираться под мост. И двигаться, чтоб не замерзнуть, и ждать... Все силы его, давно не евшего вдоволь, нездорового, как все заключённые, ушли на отчаянный бег. Легкая позёмка засыпа́ла его лицо и глаза. Степан пытался его поднять, потом стал греть своим телом, узбек молча трясся и не собирался вставать. Страшное перенапряжение убило в нём инстинкт выживания.

Степан подумал, что, коль их не забрали – им теперь некуда бежать: скоро найдут и застрелят или бросят в карцер и будут бить так, что не выжить. Или – сотни километров безмолвия, дикие звери, и люди тоже дикие. Верная смерть. Но на побег они пошли без сомнений, будто воздуха свободы вдохнуть, даже если и в последний раз.

Степан растирал лицо товарища, пытался его тащить. Весь вспотел. И от этого вскоре и его тело начал сковывать холод. Узбек перестал трястись и, бледный, безжизненно лежал на снегу. А потом стал бредить: «Жарко... мама, дай кумыса... жарко сегодня...», и что-то по-узбекски, потом вдруг приподнялся и стал пытаться расстегнуть и стащить с себя ватник. Видимо, в замерзающем сознании он был дома, в Ташкенте. Когда человек замерзает насмерть, в самой последней стадии этого страшного процесса ему становится жарко. Скоро и Степан начал дрожать от холода и отключаться...

Нина вытирала мокрые от слёз щёки попавшимся под руки кухонным полотенцем. Валерик, с покрасневшими глазами, хлопнул с размаху каким-то из имевшихся пальцев по клавише любимого портативного кассетника, который он всегда носил с собой, и по кухне загремела затёртая запись блатных песен под гитару... Бросил: «Э-эх, кулёмочка...», махнув рукой. И вышел. Видимо, пришло время выпить.

Колымский край соединил тысячи надсаженных сердец одной кровеносной системой. Эту кровь впитал и стланик на сопках, породнившись с людьми. А родные – это те, кто знает о тебе то, чего никогда не узнают чужие. Так куда ж уезжать?..

В бухте загудел сухогруз. Значит, молодые и сильные докеры идут на смену, и скоро через проездную пойдут гружёные фуры…

 

РОЗИ И ВРЕМЯ
 

Звонкое стрекотание цикад и тёплый солнечный свет заполнили весь воздух. Вот оно, время, только выйди на балкон – и окунёшься в его марево. В дни ослабевшего от жары ничегонеделанья физически ощущается и тщетность противостояния времени, и невозможность как-либо манипулировать им, и оно само: плотное, как тяжёлый гречишный мёд, и упорное на растяжку, как самая толстая резина. Капает увесистыми медовыми каплями на тёплую старинную брусчатку улочки с беспощадно одинаковым ритмом. Трепещущие на чуть живом ветерке огромные стручки высоченной глидичии, вертикально свисающие с веток, будто бы сами создают нежное дуновенье... В листьях прячутся зелёные шарики новой хурмы. Из открытых окон старинных вилл, которые раньше занимало по одной семье, а теперь делят несколько, доносятся голоса детей, смех. Звуки выныривают прохладным эхом из-под высоких потолков комнат и разлетаются обрывками-лоскутками по садикам, по улочкам, по домашним газонам, по кронам кипарисов, елей и пальм, опадают мягко на звонкие камешки красноватой брусчатки...

Жилица сверху, Рози, с тонюсеньким тщедушным тельцем балерины, идёт в магазин по соседству, зацепив крючочком руки маленький продуктовый мешочек, катящийся за ней на колёсиках. Жары она не боится. Рози вполне жива и энергична в свои 91. А пока она идёт, солнце и ходьба чуть подрумянивают её узкое, слегка оливкового цвета лицо с длинноватым носом и придающими элегантный шарм впалостями под скулами. Правда, иногда Рози забывает имена, но только тех, с кем познакомилась недавно. Откровенно говоря, не только новые имена забывает Рози, но и национальности, будучи и сама нездешней по месту рождения, а по ментальности – плодом скрещения нескольких культур. Но она хорошо помнит фарси.

Язык её любви – это другой язык, полный сочной музыки эмоций. Язык любви, давно закончившейся вместе с уходом к другой её любимого, – итальянский. Он ушёл, а итальянский остался, как и сама Рози – в Италии. А язык её воспоминаний – фарси. Итальянец увёз её из Ирана, где их еврейская семья жила после переезда из Ирака, когда она была маленькой. Жили они в Иране счастливо и безбедно. У Рози долго не было никаких отношений, она жила с родителями, была положительной домашней девушкой, закончила школу с углублённым изучением английского, ещё в бытность шаха.

Музыкант-итальянец приехал тогда в Тегеран поработать, ненадолго. Он был старше её на десяток лет. Ради итальянца она оставила всё. Родителей, друзей, фарси. Он забрал её с собой. Родители остались только в письмах, написанных мелкой вязью, да в нечастых поездках. Она скучала, но любовь к итальянскому красивому мужчине была сильнее. Через неё Рози и Италию полюбила так же сильно и навсегда, как и своего суженого. Хотя в юном возрасте любой человек спокойно открывает сердце новым местам. К тому же, эта страна и принимала её легко. Рози со склонностью к искусствам и привычкой существовать посреди смешения наций впорхнула бабочкой и пристроилась естественно на этой картине итальянского многоцветья.

Потом умер папа, за ним и мать. Поездки в Иран прекратились. Давно это было, Рози уже не помнит, как давно. Но предательство мужа с другой женщиной помнит.  
 

– Заходи, кофе попьём, – весело скрипит Рози, открыв позвонившей в её дверь часа в три пополудни новой соседке снизу, статной, молодой, особенно в глазах Рози, видавших пару эпох. Она держит в руке блестящую коробку конфет... Кто она? Она русская, это Рози помнит. А вот муж её – не итальянец, а кто?..

– Вот здесь я занимаюсь фарси и английским со своими студентами, – она заводит гостью в одну из маленьких, плавно перетекающих одна в другую, комнат. Её квартира располагается наверху, под крышей небольшого трёхэтажного особняка. Подмигивает озорно: «Это я, конечно, неофициально подрабатываю...». Книги на столе, на полках. Учебная студия с низким потолком чиста и аккуратно украшена, как и все три комнатки дюймовочкиной квартирки крошечной Рози.

Рози ведёт страньеру, иностранку, дальше, даже раскрывает дверь в свою спаленку, с откровенностью ребёнка показывает свою личную жизнь новой соседке. В спальне умещается только кровать и тумбочка с мини-шкафчиком. Но главное, что там есть – это много-много украшений, аккуратно развешанных на длинных лесках, горизонтально протянутых на стене над кроватью. Всё – в ориентальном стиле. Тяжёлые иранские бусы и подвески, серьги, браслеты, два серебряных старинных еврейских перстня, плетёный пояс с камнями...

Иностранка туда не заходит, но долго стоит в дверях, гуляя глазами по многоцветной «выставке» и повторяя «как красиво...».

– Ах, извини... – на тщательно застеленной кровати лежит одиноко маленький бюстгальтер телесного цвета... – Рози с полуулыбкой поясняет: – Я ведь сегодня ходила в спортклуб... Он здесь недалеко. У меня там есть друзья! Я хожу дважды в неделю. И тогда я надеваю бюстгальтер... – с какой-то тенью гордости добавляет Рози, а иностранка украдкой взглядывает на тощую, плоскую грудку пожилой Рози...

Тяжёлые украшения Рози больше не носит. Теперь – только маленькие серёжечки в ушах и кольцо, обсыпанное мелкими камушками, на руке с утолщёнными косточками пальцев, напоминающей куриную лапку. Украшениями на стене она любуется по утрам. Здесь есть и подаренные бывшим мужем... Зато Рози подкрашивается. Старенькая косметичка всегда под рукой, а в ней: помада терракотового цвета, карандаш для бровей и пудреница с зеркальцем.

Эти небольшие, но не крошечные, из каких итальянцы пьют эспрессо, чашечки Рози купила на субботнем антикварном рынке в центре. Городок древний, с традициями вкуса, здесь живёт много художественной интеллигенции, которая ценит красивую старину. Рози гордится своими чашечками. Английские. Ей нужны были именно такие, удобные, а не те, демитасс, – на один глоток. Кофе готовится на газу, в джезве, не как здесь принято – в моке, излюбленной итальянцами. Кофе по-турецки ведь вкуснее! Так Рози привыкла варить с детства.

Старинный маленький серебряный поднос ровно под две чашки – на столе. В фарфоре с колокольчиками дымится крепкий, чёрный и густой напиток, насущный почти как хлеб, потому что он испокон веков соединяет на двадцать минут разных людей. Рози выставляет на льняную скатерть широкую вазу, в ней – огромное количество разнообразных печенюшек и конфет.  

– Откроем твою коробку? – спрашивает она иностранку.

Та отрицательно мотает головой. Те, что она принесла: миндаль в дорогом тёмном шоколаде, – для Рози.

– Я сильно любила моего мужа. Долго не знала, что, пока я ездила в Тегеран повидать родителей, он стал ходить к другой. И вернулась я – он всё ходил. Все знали, а я не знала. И только когда увидела их вдвоём, тогда узнала...

– Давай допивай и сразу переворачивай, – говорит Рози иностранке. Та поначалу не понимает, зачем. Но Рози не объясняет, просто улыбается и ждёт, потягивая из своей чашки. – Давай-давай... А теперь оставь её так, не сдвигай. Никколо его звали. Вот так ударение: как Никколó Паганини, по-итальянски именно так верно. Он потом просил меня простить, хотел вернуться, а я не смогла. И больше замуж не выходила. Но его давно нет… А теперь подожди, расскажу тебе… Так меня мама учила. Она всегда гадала себе и подружкам. Вот какие здесь «ноги», их много, это значит: много чего тебе надо будет делать, много людей тебя будет окружать, новых людей... Но сердце твоё неспокойно, что-то болит в твоём сердце.

Иностранка, замявшись, хочет о чём-то спросить, но не спрашивает.

Рози вдруг добавляет:

– Да, ты умеешь не жить прошлым, молодец, смотришь в будущее. Но старайся лучше...

Гостья, передумав делиться с Рози, вздыхает и замолкает.

Рози поднимает свою перевёрнутую чашечку, вертит блюдечко:

– А у меня ничего нового, – сообщает со смешком. Она вообще сегодня в хорошем настроении, и давление не скачет, и бедро не исходит болью. – Хотя вот, ты пришла – это новое. Хорошо, что вы приехали сюда. Да, ведь сеньор Джорджио сказал, что сдаёт приятным людям...

Рози открывает свою вечную косметичку: «Мы сейчас сделаем фото на телефон». Но для начала она, уверенно нажимая на маленький карандашик, рисует брови. Яркими тёмно-коричневыми полукружьями, не особенно точно. Гостья еле сдерживается, чтобы не рассмеяться в голос, настолько шаржево, в стиле пятидесятых, а то и сороковых, это выглядит. Рози между тем в полной серьёзности подводит губы и не без кокетства смотрит в зеркальце матовой пудреницы.

Затем снимает резинки с четырёх папильоток, которые держат волосы аккуратно собранными, когда она дома. А когда ей нужно выйти «в люди» или вот – сфотографироваться, – она стягивает их и получается несколько волнообразных кудрей. Рози встряхивает поредевшими, но ещё пышными волосами, подкрашенными в каштановый, и задорно восклицает: «На твой или на мой?».
 

Гадание закончено, селфи сделаны, две женщины, сильно контрастирующие по росту, выходят на террасу. Приезжая ахает прекрасному виду на дома, крыши, на сонмы пышных крон деревьев. Вид оказывается более захватывающим, чем ожидалось: городок стоит на холмах, и даже с мансардного этажа трёхэтажного дома открываются красивые переливы высот, позволяя взгляду лететь вдаль. Места довольно много, но уют царит и здесь. Терраса полуприкрыта черепичной крышей, а значит, на ней можно находиться и в дождь. Рози обычно читает здесь, сидя у стены на лавочке с высокой спинкой. Весь периметр уставлен невиданными вальяжно-экзотическими растениями: сочно-зелёными мини-версиями пальм и кипарисов, кактусами, алоэ...

На террасе Рози гуляет много воздуха, и он такой же, как и внизу: сладкий, тёплый, наполненный звоном цикад. Но здесь время не стучит тяжело-предупреждающе, а уже достигло небес – ведь годами растягивалось – вот-вот заполнит всю необозримую высь. Его могущество увлекает, как гигантский упругий резиновый жгут-эспандер, самоё твоё существо в поднебесье, пересиливает всё, что когда-либо было... Так почувствовалось иностранке, наверно, она слишком восприимчива к историям, и как будто старит себя раньше времени, ощущая отпущенное Рози за неё, будто выпила до дна настоянную эссенцию рассказа её жизни, а оно, время-то, к таким дерзким обобщениям вовсе не снисходит. Всему оно – своё. 
 

Когда за русской закрывается дверь, Рози, вымыв и вытерев кофейные чашечки, невесомо оседает на стул и низким голосом женщины, витиевато сложенной из восточной и итальянской, долго глухо рыдает...