Николай КОКУХИН 
Николай КОКУХИН
ДАВИД
Рассказ
I.
Солнце приблизилось к зениту, и жара стала особенно чувствительной, когда Валадан, приставив ладонь ко лбу козырьком и вглядевшись в сизую даль, воскликнул:
– Идут!
– Надо же, – откликнулся второй дозорный Узиил, – я думал, они лишь к вечеру появятся.
Из-за пологого холма показались – сначала едва заметные, но с каждой минутой увеличивающиеся – густые ряды филистимлян. Пики над их головами колыхались в такт их шагам.
– Их гораздо больше, чем в прошлом году, – продолжая наблюдать за противником, сказал Валадан.
– Аппетиты растут не по дням, а по часам, – отозвался Узиил.
– Выстоим и на этот раз.
– Дай-то Бог!
Через час-другой филистимляне заняли позиции у Сокхофа, а израильтяне, вовремя предупрежденные дозорными, на другой стороне рыжей, выжженной на солнце долины. Противники стояли на таком расстоянии друг от друга, что можно было различать лица воинов. Воздух оглашали воинственные крики: как одна сторона, так и другая готовили себя к жаркой схватке.
Вдруг из рядов филистимлян вышел воин гигантского роста и богатырского сложения. На его голове был медный шлем такого размера, что казалось, что это не шлем, а непробиваемый шатер; тело покрывала чешуйчатая броня, отливавшая стальным блеском, в ней он походил на ископаемого ящера; на ногах были медные наколенники, при каждом шаге сверкавшие солнечными бликами; из-за плеч виднелся медный щит такого размера, что он мог прикрыть половину его войска. В руках геркулес держал копье, длина которого превышала его рост, а наконечник весил, наверно, не меньше, чем его щит. В его ножнах покоился острый меч, равного которому не было как в филистимлянском, так и в израильском войске.
Это был знаменитый Голиаф, из Гефа.
– Кто хочет сразиться со мною? – крикнул он громовым голосом. – Выходи!
Шум и крики мгновенно смолкли. Воцарилась такая тишина, какая бывает только перед бурей. Голиаф посмотрел на одну шеренгу израильского войска, потом на другую, на третью. Сделал длительную паузу и заговорил снова.
– Во всем белом свете еще не нашлось такого человека, который бы захотел померяться со мною силой. Потому что его ждет верная смерть. И среди вас, жалких и трусливых вояк, не найдется смельчака, который бы рискнул отведать острие моего копья. – Голиаф грубо и надменно засмеялся. – Что молчите, глупые овечки? Небось, сердце ушло в пятки? – Он резким движением выдернул из ножен меч и взмахнул им перед собой, как бы поражая невидимого противника. – Эта игрушка пролила много крови, а сегодня прольет еще больше. – Ха-ха-ха! – Его дикий хохот, словно гром надвигающейся грозы, прокатился по равнине. – Ставлю условие: если кто сразится со мною и убьет меня, то мы будем вашими рабами. Если же я убью его, то вы будете нашими рабами и будете служить нам. Согласны?
Ответом была полная тишина. Никто из израильтян не в силах был произнести хоть одно слово – все не на шутку перепугались.
– Может, ты рискнешь? – обратился Валадан к своему другу (они стояли в передовой шеренге).
Узиил покачал головой.
– А ты? – в свою очередь спросил он.
– Не дорос, – чуть слышным голосом ответил Валадан.
II.
Давид окинул взглядом овец, которые, найдя обильную траву, рассыпались по укромной долине. Им никто не угрожал: ни звери, ни хищные птицы, и юноша присел под дубом, сень которого давала густую спасительную тень. Солнце палило вовсю. До конца дня было еще далеко.
Давид предался любимым мыслям: вечером он встретится с Маахой, которая ему очень нравилась, скажет ей много ласковых слов, и, глядя в её чудесные бархатные глаза, опушённые длинными ресницами, добавит, что лучше и милее её нет никого во всём Израиле. А через некоторое время, если отец не будет возражать, она станет его женой, и тогда его блаженству не будет конца.
– Вот ты где! – неожиданно раздался женский голос.
Давид оглянулся. Это была Реума, служанка отцовского дома.
– Я принесла тебе вкусный обед. Ты наверняка проголодался – овцы такие проказницы, не дадут засидеться на месте. Набегался, наверно, досыта?
– Как ни странно, сегодня они вели себя на редкость смирно, – сказал Давид, жестом руки приглашая женщину присесть с ним рядом. – Я, можно сказать, не работал, а отдыхал… Какие новости?
– Ой, не хочется и говорить… – Реума сразу потускнела.
– Что такое? – встревожился Давид. – Что-нибудь с отцом случилось – он ведь старенький?
– Нет, с отцом все в порядке.
– А что тогда?
– Война!
– Филистимляне?
– Больше некому.
– Грозятся, наверно, выступить?
– Они уже у наших стен.
– Сердце мое как будто предчувствовало. – Юноша вскочил на ноги. – Эти разбойники почище львов и медведей! Бегу на помощь!
– Перекуси хоть немного, я принесла твой любимый сыр и твою любимую пшеничную лепешку; я её недавно испекла, и она ещё теплая…
– Мне сейчас не до сыра и не до лепешки. Дорога каждая секунда.
Давид подошел к ручью, выбрал гладкий, со светло-желтыми крапинками камень и положил его в свою пастушью сумку.
– Для чего он тебе? – поинтересовалась Реума.
– Это Божий снаряд! – ответил юноша и быстро зашагал, пересекая долину.
– А овцы? – крикнула вдогонку женщина. – Что с ними будет?
– О них позаботится Архангел Михаил, – откликнулся Давид и убыстрил шаг.
III.
Он прибыл в центр событий в тот момент, когда военачальник Саул и его приближенные искали выход из критической ситуации. Добровольцев сразиться с великаном не нашлось, хотя сам Саул обратился к войску с краткой, но убедительной речью. Оставалось назначить бойца приказным порядком. Были всего две кандидатуры: Бимгал, бесстрашный воин, закаленный в десятках сражений, и Гараккахим, мужественный боец, владевший мечем и копьем так, что против него никто не мог устоять.
– Кому отдать предпочтение – первому или второму? – обратился он к присутствующим. – Наверно, первому. А впрочем, посмотрим. Срочно позови их сюда! – распорядился Саул, обратившись к одному из личных охранников.
– Не нужно их звать, – вмешался в разговор Давид.
– Как не нужно? – вспылил полководец, крайне недовольный тем, что юноша вмешивается в его дела. – Что ты мелешь чепуху?
– Я сражусь с Голиафом, – сказал Давид, внутренне напрягшись, так как знал крутой нрав полководца.
– Ты? – Саул от неожиданности поперхнулся. – Ты, наверно, пошутил? Но сейчас не время для шуток. – Он нервно потеребил складки своей одежды.
– Нет, я не пошутил, – уверенно, не спуская глаз с лица полководца, возразил Давид.
– Ты еще молод. Куда тебе тягаться с этим чудовищем? Он отшвырнет тебя одним мизинцем.
– Ничего подобного, – возразил юноша. – Когда я пас скот моего отца, то, бывало, лев хватал овцу и уносил. Я пускался в погоню и отнимал добычу. Если же лев бросался на меня, то я хватал его за космы и одним ударом о землю умерщвлял. То же самое будет и с этим гордым филистимлянином. Бог мне помощник! Для Него этот фигляр не более, чем паутина.
Саул задумался, в его глазах можно было прочитать напряженную работу мысли.
– Хорошо, – вдруг сказал он, – будь по-твоему. Только выполни одно условие: надень мои доспехи.
Полководец своими руками надел на юношу медный шлем, защитил тело бронею, опоясал крепким ремнем, повесил сбоку ножны с мечем. Давид сделал всего несколько шагов и остановился.
– Не годится, – сказал он. – Слишком тяжело. Я привык к свободе.
Он снял неудобные доспехи, надел свою пастушью сумку, взял в руки пращу.
– Теперь я готов к сражению! – сказал он, взял свой посох и вышел туда, где стоял Голиаф.
IV.
Давид был стройный, высокий, белокурый юноша. Увидев его, великан изумился.
– Ты, наверно, вышел прогуляться? – обратился он к нему. – Но здесь поле для сражения, а не для прогулок. Ступай-ка лучше домой, дружок, и предайся неге.
– Ты ошибся, Голиаф, – отвечал Давид. – Я вышел не на прогулку, а для сражения.
– С кем, интересно, ты хочешь сразиться?
– С тобой.
– Со мной? – Великан захохотал во все свое большое горло и хохотал, наверно, полчаса. – Куда тебе со мной тягаться? Я же тебя уничтожу в одну секунду.
– Все наоборот: я тебя уничтожу в одну секунду.
– Неужели? – Голиаф неожиданно посерьезнел. – Уничтожишь? – Он чуть помедлил. – Ты вышел на меня с палкой. Я, выходит, собака?
– Ты хуже собаки.
– Прощайся с жизнью, щенок! – взревел великан и с пикой наперевес направился к сопернику.
Давид достал из своей сумки камень, вложил его в пращу, раскрутил её посильней и выпустил снаряд в сторону злодея. Камень угодил ему в самый лоб. Великан издал жуткий нечеловеческий стон и бездыханным пал наземь.
В стане израильтян раздались громкие крики ликования; филистимляне, дотоле подбадривавшие своего геркулеса дружными возгласами, вдруг смолкли, словно набрали в рот воды.
Юноша подошел к поверженному великану, вынул из его ножен меч, наступил на его грудь ногой, примерился и, сделав широкий взмах, отсек ему голову.
– Так я удалил поношение Израиля! – воскликнул Давид, кинув окровавленный меч в сторону.
На филистимлян напал страх. Они не верили своим глазам: как, их великий Голиаф, один вид которого наводил ужас на противника, их слава и надежда, мертв? Это не укладывалось в их головах. Раздались панический крики, в одну секунду стройное войско превратилось в неуправляемое стадо. Филистимляне, топча друг друга, обратились в бегство.
Израильские воины устремились в погоню. Сеча была страшная. Трупы врагов устлали всю долину и всю дорогу, даже до Гефа и Аккарона. К вечеру все было кончено.
– Мой меч, кажется, затупился, столько злодеев я уложил сегодня, – сказал Валадан, вытирая окровавленный клинок об одежду одного из них.
– А моя пика, хотя и работала без устали, все еще горит желанием поражать супостата, – отозвался Узиил, поглаживая древко сильной мозолистой рукой.
– Как, по-твоему, осмелятся они снова сунуть к нам свой нос?
– Давид и его праща, думаю, отрезвили их так, что мы можем спать спокойно.
Усталое солнце, завершая свой дневной бег, спряталось за рыжими холмами. Воздух по-прежнему был недвижим. В небе, в его западной части, появились грифы…