Анатолий САЛУЦКИЙ. ВОЙНА В ТЫЛУ. Глава из романа «От войны до войны»

 

Анатолий САЛУЦКИЙ

ВОЙНА В ТЫЛУ

Глава из романа «От войны до войны»

 

Оказия выпала внезапно.

В Москве предстояла конференция по новейшим методам военно-полевой хирургии, но на капитана Свентицкого, уже паковавшего дорожную сумку, вдруг – именно вдруг, без собеседований! – пришёл приказ о переводе в окружной госпиталь, на майорскую должность. МихВас обалдел от нежданного повышения, ему стало не до конференции, и он отрядил в Москву оказавшегося под рукой лейтенанта Кедрова. Но до отъезда Тимофей успел «на посошок» к своему первому главврачу, о «золотых руках» которого на северском направлении легенды ходили. Потому приказ о нём и был внезапным; МихВас слыл хирургом с репутацией, на окружных верхах его знали и наверняка бросили-кинули на что-то горячее. Срочно! Для фронтовой суматохи обычное дело.

После дня, полного сначала заседаний, а потом беготни по медицинским инстанциям и семейным делам – ездил на Староконюшенный навестить Никиту, недавно выписанного из госпиталя, у него заодно и перекусил, – Тимофей поздним пятничным вечером, наконец, приземлился в бывшей гостинице «Урал» на Покровке, где поселили военврачей, прибывших с фронта.

Устало развалился в кресле, включил телевизор.

В прифронтовой зоне не до телевизора. Почти ежедневные бдения у хирургического стола, частые консилиумы, срочные вызовы к соседям для помощи при сложных «бригадных» операциях – бесконечная круговерть оставляла время только для еды и сна. Случалось, конечно, обмыть чью-то награду или поднять праздничную рюмку. Но чтобы в отдохновении от трудов праведных включить телевизор, дабы развлечься какой-нибудь киношкой… Нет, такого не было, военно-полевая жизнь военврача сие не предусматривала. Если честно, Тимофей просто отвык от телевизора, и здесь, в отеле включил его лишь потому, что взгляд случайно зацепился за пульт, лежавший на журнальном столике.

Включил и оторопел.

С экрана в глаза и уши ударило многоликое, стоустое безудержное веселье. Сменяя друг друга, к микрофону выскакивали причудливо, а то и диковинно разряженные примадонны женского и мужеского полу, соревнуясь не столько в пении, сколько в кривлянии, а над ними возвышалась стена из горланящих, истошно орущих людей. Передача называлась «Ну-ка вместе», и более всего Тимофея резанула наигранность, притворство этой припадочной веселухи. Каждый, кого ловил в кадре телеоператор, явно по задумке режиссёра начинал истово, а вернее, неистово «работать» на камеру, изображая жестами, мимикой и голосом такой нарочитый, показной взрыв восторженных эмоций, что от него за версту разило фальшью. Эта эмоциональная какофония в сознании Тимофея, жившего буднями военно-полевого госпиталя с его трагическим хирургическим конвейером, выглядела чудовищно, в голове крутилось слово «шабаш».

Три дня назад он делал относительно рядовую операцию, которая оставила глубокий шрам на сердце. Привезли молоденького добровольца, двадцатилетнего мальчишку с перебитой ногой, и вне очереди положили на хирургический стол. На большой дозе обезболов, он плохо сознавал происходящее, но чувствовал, что с левой ногой что-то не так. На Тимофея глядели широко раскрытые серые глаза, полные мольбы, и слабым голосом, в котором звучала невыразимая словами смесь страха и надежды, он умолял:

– До-окто-ор, не отреза-айте. Не отреза-айте, до-окто-ор…

Парень не мог видеть, что его колено раздроблено вдрызг, оно попросту отсутствует. Но Тимофей-то знал: предстоит высокая ампутация, уже наготове листовая пила и ретрактор для защиты мягких тканей, анестезиолог Василюк уже рассчитывает дозу наркоза. Судьба мальчишки уже решена, ему предстоит жить по-новому…

Молящие глаза, трогательные слова последней надежды «До-окто-ор, не отреза-айте» затронули в душе Тимофея глубинные, не часто звучащие струны, и он понял, что будет помнить того мальчишку-добровольца до конца своих дней. Когда дело было сделано и ампутированного увезли в реанимацию, даже подумал: «Интересно бы проследить, как у него жизнь сложится». Было ясно, что мысль вздорная, что эта операция просто останется в череде других. Но само появление такого желания превращало судьбу того паренька в символ кровавой трагедии, через которую проходит сейчас поколение, на интеллектуальном новоязе именуемое то ли миллениалами, то ли зумерами, чёрт знает как их называют, запутаешься в этих мудрёностях.

И ведь были медицинские зажимы, скальпели, кровавые тампоны, листовая пила, режущая ещё живую кость, хирургический стол с распластанным, выше пояса накрытым простынёй телом – было это только вчера. Ну, пусть три дня назад, это всё равно вчера… А сегодня, вот сейчас, где-то в телевизионной студии разыгрывается без меры, без удержу развесёлое действо, словно и нет жестокой войны, нет на родимой земле горя, крови и слёз, словно русские мальчики в эти часы и минуты не жертвуют собой, сражаясь за Родину.

Это внезапное лобовое столкновений двух реалий текущей жизни потрясло Тимофея. Он, конечно, понимал, что оценивает натужное телевизионное развлекалово предвзято, что война – войной, но жизнь не может и не должна замереть, она идёт своим чередом, и эта пятничная музыкальная передача по сути своей уместна. И всё же, и всё же… Не слишком ли в дни боёв, крови и страданий перебирают на телевидении с показной веселухой и праздничной безмятежностью?

Выключил звук, картинка стала идиотской – бьющиеся в падучей люди, искажённые гримасой лица. Тупо глядя в экран, несколько минут вслушивался в самого себя, пытаясь избавиться от сумятицы новых, тревожных мыслей. Как примирить этот балаган, этот карнавал, это фальшивое выжимание эмоций и «До-окто-ор, не отреза-айте», он не знал.

Нажал на пульт и с тяжёлым сердцем лёг спать. В башенном отсеке было тесно от противоречивых мыслей. Утром заедет Алёна, чтобы отвезти в Батурино, где по случаю побывки сына-фронтовика мама собирает клан Кедровых; сказывать им о вечернем горьком разочаровании или воздержаться, не смущать умы и души?

Разве мог он, потрясённый несоответствием фронтовых будней и телевизионной картинки, предположить, как повернутся домашние разговоры?

 

Узнав о внезапном прибытии сына, Ульяна загорелась созвать семейный клан, о чём радостно известила Тимофея по телефону. Давно не обнимались-целовались, и вдруг такой замечательный повод! Однако выяснилось, что Никите после выписки приказано две недели пребывать в домашней строгости, дабы полностью восстановиться и быстрее приступить к службе. Роме, которого год назад отозвали с фронта и откомандировали, как он говорит, «по профилю», в какой-то суперсекретный «Отряд К», увольнительную не дали. Соответственно отпадут их жёны и младшее поколение… В итоге на кедровской фазенде собрались только Ульяна с Дмитрием и Варя с Матвеем. А ещё позвали батуринских соседей – Терентия Меланина с Галиной.

День был позднеапрельский, облачный и тусклый, весна напоминала о себе лишь набухшими почками. Наверное, где-нибудь в Серпухове, на южной окраине Подмосковья уже пошли первые листки, но на севере, за Плещеевым озером они запаздывали. Ранней весной природа особо чувствительна к климату.

– Погода не оправдала прогнозов, – скучно шутил Дмитрий, когда гости рассаживались в горнице. – Денёк-то обещали солнечный.

По договорённости Тимофея ждали к полудню, но когда гости уже начали рассаживаться, позвонила Алёна:

– Ульяна, на трассе пробка. Жуткая…

– У Глебовского мост чинят, – кивнул головой Дмитрий. – Две полосы минус. Но утром, если из Москвы, проскочить можно сходу. Хотя-я сегодня же суббота! Эт-того мы не учли, не предупредили Алёну…

– Трасса новая, видать, недоделки подчищают, – проворчал Терентий. – В Москве народ жалуется, что с бордюрами ежегод химичат, а в области с мостами балуют. Налоги наши злыдням чиновничьим деть некуда.

Терентий Меланин считался достопримечательностью Лесного угла.

Околица с Алёшиным бугром, близкая к лесу, получила у батуринских это ходовое название сравнительно недавно – в противовес другой окраине, которую молва окрестила Луговой падью и где прежние колхозные выпаса пустили в продажу под застройку. Батурино сделалось модным, земля вздорожала и покупатели пошли из очень даже зажиточных. Само собой, менялась в селе, которое тяготело к поселковому статусу, и атмосфера жизни. Тех, кто издавна бытовал в Лесном углу, стали почитать народом, а в Луговой пади, по разумению аборигенов, обитала публика. И в просторечье говорили кратко – Угол и Падь. Причём в слово «падь» с лёгкой руки Меланина вкладывали не рельефный или яблочный, а обидный смысл. Таёжный знаток природы, Терентий разобъяснил батуринцам, что падь – это липкое сочиво, которое испражняют на листья гусеницы, тля и прочие дрянные насекомые. Новоявленные названия сами собой говорили, что между Углом и Падью заронилось размежевание.

В Углу побочным следствием негласной розни с Падью стало особое уважение к Матвею, управляющему заводика по утилизации отходов. Заводик, который Розальев когда-то возвёл на развалинах коровника советских времён, волею обстоятельств превратился в рукотворную преграду бурному расширению Пади – он перекрывал выход новостроек на широченный луг, лежавший за Батурино, в сторону Плещеева озера. Луг давно не обихаживали, если бы не заводик, местные власти мигом нарезали его под участки для особняков.

Терентий славился в Углу своими приговорами по части самых разных явлений жизни и политики. Было известно, что он в обязательном порядке смотрит главные новостные программы ТВ и часами бодрствует у компьютера, выискивая новости, суждения, чудные факты. И на всё у него своё мнение, несхожее с тем, о чём бубнит власть. По части «политики», как называли в Батурино всё, что волновало умы, но непосредственно не относилось к повседневной жизни села, Терентий в Углу был наипервейшим авторитетом. А нередко и возмутителем спокойствия.

Случайной репликой коснувшись бордюров и налогов, он вцепился в тему и с непочтительными отзывами принялся рассуждать о местном начальстве, у которого глубина планирования до гулькина носа не дотягивает.

Наконец, раздался звонок Алёны:

– Подъехали к дому. Туш!

Ульяна бросилась на крыльцо, а Тимофей уже в десяти шагах, и она распростёрла руки, чтобы обнять и расцеловать сына. Но вдруг брови невольно взлетели, с губ сорвался непривычный для неё «Ах!», а сознание отозвалось счастьем и гордостью. Она провожала на фронт улыбчивого застенчивого Тимошу с ямочками на щеках, а с фронта прибыл возмужавший Тимофей с волевыми складками на худощавом лице. Красавец мужчина! Они замерли щека к щеке, потом мать слегка отстранилась, снова разглядывала его, и от гордости за сына у неё даже дыхание перехватило.

Его новым обликом, который говорил о суровостях войны сильнее любых рассказов, были потрясены все. И наперебой мучили вопросами, как да что там, в воюющей, действующей армии. Но о чём он мог поведать? О крови и ампутациях, о сероглазом мальчишке с «До-окто-ор, не отреза-айте»? Тимофей считал, что не вправе отягощать и без того тревожные думы родителей горькой правдой войны, делиться душевной болью хирурга, кромсающего человеческую плоть, калечащего молодые тела. И полчаса отбивался от расспросов воспоминаниями о забавных казусах и нечаянностях – чего только не случается в военно-полевых госпиталях!

Наконец, наигранным командным тоном приказал:

– Всё! Теперь вопросы буду задавать я. А ну-ка, докладайте, как вы тут без меня. – Уточнил: – Без нас, без фронтовиков.

Ответом было молчанье. Столь выразительное, что Тимофей насторожился. Отец большим и указательным пальцами потирал подбородок, потом задумчиво ответил:

– Понимаешь ли, Тимоша… Извини, дорогой, для нас с мамой ты на всю жизнь останешься Тимошей, хоть до генерала от военно-полевой хирургии дорасти… Понимаешь… Ты спрашиваешь: как живём? Ну, ясно, хлеб жуём, работаем, бывает, дела идут внахлёст, одно на другое наползает, периодически перемещаемся из Батурино в Москву и обратно. Но сейчас, дорогой мой, понятие «Как живём?» другими смыслами полнится. Правильнее было бы иначе спросить: какими мыслями мы живём. А живём мы мыслями о войне, о фронте, о победе.

Зная отца, Тимофей почувствовал, что дежурный вопрос «Как живёте?» задел какой-то воспалённый нерв, болезненный не только для этого застолья, а для тыла вообще. И едва мелькнуло в сознании слово «тыл», которое часто звучит в зелёной зоне, когда по стационарным госпиталям распределяют раненых, как мама о нём и заговорила.

– Дима о главном сказал. Ты воюешь на фронте, но мы здесь, в тылу… мы в тылу тоже воюем. – Повернулась к парадной фотографии деда со Звездой Героя Советского Союза, висевшей на стене. – Кондрат Егорович на нас смотрит, он знал, что значит для фронтовика крепкий тыл. Не в смысле снабжения, это само собой. А в том смысле, что в тылу, как на фронте, люди живут мыслью о победе. И нам эту мысль заповедал… Извини, Тимоша, за высокий слог, но так уж слова складываются, что поделаешь…

Во времена тяжких испытаний, когда жизнь и смерть ходят неразлучной парой, человеку свойственно с особой чуткостью улавливать потаённые в интонациях сигналы. Мамино «в тылу воюем» резануло ухо, и Тимофей учуял, что означала её лёгкая запинка. Видимо, разговоры о «войне в тылу» были сложными, такие «диагнозы» ставят лишь в крайних случаях. Как на консилиумах по ампутации – когда ради спасения жизни приходится идти на радикальный вариант. Вспомнилось горькое разочарование от вчерашнего разгульно развесёлого телешоу, и в голове снова мелькнуло: сказать или воздержаться?

Но неожиданно точки над «и» расставила Варя.

Тимофей знал, что Данила воюет где-то на южном фланге, под Херсоном, обучился на «птичника» – по-военному, дроновода – и работает с БПЛА на переднем крае. Был легко ранен, но быстро вернулся в строй. От переживаний Варя сильно похудела, под глазами круги, сразу видно, что настроение паршивое, хотя на людях старается держать внешность. «Наверняка мечтает, чтобы и её Данила вот так же прибыл на побывку», – подумал Тимофей.

Не обращаясь к нему, но явно для его ушей внятно, с расстановкой сказала:

– О чём говорить, если в тылу войну не называют войной?

Её слова стали словно сигналом: можно излить душу! Перебивая друг друга, нескладно все загалдели в поддержку Вари, обдав Тимофея волной негодования, даже злости. А когда после взрыва эмоций стол утих, Терентий нарочно в тон Варе, так же внятно и тоже с расстановкой изрёк:

– О чём говорить, ежели перед парадом Победы Мавзолей опять драпируют фанерой?

– Ты не знаешь, с какой колокольни звон идёт, – откликнулся Дмитрий. – Всё не так просто.

– И знать не хочу! – взвился Терентий. – Если из-за Сталина, то его в Мавзолее нет, кости у Кремлёвской стены гниют. Ты, Дмитрий, не лукавь, прямо ответь, зачем Мавзолей драпируют?

Кедров нахмурился. Для него вопрос о драпировке Мавзолея был чем-то вроде болезни, умственным генетическим сбоем, унаследованным от страдавшего этим недугом отца. Сколько раз они желчно, с досадой обсуждали эту горячую тему!.. Даже подсчитать можно – минимум двадцать раз, каждый год. С 1995-го, когда на 50-летие великой Победы Ельцин военный парад перенёс на Кутузовский проспект, а на Красной площади позволил парад ветеранов. В тот раз президент, хотя и поднялся на трибуну Мавзолея, но имя Ленина было скрыто цветочной гирляндой, и отец предрёк, что власти на этом не остановятся. И верно, в 1997 году вышел громкий скандал: Ельцин выступал с низенькой трибунки, приспособленной ну точь-в точь на том самом месте, куда в 45-ом швыряли фашистские штандарты. Именно эта историческая параллель, которую сразу ухватил отец, особо возмутила его. Сдержанный в эмоциях, он в тот раз позволил себе непечатное и провидчески изрёк:

– На Мавзолей покушаются… Ну, снести его они не посмеют, а вот с глаз народа убрать, это у них, похоже, занаряжено.

Отец оказался прав: с того года на День Победы Мавзолей начали изобретательно прикрывать причудливыми камуфляжами, а в год 60-летия, уже при Путине, и вовсе упрятали за фанерными щитами. После начала СВО вопрос с драпировкой обострился, вот уж третий год интернет перед 9 Мая взрывается такими бешеными спорами, что сойдись оппоненты въяве, мордобоя не избежать. И Дмитрий Кедров, политолог со стажем, хорошо понимавший «проблему Мавзолея», принялся вразумлять соседа.

– Хочешь прямого ответа? Тогда слушай. Ты помнишь, кто из иностранных гостей был в Москве на 50-летие Победы?

– Кто?

– Как кто? Клинтон, Ширак, Коль… С коммунизмом покончено, а Ельцин будет их тащить на трибуну, чтобы приветствовать парад с Мавзолея Ленина? Терентий, ты что? Но в тот год, видать, не сообразили и примитивно перенесли Парад на Поклонную… А на 60-летие Победы, уже при Путине, кто был в Москве, помнишь? Не напрягайся, подскажу – Буш, Ширак, немец Шрёдер и толпа западников помельче. Чтоб посадить их на Красной площади рядом с Путиным, и соорудили новую трибуну, а Мавзолей прикрыли фанерой. Вот оно как было.

– Тот скандал помню. Зюганов из штанов выскакивал… Но ты от прямого ответа уходишь. Почему сейчас-то, когда Байдена не ждём, по-прежнему драпируют?

– Терентий, – резко вмешалась Ульяна. – Неужели не понимаешь? Вроде бы и не ждём, а как хочется всё нормализовать, чтобы с западом всё было по-прежнему! Зачем их раздражать? Потому войну войной и не называют…

Тимофей был поражён. Оторванный от мирной жизни, ни по радио-ТВ, ни по печатным изданиям не следивший за пульсом внутренних российских борений, связанный с тылом лишь короткими телефонными звонками, он знать не знал, какие раздоры идут «на гражданке». Но, как все Кедровы, быстроумный, мгновенно сопоставил услышанное за столом со вчерашним вечерним телешоу. Похоже, в тылу тоже идёт война…

Но с кем воюют старшие Кедровы, на кого бычится Терентий? За частным вопросом о драпировке Мавзолея просматривались большие непонятности, смущавшие не только разумение, но и душу. Фронт и тыл, ещё два дня назад слитные в сознании Тимофея, разделились. С тоской подумал: «Лучше бы ничего этого не знать… Когда в руках скальпель, лишние мысли помеха».

А Терентий кинулся в спор:

– А-а-а! Вот в чём дело! Политика! Он иностранщины стесняется! Что скажет Марья Алексевна, какая-нибудь Урсулиха, или… как её? Та, которая на место Байдена метит, я их имена плохо запоминаю… Нет, не Сталин! Не Сталин…

Ульяна, давно привыкшая к затейливым выкрутасам Меланина, которые сам он с иронией называл «хфилосовскими», чтобы сбить пыл, пошутила:

– Терентий, вы же ярый антисталинист, и вдруг супостата в пример ставите.

– Да плевать мне на вашего Сталина и на вашего Ленина, я любую власть ненавижу. Я за народ страдаю, за Россию, а у народа мозги набекрень. Дмитрий, ты что, не помнишь, какая в начале СВО шла свистопляска вокруг нормализаторов, репостивших чёрные квадраты в аккаунтах? В открытую требовали СВО прекратить, немедля с Киевом замириться. Горы глубокомысленной бессмыслицы наворотили. Сейчас-то их не слышно. – Вдруг громко воскликнул: – Но они же есть, Дмитрий, они же никуда не делись! Заткнулись, только и всего… А сколько тех, кто без чёрных квадратов погоду в доме портил?.. И портит! Мечтают снова побрататься с западом, частью Европы Россию мыслят. Сколько таких вокруг Путина? Если не они, чего бы ему с Мавзолеем мудрить, народу мозги баламутить? И вообще… Вот ты, Ульяна, про Сталина. Сейчас не расстреливают-не сажают, каждый вправе на своё мнение, и нет споров горячее, чем вокруг Сталина. Я не антисталинист, говорю же, лично мне на него плевать, за четверть века в тайге столько разного начитался, что обрыдло. Но в народе-то раскол.

Отодвинул тарелку, освободив место для рук, и в такт словам начал несильно постукивать кулаком по столу.

– В миллионах семей идут споры про Сталина. Не споры – раздоры! А сейчас, когда война, когда Мавзолей драпируют, и вовсе раздрай пошёл. Не урегулирован этот вопрос, Дмитрий, не урегулирован, а в войну противостояние умов допустимо ли? Я же говорю, в мил-ли-онах домов спорят о Сталине, спорят друг с другом, с соседями, с любым встречным-поперечным – хоть в электричке. И в этих спорах на верховную власть возбуждаются. В военную пору! – Начал ударять кулаком сильнее. – Чего Путин боится? Созови учёных, обсуди всё и назначь Сталину место в истории, скажи вслух, где он великим был, а где худые дела творил. Вслу-ух! Вот что народу нужно – открытый разговор. А Путин этот добела раскалённый вопрос под ковёр заметает, словно и нет его. Чего боится? Сто процентов, народ поддержит.

Вдруг стукнул кулаком крепче, воскликнул вопросом:

– Чего боится?.. А может, иначе спросить: кого боится? А, Дмитрий?..