Владимир ШЕМШУЧЕНКО. ВЗЫСКУЮЩЕГО НЕБО СОХРАНИТ… Поэзия

 

Владимир ШЕМШУЧЕНКО

ВЗЫСКУЮЩЕГО НЕБО СОХРАНИТ…

 

* * *

Колокольцы на шею пожалуйте мне

И ночлег в запорошенном снегом стогу!

Кто-то может иначе, а я не могу,

Если право на правду ничтожно в стране.

Если веру вчерашние топчут друзья,

Если память – лишь кровь под ногтями Руси,

Принимаю в наследство закон бытия:

Не бойся! Не верь! Не проси!

 

К 80-ЛЕТИЮ ПОБЕДЫ

Предъявляю права законные

На бесплатный писательский труд.

Подо мною – земли исконные.

Надо мною – праведный суд.

 

Сыт по горло бездарными враками

О вине победившей страны.

Затравите меня собаками

И не будете мне должны!

 

* * *

На асфальте снег не тает.

Замерзают тополя.

Ртутный столбик зависает

Где-то около нуля.

 

Оседлал повсюду рынки

Азиатистый народ –

На веселые картинки

В Петербурге недород.

 

На развалах книжных кучи

Детективного дерьма.

С каждым днем ворюги круче…

Здравствуй, зимушка-зима!

 

* * *

Вот и отшумело Рождество,

Утомив торговцев и таксистов.

Боже, маловерья моего

Хватит на десяток атеистов.

 

На асфальт ложится колкий снег,

Побуждая дворников к работе…

Радуйся, Великий Человек,

Основавший город на болоте!

 

Посмотри, как он плывет в пургу

И о славе бренной не хлопочет…

Лишь кровит калина – вся в снегу –

Как десерт в меню январской ночи.

 

* * *

Сугробы оплыли, как сальные свечи.

Собака уже не грустит в конуре,

А грязные лапы мне ставит на плечи…

Вот дура! Поляк бы взорвался: «Пся крев!».

 

Да что с неё взять, если талые воды

Под окнами бродят, как в бочке вино,

И в лужах цветут нефтяные разводы,

И вынес сосед первый раз домино.

 

И вдрызг разругались соперницы-кошки,

Изрядно помяв меховые манто.

Вот глупые твари. Свернуть бы им бошки!

Семь лет обещаю… А им хоть бы что.

 

Ударились в бегство. Свалили фиалку.

Горшок на куски… На паркете земля…

И мне до того вдруг себя стало жалко,

Поскольку услышу: «Не надо ля-ля…».

 

Собрать черепки – это плевое дело,

И пол подмести не составит труда –

Всю зиму фиалка цвести не хотела,

А тут расцвела… Отошли холода.

 

Я новый горшок принесу из подвала

И, чтоб на упреки не отвечать,

Жену обниму как ни в чем не бывало –

Фиалка не выдаст. И кошки смолчат.

 

* * *

Телефон на собаку похож –

Он меня находил непременно

Среди дамочек современных

И в компании пьяных рож.

 

Как скулящий от страха щенок,

Он за мною таскался повсюду,

А потом превратился в Иуду –

Выдавал меня всюду, где мог.

 

В час любой он меня проверял

На причастность к безумию века.

Я не бросил его – потерял,

Как права человека.

 

РОДИНЕ

Осень. Звон ветра. Синь высоты.

Тайнопись звездопада.

Если на кладбищах ставят кресты,

Значит – так надо. 

Значит, и нам предстоит путь-дорога

За теплохладные наши дела.

Скольких, скажи, не дошедших до Бога,

Тьма забрала.

 

Скольких, ответь, еще водишь по краю,

По-матерински ревниво любя.

Я в этой жизни не доживаю

Из-за тебя.

 

Из-за тебя на могилах трава –

В рост! – где лежат друзья…

Но истина в том, что не ты права,

А в том, что не прав я.

 

* * *

Придонные рыбы ленивы и сонны,

И спины их буры, и даже – черны,

Неведомы им ни нагонные волны,

Ни волны, рождённые взглядом луны.

Придонные люди разводят руками

И ропщут на жизнь, и поносят страну…

А я – со своими простыми стихами –

За память цепляюсь и в ней же тону.

А всё это – дождь, что свалился некстати

И съел за минуту весь снег во дворе…

И стал Петербург как линялая скатерть,

С которой меня вам не смыть, не стереть.

А люди как люди, и рыбы как рыбы –

Ленивые, как разводные мосты…

Пусть рифмы мои, как гранитные глыбы!

Пусть точки – чернильной черней черноты!

Наотмашь лупи – по асфальтам, по лицам,

Нелепый январский взъерошенный дождь!

Не дай мне в бесчувствии зимнем забыться…

Всё в жизни проходит, а ты не пройдёшь!

 

* * *

Я шёл на отчий зов зимой и летом,

При свете дня и в полной темноте,

И воздух пьяный пил перед рассветом,

И радуга всходила над мольбертом,

И мятой пахли строчки на листе.

И ворон черен был и горек хлеб,

И лица превращались в отраженья.

Мне вслед шипели те, кто глух и слеп,

Что я в своих деяниях нелеп,

И предрекали смерть и пораженье.

Пока строка от ярости звенит,

Бесчестием не станет и позором

На лбу пятно родимое – пиит:

Взыскующего небо сохранит,

А равнодушный наречется вором.

 

* * *

Частенько теперь болею,

Но радуюсь, что живой.

Березовая аллея

Шумит молодой листвой,

Летом в ночи белеет,

Свет не застит зимой.

Меня по-бабьи жалеет

И провожает домой.

Люблю поглядеть в окошко,

Лоб прижимая к стеклу,

На осень – трехцветную кошку,

Бегущую по стволу.

Досадую и сожалею,

Что нет полнокровной строки…

Березовая аллея –

Родные мои пеньки.

 

* * *

То орда на Руси, то варяги,

И вприкуску, вприглядку житьё...

Но скользит и скользит по бумаге

Карандашное остриё.

Как бесхозные овцы, по небу –

Облака, облака, облака...

Не пишу временам на потребу.

Потому моя песня горька.

Это жизнь разоренная стонет,

Ухватившись за крышку стола,

Это строчки хрипят, словно кони,

До крови закусив удила.

Заклинаю, приди, встречный ветер!

Без тебя ни за что не взлететь,

От житейской спаси круговерти –

Это всё, что могу я хотеть.

И не важно – зимой или летом

Унесешь ты меня, словно стих...

Привилегия русских поэтов:

Умирать, чтоб остаться в живых.

 

* * *

Святый Боже, дозволь говорить
                               о Любви, что сияет над миром,

Укроти мой расхристанный разум
                                     и мою ненасытную плоть,

Остуди меня, чтоб я не мог,
                               уподобясь шутам и сатирам,

Величайшею милостью – Словом –
                                  пренебречь и пустое молоть.

Ниспошли мне в назначенный час,
                             когда тянется к солнцу травинка,

Когда мысль, запряженная рифмой,
                                превращается в росчерк пера, –

Пониманье того, что во мне всё Твоё,
                                                даже эта кровинка,

Что из вены моей вытекает
                                за пятнадцать минут до утра.

Мне сегодня чернил не достать
                             и от радости мне не заплакать,

И стихи не дописывать кровью,
                             потому что чернил не нашлось...

Святый Боже, прими по счетам,
                                  а не то невиновный заплатит

За унынье, гордыню и леность
                                         и мою неуёмную злость.

 

РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ

Всё тот же плюшевый медведь

С лиловой кляксой на затылке.

Свеча. Литой подсвечник (медь).

Цветок бессмертника в бутылке.

Гитара с бантом иль бантом.

Часы для шахматного блица.

Сергей Есенин (третий том)

И зеркало, что помнит лица.

Они мои листают сны,

А я глаза невольно прячу…

Виновен я виной страны,

Где убивали за удачу.

Всё тщусь, а пропасть глубока –

Не отступить, не перепрыгнуть…

Но всё же тянется рука

Не памятник, так холм воздвигнуть,

Восстать в ничтожестве своём,

И частью стать земного слуха,

И, заглянув за окоём,

Увидеть восхожденье Духа. 

 

* * *

Донос. ОГПУ. Расцвет ГУЛАГа.

Руби руду! Баланду съешь потом...

Мой дед с кайлом в обнимку – доходяга.

А я родился... в пятьдесят шестом.

Война. Концлагерь. На краю оврага

Эсэсовец орудует хлыстом...

Отец с кайлом в обнимку – доходяга.

А я родился... в пятьдесят шестом.

Орёл двуглавый. Гимн. Трёхцветье флага.

С нательным в новый век вхожу крестом.

Бескровно под пером скрипит бумага,

Ведь я родился... в пятьдесят шестом.

 

СОЛОВКИ

1.

Увели их по санному следу,

Возвратились – забрали коня.

Ни отцу не помог я, ни деду,

Вот и мучает память меня.

Хватит, сам говорю себе, хватит.

Раскулачили – значит, судьба.

Только пусто в душе, словно в хате,

По которой прошлась голытьба.

Нынче всякий и рядит, и судит,

Прижимая ко лбу три перста.

Дед с отцом были русские люди –

Ни могилы у них, ни креста.

За отца помолюсь и за деда,

И за мать, чтоб ей легче жилось, –

У неё милосердье соседа

На разбитых губах запеклось.

 

2.

Плывёт над снегами луна,

Как Слово, что было в начале...

А где-то уже – весна

С подснежниками и грачами.

А где-то сосулечья звень...

А где-то на лицах веснушки...

И реки наполнены всклень

Водой из небесной кадушки.

И скачет апрель на котах,

Охотясь на кошек глазастых.

И женщины тонут в цветах –

И больше всё в белых и красных!

И в храмах негромко поют,

Воскресшего днесь воспевая...

И я здесь не праздно стою,

А крестик в руках согреваю.

 

* * *

Я не люблю избыточных словес,

Но розовы заневские закаты,

И облака беспечны и крылаты,

И за окном не вырубленный лес.

О, высший смысл земного бытия –

В величии своём неповторимый,

И в низости своей необозримый,

В сравнении с тобой что значу я?

Куда ни глянь – надрыв, разлад, разлом, –

И власть свою любой провозглашает.

С утра прогресс воняет под окном

И жить мешает.

И торжествует вырожденья бес,

Но розовы заневские закаты,

И облака беспечны и крылаты,

И за окном не вырубленный лес…

И значит, всё действительно не зря,

Пока гляжу на мир, как смотрят дети,

И верю в то, что люди говорят,

И в то, что есть любовь на этом свете.

 

* * *

Ледник заплакал, и сошла… строка,

И унесла проезжую дорогу,

И мост, как будто он из тростника,

И, прихватив попутно облака,

Вприпрыжку поскакала по отрогу,

Всё на пути бессмысленно круша,

Как человек в безумной жажде власти,

Когда любая низость – хороша,

И жизнь сама не стоит ни гроша,

И пролитая кровь – мерило страсти.

О, человек с убийством в тёмном взгляде, –

Ты сам – одушевлённая вода...

Куда, зачем – скажи мне Бога ради –

К какой тебе лишь ведомой награде

Стремишься, чтоб растаять без следа?

Чего ты хочешь? Первородной роли

В театре, где забвенье правит бал,

Где равнозначны и удав, и кролик,

Где так любовь замешана на боли,

Что даже смерть – всего лишь карнавал...

Лети, строка, – не я тебе указ.

Кто я такой, чтобы тягаться с Богом?!

Я никого и ничего не спас

Своим примерно неизящным слогом.

 

* * *

По чёрному – белым, по красному – чёрным

Рисует мой сын… Содрогнулась душа…

За всё, что мне раньше казалось бесспорным,

Сегодня не отдал бы я ни гроша!

Усилием воли себя возвращаю

Туда, где ходил по песку босиком,

И жизнь прожитую в песок превращаю,

И рваный башмак наполняю песком…

Хоть смейся, хоть плачь – Провиденье пристрастно

И в Санкт-Петербурге, и в Караганде…

По белому – чёрным! По чёрному – красным!

Услышь мя, Идущий ко мне по воде!

 

КАРАГАНДА

Дождь прошёл стороной, и вздохнул терриконик –

Сводный брат нильских сфинксов и сын пирамид.

Смерч подбросил листву на беспалых ладонях,

Зашвырнул чей-то зонтик на мой подоконник,

И умчался в притихшую степь напрямик.

Вечер сыплет крупу антрацитовой пыли

На усталых людей, доживающих век.

Город мой, ведь тебя никогда не любили,

Твои сказки похожи на страшные были,

И кровит под ногами карлаговский снег.

Утопает в грязи свет немытых окошек,

Ночь троллейбусу уши прижала к спине.

Город кормит с ладони остатками крошек,

Прячет в тёмных дворах издыхающих кошек,

А собачники утром приходят ко мне.

На сожжённую степь, на холодный рассвет

Дует северный ветер – гонец непогоды,

На дымящие трубы нанизаны годы...

В этом городе улицы в храм не приводят.

Да и храмов самих в этом городе нет.

 

ПОДРАНОК

Юность в отчем краю бесшабашной была –

Наше вам... из карлаговских мест.

Я из дома ушёл, закусив удила,

А очнулся – трелёвка окрест.

Я погнал своё время, пустил его вскачь –

Эка невидаль – лесоповал! –

Ел подёнщины хлеб, пил вино неудач,

Протрезвившись, ещё наливал.

Жил в полярных широтах, где лыком не шит

Каждый первый, кто ставит вопрос...

И узнал, что назойливый гнус не звенит,

А глаза выедает до слёз.

Я бы мог там безбедно прожить много лет,

У чужого пригревшись огня,

И закат бы сумел принимать за рассвет,

И никто не стрелял бы в меня...

 

* * *

Любил я блатные словечки

И драки – квартал на квартал.

И жизнь не плясала от печки,

А волчий являла оскал.

Горячий привет космонавтам!

Такими гордится страна!

А я по заброшенным шахтам...

И было мне имя – шпана.

На сцене актёр, но не зритель:

Спектакль, продолжение, срок...

Хвала тебе, ангел-хранитель,

За то, что не уберёг,

За то, что незримая сила

Меня приковала к столу,

За то, что дружков уносила

В ближайший пивняк на углу,

За... что мне нелепая доля

В стихах плавить воск и металл?

Была бы на то моя воля –

Ни строчки бы не написал!

 

* * *

…И ещё раз о тех, кто за цепкой спиралью «бруно»,

И ещё раз о том, как вбивает «науку» ворьё,

И ещё раз, затем, чтоб не лгало цветное кино,

Если скрипом сапог перечёркнуто имя моё.

Здесь не то и не так… Здесь звериный закон сапога,

Здесь все прошлые ценности мазаны дёгтем порока.

«Мама, милая мама…» – поёт мальчуган,

А на каждом плече по две четверти длинного срока.

Каждый зол и упрям… Здесь разбитые в кровь

Ненавидяще смятые и беспощадные лица,

Здесь забыли давно, что на свете есть слово «добро».

Здесь, при свете включённом, счастливое детство не снится.

Сапоги, сапоги… Топот ног на остывшем плацу,

Паутина «колючки» и триста шагов до «запретки»…

Привыкают, что бьют каждый день кулаком по лицу,

И синеют «наколками» выпускники «малолетки».

Сколько лет… Оглянусь… Вот достойный финал:

Кого нет, кто убит, кто ещё существует,

Кто в портвейн по привычке кладёт люминал,

И зрачок прожигает глазницу слепую…

Есть и те, кто себя вынимал из петли,

Кто учился с азов, кто всё начал сначала…

Я пишу… Сколько можно сжигать корабли!

Я пишу, чтобы жизнь не сожгли у причала…

 

* * *

В этом мире я дорог не выбирал,

И они меня в ответ не замечали.

В детстве фантики и марки собирал,

Да и в юности не ведал я печали.

А потом? Что было, собственно, потом?

Что-то строил, где-то жил, терзал гитару...

В результате получился суп с котом

И ларёк, куда таскаю стеклотару.

С фотографий улыбаются друзья.

В центре я – такой наивный и в берете...

Мы тогда не задыхались от вранья

И счастливей были всех на этом свете.

Расшвыряло, разметало, размело,

Ветром выдуло из тёмных подворотен...

Жизнь прошла. А мы всё смотрим сквозь стекло,

Как наброски, недостойные полотен.

 

* * *

Я о Боге не знал ничего

И к запретным плодам потянулся…

Оглянулся назад – никого…

И зачем я тогда оглянулся?!

 

Мне друзья не вернули долги,

И подруги долги не вернули –

Рассчитались со мною враги:

Где-то там, далеко, в Барнауле.

 

Так я умер. Был праздничный день.

И враги мои умерли тоже.

Остальные успели надеть

Маски жизни на мертвые рожи.

 

И врагов я тогда возлюбил –

С ними мне и жилось, и дышалось!

С ними я никого не убил,

А все прочее – детская шалость.

 

Столько раз с ними я воскресал,

Сколько раз не выказывал страха.

Разве я их в запоях бросал?

Лишь дымилась от спирта рубаха.

 

Я с тех пор не курю и не пью

(И такое на свете бывает).

Я уже никого не убью,

А меня каждый день убивают.

 

Братья в смерти, простите меня –

Не стерпела соблазна бумага:

Я на шаг отошел от огня,

Он ко мне подошел на два шага.

 

* * *

Опять вы мне снитесь, друзья-почемучки, –

Вы мне докучали, и я не забыл...

Я целому классу чинил авторучки,

И вкус фиолетовых помню чернил.

Лиловые пальцы, лиловые губы...

Девчоночье вредное, злое: хи-хи...

А я был хорошим, а я был не грубым –

Я тайно писал для Маринки стихи.

Но классная наша, она же – учиха –

Меня выставляла... И делу конец.

Я крышку на парте отбрасывал лихо!

А в школе работали мать и отец...

А пончик с повидлом! За восемь копеек!

(Простите, друзья, – захлебнулся слюной...)

А лазов-то было, лазков и лазеек!

И нож перочинный – у каждого свой.

Мы бились нещадно, носов не жалели

За первое место в пацанском строю.

Мы «Взвейтесь кострами...» отчаянно пели.

А если вдруг кто-то орал: «Наших бьют!»...

Да я понимаю, что время другое,

И времени детские души под стать.

Но есть ли у них то, своё, золотое,

Чего не купить, не урвать, не продать?

Они не мечтают о сладкой конфете,

У каждого – куртка, у каждой – пальто.

Хорошие, чистые, умные дети...

А пёрышком «спутник» не пишет никто!

 

ПОЭЗИЯ

1.

Подснежник скукожился в банке,

Как ставшая былью мечта.

И незачем бегать к цыганке,

Чтоб прыгнуть с Тучкова моста.

Рассыпалась жизни телега.

И губы предсмертно свело.

А тут из словесного снега

Строка родилась, как назло,

И, словно отмоленный грешник,

Для жизни открывший глаза,

В душе расцвела, как подснежник,

Взлетела, как стрекоза,

И вспыхнула, словно надежда

В преддверии судного дня,

И губы оттаяли прежде,

Чем кто-то окликнул меня.

Спасибо, случайный прохожий,

Бог ведает имя твоё...

Поэзию чувствуют кожей

И в банку не ставят её.

 

2.

От сердца к сердцу, от любви к любови

До самых-самых беззащитных – нас! –

Сквозь жизнь и смерть,
                        сквозь властный голос крови,

В урочный или неурочный час,

Листвой опавшей, первою травою,

Нас властно отделяя от других,

Доходит и хватает за живое...

И сторонятся мёртвые живых!

 

3.

Радеем весь день о народе.

Стемнеет – идём в палачи.

За окнами дождь колобродит.

И ветру неймётся в ночи.

Врачуем людские пороки

За предполагаемый грош.

Нам влепят вселенские сроки

За вечную трусость и ложь.

 

МАРИНЕ

1.

Хорошо, что весна завалилась вчера за подкладку,

Когда дождик пальтишко мое простирнул – со снежком!

Зашиваю карман, и размеренно так, по порядку,

И тебя пришиваю к себе неумелым стежком.

 

И совсем я не злой! Мне весну запоздалую жалко

(Что известно собакам, известно доподлинно всем).

У иных вон любовь – как ручная в горшочке фиалка...

Но она – никакая, и снегом не пахнет совсем.

 

А люблю тебя так! – что трубят водосточные трубы

И от зависти лебеди крыльями бьют по воде!

Искусаю до крови во сне пересохшие губы,

Сочиняя тебя, на которую больно глядеть...
 

2.

Младенец рождается. Гаснет старик.

Пространство проносится мимо.

Любимая, спи... Мне понятен язык

Полночной звезды-пилигрима.

 

Я вижу рождение зла и добра

В лучах отраженного света.

Я знаю, как черная смотрит дыра

Из табельного пистолета.

 

Я выстужу душу на звездном ветру,

Луну расколю, словно блюдце...

Я нынешней ночью счастливым умру –

Мне страшно несчастным проснуться.
 

3.

Спи, родная, любимая... Я просыпаюсь.

Чтобы слушать, как ты тихо дышишь во сне.

Я гляжу на тебя и всегда удивляюсь,

Что не грезишься ты, богоданная, мне.

 

Мы с тобой, дорогая, счастливые люди –

Нам досталось сполна и воды, и огня.

Мы слились воедино – я знал, что так будет.

Если я оступлюсь, ты поддержишь меня.

 

И когда в небеса позовет нас дорога...

Не хотел говорить, но сегодня скажу:

Если первым уйду – проводи до порога.

Если первой уйдешь – я тебя провожу.
 

4.

Ничего я тебе не скажу…

Я тобой безнадёжно болею.

Я желаю тебя и жалею

И дыханье твоё сторожу.

 

Чиркну спичкой, и станет светло,

И в оконном стекле отраженье

Передразнит любое движенье,

И рука превратится в крыло...

 

ГОРОДСКАЯ МЕЛОДИЯ

I

Не скрипнет половица в темноте,

Когда с улыбкой пойманного вора

Я не начну пустого разговора,

И ты – в своей слепящей наготе –

Присядешь рядом, поглядишь в окно

И скажешь: «Мне пора – уже светает…».

И я увижу – пальцы заплетают

Распущенные волосы… Давно,

А может быть, совсем ещё недавно

Я жил на этой жертвенной земле…

И снова по дымящейся золе

Иду с тобою медленно и плавно,

И всё надеюсь ниточку травы

Найти на бесконечном пепелище…

Кто я?! Наследный принц?! Наследный нищий?!

Или всего лишь тот, кто головы

Не потерял средь этой круговерти?

Но ты, любовь моя, откуда ты?!

Неужто мы последние цветы,

Забытые судьбой в долине смерти?!
 

II

Обезьянка, палач мой, моя нестерпимая боль!

Этот глупый спектакль, этот выбор меж чувством и телом

Был разыгран отменно, и каждый сыграл свою роль,

И теперь ты уходишь… Кого ты, глупышка, хотела

 

Встретить здесь, в этом доме, где ночью поёт тишина,

Где лишь книжные полки и запах увядшей сирени,

Где в единственном зеркале полная стынет луна,

И всего-то богатства – на стенах дрожащие тени…
 

III

Приходит ветер по ночам

И треплет старые афиши.

Крылом… Крылом летучей мыши

Трепещет острый край плаща.

На дне фонтана спит луна,

Упавшая с дворцовой крыши,

И только губы – цвета вишен –

Мне шепчут буднично: «Прощай…».

Роняя наземь лепестки,

Шипами обозначат розы

Путь от поэзии до прозы…

И вот мосты разведены!

Мне не избыть уже вины…

Но я сыграю Берлиоза,

Пока все улицы темны:

И вздрогнет скрипка под смычком,

И шпиль качнётся в полумраке!

Я с детства ненавижу драки,

Но я бросаю вызов свой:

Фонтану, гулкой мостовой,

Бредущей вслед за мной собаке

И фонарю в стеклянном фраке,

Плывущему над головой!

 

* * *

Хлеб оставьте себе – дайте света!

Ведь не даром прошу, а взаймы.

Я верну вам – слово поэта –

Рассчитаюсь всем снегом зимы.

 

Кто-то явно кусает губы.

Кто-то тайно кровоточит.

За окном из асфальтовой шубы

Светофор, как заноза, торчит.

 

Жизнь земная вперед несётся.

Жизнь небесная вспять бежит.

Отворяющий кровь не спасётся –

Кровь возврату не подлежит!

 

* * *

На озёрах ноябрь вяжет цепкие белые сети

На пугливых подранков и поздно окрепших птенцов.

Донага раздевает ольху разгулявшийся ветер,

А она лишь дрожит, закрывая руками лицо.

 

Надеваю пальто, не надеясь нисколько согреться, –

Тёмно-синяя грусть затопила с утра целый свет –

Перелётные птицы смогли на неё опереться…

Я за ними хотел… Оглянулся – а крыльев-то нет.

 

Эко я воспарил, что совсем не заметил пропажи,

Возомнил о себе, а цена-то гордыне – пятак,

Навязал узелков, да таких, что никто не развяжет.

А ведь мне говорили… Но я не поверил, дурак!

 

* * *

Ты на заре встаёшь, раскинув руки,

Родная Ленинградская земля,

Ты слышишь возрождённой жизни звуки

И видишь наши реки и поля.

 

Глаза твои – озёра голубые,

А волосы – легчайший русый шёлк –

Такой увидел я тебя впервые,

И мне с тобой сегодня хорошо!

 

К лицу тебе Зелёный Пояс Славы,

И подвиг твой не будет позабыт,

Ты носишь имя гордое по праву,

Впечатанное в мрамор и гранит,

 

Как имена детей твоих погибших

За каждую святую пядь земли,

Не целовавших и не долюбивших…

Они и жизнь, и честь твою спасли!

 

Цвети, мой край, отныне и навеки,

И пусть Господь людей твоих хранит,

Твои леса, моря, озёра, реки,

Где всё и вся по-русски говорит!