Виктор ПЕТРОВ. РУССКИЙ УЗЕЛ. Поэтика Юрия Кузнецова

 

Виктор ПЕТРОВ

РУССКИЙ УЗЕЛ

Поэтика Юрия Кузнецова

 

Юрий Кузнецов – это осознанный поэт.

Поясню. Собратья по перу и критики достаточно разобрали его творчество, дав соответствующие характеристики, благо поэт способствовал тому всякого рода пояснениями, заметками на полях собственных сочинений, высказываниями по поводу и без оного. Достаточно обратиться к автобиографическому эссе и «Воззрению», где при сравнительно малом объёме текста обозначены философские категории кузнецовской поэтики, т.е. речь идёт об отстранённом взгляде на себя, равно как и понятийном изучении себя же изнутри стихийного процесса, каковым и явлено, в конце концов, творчество.

Когда думаешь об этом, то напрашивается следующий вывод. Юрий Кузнецов, если в начале своего поэтического пути шёл интуитивно, вероятно, не всё понимая о собственном даре, зато после оказался из людской породы, сравнимой стойкостью с татарником из «Хаджи-Мурата», да и много чего переживший Григорий Мелехов был рожак хутора Татарский, вот как сошлось, а ведь родовое казачество-качество присуще поэту Кузнецову в полной мере, впрочем, не местное, а вселенское. Когда же он определил свою судьбу, то далее следовал осознанно, ведомый ничем иным, как Божьей волей, свидетельствуя об этом не раз. Отсюда христианские мотивы в его творчестве, особенно в трагичную пору 90-х.

Дальней каменной горушке

Снится сон во Христе,

Что с обратной сторонушки

Я распят на кресте.

Но до этого увидела свет в 1983 году, убеждён, самая знаменитая прижизненная (можно считать избранным) книга Юрия Кузнецова «Русский узел» (издательство «Современник»), проиллюстрированная на уровне сотворчества замечательным художником-графиком Юрием Селиверстовым, ныне это издание числится антикварным. Там предрекающие наше сегодня слова о заходящем на Западе солнце славянства, и тут же приходит на ум сказанное Тютчевым об отрицании России Западом. Однако у Кузнецова далее: «Ты стоял на стене крепостной...». А чем линия соприкосновения в зоне СВО, сдвигаемая в правильную сторону, не есть, собственно, та же крепостная стена защиты. Смотрите, как всё складывается: вот уже «гигантская тень», «обнимая незримую высь», достигает «иных пространств», и здесь – понимай, как хочешь, но мы-то понимаем вполне определённо, если:

Через камни и щели Востока

Пролегла твоя русская мысль.

Русская мысль, русский ход всегда были и должны быть стремлением выйти за пределы. Поэтически здесь выражаема суть нашего Отечества, иначе нам не существовать. Никак нельзя замыкаться в себе. Но и распространяться – не значит действовать подобно иным воителям жёсткой и мягкой силы. Тогда что?

Свои слёзы оставь на потом,

Ты сегодня поверил глубоко,

Что завяжутся русским узлом

Эти кручи и бездны Востока.

В мире же и без Востока несчётны «кручи и бездны». И для всех требуется «лучшая доля», нечто вроде «русского узла». Образ самого «русского узла», или уже символа, кузнецовского символа, по мне так необъясним словесно. Как и ряд тёмных мест в его стихах, о чём он говорил, впрочем, без этого стихов не бывает. Алгебра и гармония не сопрягаются.

Хотя есть варианты, и их рассмотрение ни к чему не обязывает. Можно порассуждать с привлечением цитат. Например, завершается анализируемое стихотворение для его героя ответом по поводу сожаления, что «одинока» его «русская мысль», так:

И уже возвращает Восток

Тень твою вместе с утренним светом.

Всё свершилось, цикл замкнут, циферблат пройден. И без Запада! Оказывается, жизнь самодостаточна, стоило только повернуться спиной… И устремиться в иное, чем дотоле. Сказано такое поэтом Юрием Кузнецовым про нас и для нас в прекрасном далёко, год 1979-й.

И тогда же – год в год – пишется «Брат». Стихотворение, доведённое по сюжету до крайности. Описываемое представляется ничем иным, как сном разума, хотя вполне себе проецируется на нынешнюю реальность, и, в общем-то, чего греха таить, русский морок выражен, например, чередою княжеских междоусобиц или убийственным противостоянием красных и белых. Всё одно – брат на брата. И тогда не спор славян между собою – по Тютчеву, а распря, кровавая, до конечного груза «200». В таком случае, каким может быть русский узел? Почти никаким. Невозможно связать заново концы, разрубленные привнесённой со стороны ненавистью.

Но выскажу предположение: есть старинный морской узел времён золотого века паруса «два сердца», и там ещё продолжение – «бьющиеся как одно». Название от вида узла, уподобленного сердцу. По мне, так и есть русский узел Кузнецова тем самым единым сердцем русского народа, с которым роднятся на поле брани и тунгус, и калмык… А почему нет? Только лишь связуя сердца, и можно достичь Божьей благодати.

Стихотворение же «Брат» как раз об ином, противоположном. Два брата сражаются за правду, как они её понимают. Один сражается со всеми, другой со своим единоутробным братом. Кузнецов выстраивает ситуацию таким образом, что мать не может удержать, замирить сыновей. И чем поистине не проекция на наши дни:

– А где твоя правда? – Её не видать

Отсель, – мой ответ гласил. –

Но если я буду с тобой болтать,

Мой враг наберётся сил.

И одному Господу известно, чем всё закончится, когда:

– Останься, надежда моя! Дитя!..

– Я жду! – отозвался брат.

Прочтение стихотворения, а это сплошь и рядом у Юрия Кузнецова, сопряжено с неимоверным напряжением твоего внимания, поскольку значима каждая деталь и, как замечено, повторяемая или отзывающаяся в разных местах. Читатель понуждаем следовать движению всенепременно русской мысли автора. Таким образом, создаётся впечатление одного неотрывно читаемого текста.

Взять хотя бы ту же самую «русскую мысль». Это она раздумьем об отчизне «сияет в душе, как звезда», и «вдруг среди мысли раздастся неизвестно откуда – гудок». Ну и опорное:

Спор держу ли в родимом краю,

С верной женщиной жизнь вспоминаю

Или думаю думу свою –

Слышу свист, а откуда – не знаю.

Подобного рода переклик постоянен для поэта, он как будто слагает стихотворную симфонию с одной магистральной темой, к которой подключается всё прочее. А эта тема – «русский узел», по сути, одновременно и есть сердце поэта.

В нашем языке, русском языке, существуют обозначения понятий, что не поддаются переводу или даже пересказу. Вот Кузнецов пишет в начале стихотворения «русская мысль», а попутно ответьте, может ли быть, например, турецкая или там японская мысль, при всём уважении к разным народам? – нет, конечно, обозначить можно, но наполнить особым смыслом не получится:

Скажи мне, о русская даль,

Откуда в тебе начинается

Такая родная печаль?..

Здесь, уже начиная с обращения «о русская даль», каждое слово да и буква-вздох «о» вызывают трепетное чувство. Нет и не может быть на всём белом свете такой неоглядной дали, как на просторах Руси, именно поэтому и русской дали. Вопрос же из тех, что не требует ответа и важен сам по себе. «Откуда в тебе?..». И опять кузнецовская необъяснимость, схожая, на мой взгляд, с тем, когда не выразит слово своим обозначением заложенное в нём на уровне рождения и судьбы. «Такая родная печаль…» – собранные воедино, полагаю, впервые эти простые слова и в таком порядке, отсылают нас, позволительно будет сказать, к поэтической идеологии «русского узла» Юрия Кузнецова.

Мучительным оказался для поэта переход страны из одного состояния в другое с горечью потерь. Он ещё в 1986 году в прямом обращении «К Родине» упреждает грядущее с оглядом на случавшееся и не раз:

И пророки, и бесы твои

Вырывались из бездны раскола.

Уже тогда к нему начинает приходить понимание, куда влечёт рок событий. И, тем не менее, оставалась вера, что Родина, «хоть меняли твои имена, / Ты текучей души не меняла». Оказалось, не так: Родина уже не была «святой», как признавали всегда в нашем народе, а всё больше именовалась по примеру новоявленных «сыновей-нигилистов – проклятой» и, помнится, даже «Россией-Сукой». И «твой последний оратай», Родина, со «взглядом в себя и вселенским размахом...» стоит, «умывая ладони землёй... как тебя величать, он не знает».

Воцарялось духовное обнищание. Какая там литература? Обогащайся!.. Поэт Юрий Кузнецов почти не издавался, бедствовал, вынужденный продавать свои прежние книги с лотка прямо на улице... Но стихи были всё равно!

Только сам Кузнецов менялся не сразу, присутствовала некая двойственность по отношению к происходящему. Так про Москву:

Ты не веришь сыновьим слезам,

Но готова на крестные муки,

Простирая к врагам, как к друзьям,

Пятикрылые долгие руки.

Это потом возникнут стихи осознания всего ужаса: «Камень веры разбился в песок, и на нём / Не воздвигнешь ты нового храма». Рисуется картина последнего времени в разных вариантах. В стихотворении «Свеча» родина, «как свеча, перед Богом горит... / Буря мрака её задувает». Распад наяву переходит из образа в образ, символы его следуют один за другим. «Я уже не поэт, я безглавый народ... / Мать-отчизна разорвана в сердце моём». «Душа моя залита кровью». «Мыслью, и словом, и делом / Столько я раз умирал».

Но Кузнецов не был бы Кузнецовы, не попытайся он установить причинно-следственную связь всего сущего, и тогда появляются сложные и всё-таки выстроенные по смыслу с кузнецовской точностью строфы, как, например, в «Последнем искушении». Предлагается проследить действия Христа, искушаемого сатаной, художественное воображение автора неистощимо, как и всегда.

Тяжко было ему принимать

Все большие и малые муки,

На восход и закат простирать

Навсегда пригвождённые руки.

Кто знает, не здесь ли загад на десяток лет будущих поэм о Спасителе? Пока же следует «Плач о самом себе», пожалуй, вобравший в себя все мысли о собственной смерти той поры. Страшно натуралистичен поэт:

В гробу откроются глаза,

Блестя в последний раз.

Моя тяжёлая слеза

Покатится из глаз.

И встанет солнце высоко

У гроба моего.

И спросит тихо и легко:

– Ты плачешь... Отчего?

– О Солнце Родины моей,

Я плачу оттого,

Что изо всех твоих лучей

Не стало одного.

При чтении таких строк тебя пробивает током, а каково было их писать, более того – проживать? Какое сердце выдержит!..

Было бы впору отчаяться, но тогда же, после 93-го рубежного года, появляется знаменитая «Федора», в определённом смысле работающая на главное, на русский узел. Она будет в пару не только игрушке «Ванька-встанька», наделённой нашим национальным характером, а и везучему герою русской сказки Ивану-дураку. Федора встаёт и стоит надо всем, что только есть на этом белом свете. Она везде и всюду. Опять же, понимай её, как хочешь, но она определённо есть и будет вопреки всему и вся.

На площадях, на минном русском поле,

В простом платочке, с голосом навзрыд,

На лобном месте, на родной мозоли

Федора-дура встала и стоит...

На лезвии ножа, на гололёде,

На точке i, откуда чёрт свистит,

На равенстве, на брани, на свободе

Федора-дура встала и стоит...

Меж двух огней Верховного Совета,

На крыше мира, где туман сквозит,

В лучах прожекторов, нигде и где-то

Федора-дура встала и стоит.

Юрий Кузнецов предлагает свою версию раскола мира, и если у Гейне при этом трещина проходит через сердце поэта, и страданием всё кончается, т.е. наступает статика, то у Кузнецова за трагедией следует действие на уровне Божьего промысла.

Прощайте, любовь и свобода!

Как тати, враги и друзья

Ударили в сердце народа,

А в сердце народа был я!

Над бездной у самого края

Шатает от ветра народ.

В нём рана зияет сквозная,

И рана от ветра поёт.

Сердце русского ли, другого народа – поэт, так полагал Юрий Кузнецов. И здесь никакой выспренности. Что же касается людских страданий, то:

Матерь Божья над Русью витает,

На клубок наши слёзы мотает...

Это из стихотворения «Новое солнце», где клубок «всё растёт и растёт». Небо же «в свиток свернётся». Представляешь парящих ангелов с фрески Рублёва на своде собора Успения Пресвятой Богородицы во Владимире, что держат в руках свиток, свивая завесу неба с луной и звёздами. И если там означен конец земного мира, то здесь о клубке Матери Божьей:

Превратится он в новое солнце,

И оно никогда не зайдёт.

Юрий Кузнецов значителен уже тем, что обозначил и ввёл в поэзию целый ряд понятийных смыслов, выраженных с присущим ему талантом. Одно из них как раз и есть – «русский узел». Впрочем, не такова ли в целом сама поэзия Юрия Кузнецова!

Ростов-на-Дону