Сергей КОМОВ. ФИЛОСОФИЯ РУССКОЙ БОЛИ. Рассказ

 

Сергей КОМОВ

ФИЛОСОФИЯ РУССКОЙ БОЛИ

Рассказ
 

Никогда не презирайте вашего неприятеля,
каков бы он ни был, и хорошо узнавайте его оружие,
его образ действовать и сражаться.
Знай, в чём сила и в чём слабость врага.
Александр Васильевич Суворов
 

Мы, русские, всё делаем без правил, без тактики.
Ведь и я не последний чудак.
Мы чудаки; но мы били поляков, шведов, турок…
Александр Васильевич Суворов
 

У тяжелораненого парня из Донбасса по имени Олег был позывной Бритва. Причём этот позывной делился на две части, которые писались с заглавных букв, между которыми шёл прочерк – Бри-Тва. Но это я позже увидел в Telegram на его страничке. Все раненые ребята называли его позывной, как слышали – одним знакомым словом – Бритва, что логично вытекало из его фамилии Бритвин. Для чего он так сделал? Думаю, что хотел соригинальничать. Было в нём много необычного, иногда странноватого и действительно оригинального – и образ жизни, и взгляд на войну, и умение интересно излагать мысли, глубоко проникая в суть предмета. Ещё необычная причёска – «боевой ирокез».

В прошлое моё посещение госпиталя Олег ненавязчиво вклинивался в наш разговор с земляком Сашей, подкрепляя речь юноши примерами из своей жизни. Что-то его тревожило. Он очень просил меня прочитать написанное им: «Там всего два листочка. Но это очень важно! Вы поймёте». Видно было, что сильно наболело у него внутри. Он не был похож на назойливого человека, попусту отнимающего чужое время. Он «хватался за соломинку» в надежде, что я чем-то смогу ему помочь. И я при нём стал читать его послание «неизвестно кому и неизвестно куда». Он действительно не знал, куда ему направить письмо. Ситуация, в которую он попал, была, мягко говоря, странной. И любой, оказавшийся на его месте, тоже бы растерялся. Хотя эта ситуация была мне уже знакома, похожее я уже слышал от Сергея с позывным Псих. При прочтении я удивлённо поглядывал на Олега, а он вслух подтверждал написанное:

– Я сейчас, в данный момент, нахожусь в федеральном розыске. Вот я в госпитале лежу с тяжёлым ранением и при этом нахожусь в розыске. Написано на скорую руку, на нервах, как говорится. И я не один с такой проблемой, нас сотни ребят, которые попали в такую ситуацию.

Я ушёл, оставив Олегу небольшую надежду, сказав, что попытаюсь что-нибудь для него сделать. Весь вечер моя супруга, получившая в университете в том числе и юридические навыки, делала правки в письме Олега. Столичный адресат тоже был найден. Реклама юриста из Москвы пестрила положительными отзывами. Олегу оставалось только послать отредактированное письмо со своего адреса.

На другой день в 16.00, как обычно, у метро «Гостиный Двор» я встретился с Ириной Ивановной, которая ещё в прошлом году организовала с сотрудниками института, где работала, приготовление домашней пищи для раненых солдат. С двумя тяжёлыми пакетами и полным рюкзаком за плечами я поднялся на второй этаж госпиталя. Один пакет я поставил на тумбочку земляка Саши, второй отнёс Олегу, объявив на всю палату сегодняшнее меню с просьбой: всех желающих отведать вкусно приготовленной домашней пищи. Бритва был растроган – его давно никто не баловал вниманием. Он поднял в руке пакет с любимыми мандаринами: «А за это особое спасибо!». Оглядел внимательным оком всю палату и начал делиться с окружающими. Соседям подал по несколько мандаринов, сопровождая смешными репликами. Через койку справа в красивой домашней пижаме находился морской офицер. Он был местным, петербуржцем, его почти каждый день навещала жена. Он постоянно молчал и улыбался. Моряку Олег передал через соседа несколько мандаринов: «Подкрепляйся, Володя! Подводнику без фруктов никак нельзя! Жена, конечно же, не даст пропасть, но народные фрукты вкуснее». Треть пакета с мандаринами Бритва оставил себе: «Всё! Вечерний базар окончен! Просите всё, кроме мандаринов!».

Почти все раненые ели домашнюю пищу. Только угрюмый Антон, чья кровать находилась почти в углу в одном ряду с моим юным земляком Сашей, упорно смотрел видео на телефоне и не отзывался на вечернее веселье этой большой палаты. Об Антоне рассказали, что он родом из Белоруссии, но в юности переехал в Кострому, откуда и пошёл воевать штурмовиком, где напрочь разучился смеяться. Был он лет сорока, грубоват, несмотря на то, что почти никогда не улыбался, был широк душой – часто заказывал за свой счёт пиццу и другую еду на всю палату.

Когда пиршество, за которым я наблюдал с удовольствием, закончилось, Олег сказал мне, что письмо отправил по назначению. Но прежде чем мы приступили к разговору, Бритва аккуратно привлёк за руку подошедшую по делу медсестру и положил ей в ладонь пару мандаринов: «Угощайся, голуба! А то я сегодня не усну, не увидев такую красоту!». Она мило разулыбалась, положила гостинчик в карман и пошла к выходу. Бритва умоляюще попросил её: «Ты бы, Олюшка, не ставила мне уколы, а то уж ягодицы, как дуршлаги. Во мне и так столько лишних дыр наделали немцы».

У Олега было хорошее настроение, и я рассчитывал, что разговор у нас получится интересным.

– Давай, Олег, с самого начала. Ты где родился?

– Город Красноармейск, он же Покровск, сейчас его так зовут. Так же, как и Артёмовск, немцы переделали в Бахмут. Я родился в Красноармейске, а всю жизнь прожил в Донецке. Они там рядом, сорок километров.

– Интересно, ты украинцев называешь немцами, почему так?

– Если слышите, что украинцев называют немцами, то это значит наши, донбасские ребята. Редкий раз просочится слово «хохол» или «украинец». Но какой же он хохол, если на всей технике у них свастики или кресты. Это у нас в крови засело ещё с Отечественной. Немец, и всё! С ним воюем.

– А Красноармейск большой?

– Не, может, тысяч сто. По крайней мере, рядом с миллионным Донецком он небольшой. Это Днепропетровское направление. Трасса Донецк-Днепропетровск-Киев – семьсот пятьдесят километров. Прямо на этой дороге он находится. Там бои идут. На дороге стела стоит, указатель – прямая на Днепропетровск трасса.

– Ты с какого года?

– Нынче в мае сорок будет. Отец у меня из Днепропетровска, а мама – из Чехословакии, из Праги, чешка. Они рассказывали нам с сестрой историю знакомства. Тогда многие ездили на заработки на север. Они познакомились на Шпицбергене. Можно сказать, что оттуда родители возвращались вместе со мной. Сестре было уже пять лет, а я – в мамином животике. Больше месяца они плыли на корабле. А родился я уже тут, в Красноармейске, в восемьдесят пятом году, – Бритва полистал в телефоне фотографии и показал фото молодых и счастливых родителей. Это совершенно не вязалось с действительностью. – Я всё думал, что дойду с боями до родного города. Километров пятнадцать не дошёл. Я прошёл Авдеевку, Марьинку, Красногоровку и Курахово. Там, в Красноармейске, у меня осталась родная сестра. Город немцы уже эвакуировали, его разносит наша арта. Сестра с той стороны осталась. Мы с ней одиннадцать лет не виделись.

– А вы общаетесь?

– Мы общаемся. Она за русский мир. А отец у меня в Днепропетровске похоронен. Я уже одиннадцать лет не был на его могиле. И не знаю, когда я теперь батю попроведаю.

Будто бездна разверзлась, страшной русской болью повеяло от этого израненного парня. Душа у него давно кровоточила. И если меня рикошетом зацепила эта война, то по этому человеку она прошлась катком, утюжа его чувства, ломая и корёжа все основы, разрывая самую сердцевину его жизни. Олег продолжал свою историю.

– У меня все родственники с Днепра (Днепропетровска) говорят мне: «Ты – донецкий, ты по нам стреляешь, ты нас убиваешь!». У меня там куча родственников – сестёр, тёток. Я там детство провёл. Там речка Самара, там красота такая. И теперь меж нами война!

Эту тяжёлую тему русской боли Олег знал лучше меня, не понаслышке, она кислотой выедала его изболевшуюся душу.

– По сути, это – гражданская война. Как ты думаешь, Олег, надолго эта рана или когда-нибудь всё же затянется?

– Сдаётся мне, что навсегда. Хотя… – он сделал многозначительную паузу, вздохнул, – на всё воля Божья! Если же на себя примерить эту «овчинку», то мне сложно с ними найти общий язык. Я на себя прилагаю это всё – и ума не приложу, как из этой ситуации можно выйти. Понимаете, у меня все родственники там, батя там похоронен. Мне край туда надо ехать! В Днепропетровской области у меня вся родня. Я там детство провёл. Вот сейчас, дай Бог, война закончится, откроются границы, и я сразу сяду в свою тачку и поеду навестить могилы. И вот приеду я к родственникам в село, какая-то пьянка, и они сразу ко мне: «А ты ж с Донэцька», – он произнёс на хохляцкий манер. – Мне люлей дадут и убьют без особого разбора. То же самое – из Киева сюда приедут, а я к ним сразу: «О, хлопцы!». Только подопью и сразу рубану по первой подвернувшейся под руку ряхе. Это первое. Второе – политика. Третье – валюта. А в-четвёртых, там же запрет на всё русское. Там за русскую речь могут в тюрьму посадить. Хорошо хоть фронт отодвинули. У нас в Донецке уже пробки на улицах, движение восстановилось. Это радость такая! Вояк полно, деньги есть. Кто-то с местными девками встречается, семьи заводятся. Некоторые военные там остаются, приживаются. Да я бы разве стал когда-нибудь военным! В жизни бы не подумал! Я всю жизнь на машине, потом спасателем в пожарке… Какая война! Где я и где война?! И вот – на тебе!

Разговор у нас нешуточный завязался. Я привёл в пример своего друга.

– Мой хороший знакомый, известный тренер по лыжам, задолго до СВО решил попроведать родственников на Западной Украине, откуда их корни. Они с отцом отправились навестить родню. Брат отца вроде нормально общался, а вот его жена, бандеровка, стала русских обзывать. В итоге поругались, и на второй день они уехали домой несолоно хлебавши, как говорится. Так вот, друг мой Алексей сказал им, чтобы западенская родня поменяла фамилию и не позорила предков. У него два деда дошли до Берлина!

– У меня дед по матери – Герой Советского Союза! – признался Олег и назвал его фамилию.

– Ого! – обрадовался я внезапно открывшемуся обстоятельству.

– Танкист. Он старшим лейтенантом пришёл с войны. Дед хорошо знал и дружил с теми людьми, что флаг ставили на Рейхстаг. Есть даже фотографии их встреч. Он запечатлён на фотографиях с космонавтами, что летали с чехом в экипаже. И когда мать меня рожала, она сказала, что назовет сына в честь первого пришедшего из мужчин. И первым появился дед Олег. Вот в честь него меня и назвала мама. Правда, он был два метра пять сантиметров! А я метр семьдесят восемь, такого же роста, как мой отец. Дед умер в девяносто восемь лет. Там же, в Донецкой области. Почётный гражданин города, известный у нас художник.

Бритва нашёл в телефоне фото и показал своего громадного деда красавца. Но то, что он поведал дальше, потрясло меня больше всего в этот вечер. И все дальнейшие эпизоды его жизни напомнили мне русскую матрёшку, которую окунали в живую кровь и вытаскивали одну за другой перед моими глазами.

– Мама для меня сделала альбом фотографий и подписала от моего имени: «Мой дед Олег». И у сестры такой же альбом. И дома у меня стопка альбомов лежит. Я их перефотографировал и храню в телефоне, чтобы всё было под рукой. И вот, когда дед умер, мы решили с сестрой попроведать в Доброполье его могилу. Он там второй раз был женат, другая семья. И там было двое или трое детей у него. Мы хотели отнести дедовы медали в Донецкий музей. А те дети продали все медали, пробухали. А там бесценные награды – вот такой огромный тяжёлый пиджак, и там в два ряда медали были и орденов всяких много. И звезда Героя Советского Союза тоже ушла. Всё это стоило больших денег, говорят. Мне осталось две дедовых медали. Всё пробухали!

Меня прибило тяжестью, открывшейся горькой неприглядной правды этой некогда крепкой семьи. Оцепенение сняла медсестричка, зашедшая с тележкой в этот глухой закуток. Красивая, как стюардесса, она предлагала молоко, масло, разные соки.

Олег отказался, а молодой паренёк с противоположного ряда попросил пару бокалов молока:

– Я молоко люблю! – важно признался он.

Медсестра засмеялась:

– Тебя, Игорь, легче прибить, чем прокормить. Надо б корову для тебя завести, – дружный смех ребят был слышен на всём этаже. Сёстры всегда пытались внести в однообразную жизнь госпиталя какой-нибудь позитив, пытаясь развеселить раненых.

Тема разговора и собеседник были настолько интересными, что я и не заметил, как пролетело время, и заторопился на выход, чтобы до закрытия успеть протиснуться в щёлку выездных ворот.

Я торопил дни, чтобы снова попасть в госпиталь. Обдумывая нужные вопросы, я почувствовал душой эту горькую русскую тему, понимая, что мне опять повезло. Я радовался, как везучий старатель, отыскавший редкий самородок. Через неделю, когда я снова появился в дальнем закутке знакомой палаты, её состав наполовину обновился. На входе возле Олега уже лежал другой, пехотинец Иван. Сергея с позывным Псих перевели в другое место. Подводника Володю выписали. Костромич Антон так же нелюдимо лежал на своей койке, слушая громкую музыку. Земляк Саня сегодня себя плохо чувствовал, его поташнивало. Бритва снова раздавал мандарины и домашний провиант, переданный через меня сотрудниками вуза. Он был в прекрасном настроении. Я, догадываясь, спросил:

– Неужели отреагировали на наше письмо?

– Наше письмо по вашему московскому адресу прочитали и даже не ответили. Но вчера меня сняли с СОЧей (дезертирство).

– Как тебе удалось? Кто помог?

– Парни по коридору подсказали. У ребят такая же проблема была. У них оказались выходы на депутатов, на прокуратуру московскую, на Следственный комитет. Письмо моё забрали. Дали телефоны девочек из питерских СМИ, и они быстро подняли хай, навели шороху, и дня за два с меня сняли СОЧ. Теперь должны зарплату восстановить.

– Справедливость восторжествовала, – порадовался я за Олега, записав номер журналисток «на всякий пожарный случай», вдруг кому-то из раненых ребят понадобится помощь. Жаль было, что это не я помог решить его проблему.

– А срочную службу ты где проходил? – решил я начать издалека, зная, что на эту тему разговорится любой отслуживший в армии мужчина.

– Служил я с осени 2003 по весну 2005, полтора года. Мечтал попасть в десантуру и попал. В самое пекло – в Бендеры, в девяносто пятую бригаду. Как раз Оранжевая революция была – Ющенко и Янукович. Я «духов», молодых ребят, ещё на выборы голосовать водил в 2004 году.

– Тогда уже чувствовалось, к чему всё это приведёт?

– Да нет! Мне тогда 18 лет было, всё смешно было, не всерьёз.

– Это получается, что ты присягал украинской армии?

– Да, Донбасс же тогда к Украине относился. Я два раза участвовал в параде в Киеве на Крещатике. Шагал в «коробочке» по двести человек.

– Ты говоришь – мечтал служить в десантных войсках. А в пору твоей службы много таких частей находилось на Украине?

– Три бригады. Я мечтал попасть в двадцать пятую, что стояла в Новомосковске Днепропетровской области. Там у меня вся родня, и от дома недалеко. Но меня в самое западенское логово забросили. Нас приехало всего сорок пять человек из Донецка. И тыща двести бандер, – он стал перечислять непонятные мне слова, выплывшие из памяти, – «фани», «ёзь», как по-английски. Стоишь на посту: «Фани швабрык ымаешь», что-то в этом роде, что обозначает: «Хорошие спички имеешь?».

– Это по-каковски?

– Это по-бандеровски. То есть украинский язык – «трошки», «хлопцы» и прочие слова – я знаю, в школе учил. Но бандерский, он придуманный, он очень сложный, язык сломаешь. И вот была у нас «духанка», это в начале службы, – вешалка! Идёшь по коридору – «рожаешь»-добываешь всё подряд: спички, сигареты, хлеб…

– Они вас прессовали?

– Не то слово! «Духанка» классная была! – с юмором ответил Бритва. – Если ты из Донбасса, всё! Ты для них либо бандит, либо наркоман. Комбат строит роту, идёт вдоль строя: «Откуда?» – «Киев». «Молодец!». «Житомир» – «Молодец!». «Чернигов» – «Молодец!». «Донецк» – «Наркоман!». «Донецк» – «Бандит. «Донецк» – «Наркоман!». Это же были времена Рената Ахметова и Алика Грека. Донецк гудел по углю, по землям, деньги всегда у нас были, и нам завидовали все: «Денежный край!». И ты приезжаешь в бандеровское логово. Всего сорок пять человек. И деться тебе некуда. Люлей отгребаешь за пятерых. Ты «рожаешь» все сигареты, все шоколадки… Все наряды твои. Самое тяжёлое – всё твоё! Все разведвыходы – твои! Дембеля спят, а тебя в самую гущу. Все прыжки с парашютом – твои! Никто уже прыгать не хочет. А прыжок – это не просто прыжок, как в кино показывают. Это ты целый день укладываешь парашюты, ночью читаешь какой-нибудь «Устав», в четыре утра подъём. Загружаешься на «Уралы». До обеда ждёшь «вертушку», а её нет, потому что на Украине нет ни керосина, ни бензина. Едешь обратно. А упакованный парашют обязательно на пломбах, он не может стоять два-три дня. Его распаковывают обратно. К парашюту может дотрагиваться только один человек. Даже пальцем коснулся посторонний, тут же подходит старший и заставляет этот парашют унести на склад и выдаёт новый. Там очень строго с этим. Это серьёзное дело!

– А запасной парашют кто собирал? Я на гражданке прыгал, у нас запасные тренер собирал, – меня интересовал этот серьёзный вопрос.

– Ты оба купола сам собираешь. Но мастер ходит рядом и смотрит за тобой – каждый твой палец, как ты стропы наматываешь. И оба парашюта пломбируются. Их выставляют под охрану. Они стоят, как коконы, все по номерам. Вот так рукой притронулся к нему, и тебя снимают с прыжков. Ты стоишь там, не дыша! Офицеры отвечают за твою жизнь. За полтора года у нас один разбился – открылся запасной, и оба купола перепутались. И двое сломали ноги при приземлении. А хуже всего – это ночные прыжки, ты не видишь, куда летишь, куда приземляешься, – Бритва поведал ещё много интересного из подготовки десантника.

– Олег, ты немного ушёл в сторону, хотя это весьма интересно – узнать, как готовили украинскую армию. Так сказать, взгляд изнутри. Но ты хотел рассказать ещё про какую-то гитару на Новый год.

– Да, конечно! Разве такое забудешь! Было это по «духанке», где мы летали день и ночь. А я до армии восемь лет играл на гитаре, даже в донецком ансамбле какое-то время состоял. Ну и в армии бренчал, когда гитара в руки попадалась. В канун Нового года иду по коридору, «деды» ловят меня, загружают: «Слышь, гитарист, чтобы к Новому году, к двенадцати часам организовал нам гитару». Сильно даже не били – в углу зажали, пару раз «фанеру» проверили – в грудь ткнули, пару раз «лося» пробили в лобешник. Двадцать лет прошло, а я не забыл, что должен отвечать «дух» «деду»: «Всё нормально! Не желаете ещё?» – в этот момент Бритва смеялся, хотя в тот Новый год ему было не до смеха. – И я побежал по корпусам искать гитару для «дедушек».

В телефоне у него хранились фотографии той армейской поры.

– Это я на сцене 2003 год. Это «срочка», голову обрили.

– Это разве ты? – не узнавал его Иван, новый сосед по койке.

– Да, я! Вот фотографии последнего периода службы.

– У тебя причёска немного изменилась!

– Тогда у меня «площадка» была, а теперь уже «боевой ирокез». И если вернуться к тому «весёлому» Новому году, спасло меня то, что я играл на гитаре. Там ребята плакали – пачку сигарет не могли «родить», а я – целую гитару «родил»! Я побежал к ребятам, где раньше выступал: «Дайте на ночь гитару!». Там получил люлей, пока гитару дали, принёс этим – тоже получил, ещё раз дали, чтобы отнёс гитару обратно, и там в довершение дали за то, что принёс поздно. Обычная десантная «духанка».

Эти воспоминания теперь не вызывали у него какой-то горечи, а наоборот, смешили. И я понял почему! Потому что рядом с тем, что ему пришлось пережить позже, это юношеское воспоминание действительно было детским лепетом. Бритва показал ещё фотографию и пояснил:

– Фишка в том: у меня тут лицо такое – это я батю похоронил. У меня «стодневка» началась, вот-вот дембель. А тут приходит уведомление, что батя умер.

– Он неожиданно умер? – вырвалось у меня.

– Это отдельная история…

И снова повеяло трагедией от этого раненого солдата. Ведь его отцу тогда не было и пятидесяти. Словно достали очередную русскую матрёшку, окрашенную кровью. Мои предположения подтвердились дальнейшим рассказом Олега, но об этом в своё время. Он показал ещё фотографии из своей армейской молодости. На одной из них у него так надета балаклава, что закрывает глаза, а в руках оружие.

– Это я с закрытыми глазами разбираю и собираю «плётку» (СВД винтовку). Задание на механику, нарабатывается «память рук». Вся фишка в том, что тебе дают задание, ты бежишь и резко получаешь команду «Стоп». Останавливаешься, закрываешь глаза и разбираешь, и собираешь то оружие, которое тебе дали перед заданием. Чтобы в бою ты в дождь и снег, ночью и днём, мог автоматически устранить неполадку оружия: глазами следишь за целью, а руки сами собирают.

– Получается, это украинскую армию так серьёзно готовили?

– Да! Срочку я там служил. Мне сержанта дали. Я командир разведотделения.

На мой очередной вопрос пояснить, чем ещё они занимались, он с улыбкой ответил:

– Хренью всякой занимались, но об этом я не могу говорить.

И снова Олег показывал фотографии из телефона. На одной я заметил шеврон «Летучая мышь» – это означало, что служил он в элитном подразделении, спецназе ГРУ.

– Мне сестра в армию прислала фотоаппарат-«мыльницу». Я его брал везде с собой. Вот это я в «вертушке», вот я лечу на парашюте, вот в палатках живём в полевом выходе. Я из части через забор убегал в самоволку, чтобы проявить плёнку, и делал всем фотографии.

– Ваша девяносто пятая бригада боевой была, – заметил Иван, который заинтересованно слушал с соседней койки.

– Да, она под Карловкой легла. Это Красноармейское направление. Это после Майдана было, году в 2014-2015 её почти всю убили. Мне пацаны нашей бригады стали в контакте писать, переманивать: «Ну, шо ты, давай к нам, мы же дёсанты», – он так и произнёс «дёсанты». – Стали меня переманивать к себе». Я им: «Вы шо там свистите? Это я поеду из Донецка в Киев, чтоб оттуда идти на Донецк?». Я отказался и сразу потерял половину друзей. А потом слышал (это по новостям не показывали), ещё тогда боёв не было, немцы закидывали людей сюда и прямо на трассе артой спаливали, целые автобусы. Тогда же всё продавалось, списками продавали. Есть сайт «Миротворец», там все эти мои ребята значатся, молодые пацаны.

– Само же формирование девяносто пятой бригады осталось, – пояснил Иван.

– Да, бригада в Житомире стоит. Оттуда выдёргивают и кидают. А те, первые ребята, уже в «Миротворце» числятся.

Неожиданно оживился костромич Антон:

– Мужики, я пиццу на всю палату заказал. Сгонять надо. Слышь, ты, с краю, как там тебя? Иван! Нужно сгонять за пиццей, забрать заказ у ворот. У нас в палате ходячих – из десяти только два. Ты да Игорь. Он уже бегал, и на операцию ему готовиться надо. Так что твой черёд. Выручай братву!

Иван ворочался на кровати, ему неохота было никуда идти, он посмотрел в окно:

– А ты видел, что там ливень стеной? Он точно приедет?

– Обещался. Сейчас перезвоню.

Прошло немного времени. Дождь поутих. Иван сам обратился к взбаламутившему тишину Антону:

– Антон, где твой байкер? Резче вызванивай его. Я как раз пошёл на улицу курить, – пехотинец поднялся с койки и пошёл к выходу.

Спустя два дня наш разговор продолжился. В палате никто не поменялся, только отсутствовал Иван. Его кровать была застелена, а вещи так же лежали на тумбочке.

– А где Иван?

– Да бегает по городу где-то! С утра убежал ещё. Какой-то городской макет поехал смотреть. Обед прогулял, – монотонно ворчал Бритва. – Был бы я ходячий, я бы отсюда и не так дал стрекача. Вчера вечером с ним разговорились, оказывается Иван – командир батальона. Майор. Говорит, что года три как должен быть подполковником. Характер у него ершистый, правду лупит, за то и сидит в майорах. Он так говорит. Прошёл Чечню, участвовал в грузино-осетинском конфликте. Третью войну ломает. А мы, сермяги, его за пиццей гоняем…

Олег задорно засмеялся, хватаясь за живот. От резкого движения лицо скривилось от боли. Он откинул с ноги одеяльце, и тут я увидел изуродованную ногу. Была она криво сросшаяся после жуткого перелома, стопа была неестественно вывернута. Рана, перечёркнутая грубым швом, тянулась от самой лодыжки до ягодицы. Такого ранения я ещё не видел.

– Стоит немного шевельнуться, как она тут же даёт о себе знать, – он попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной, кривой.

– А с каким ранением лежит Иван?

– Да, вроде, весь целенький. Может, ему просто негде переночевать? – аккуратно попытался улыбнуться Олег.

– Тут тёпленько! Ухаживают за тобой, кормят. Да ещё бесплатно, почему бы и нет, – вставил своё слово мой юный земляк Саша-Бульдозер.

– Перелом ключицы у него, – выпалил нелюдимый Антон, почти не участвующий в разговорах, но откуда-то знающий про всё, что творится в палате и её округе.

В этот момент, возвращаясь из туалета, крупными прыжками на одной ноге по палате проскакал Рома, парень лет тридцати. Ступни на второй ноге не было – забинтованная культя – ровно срезало её «лепестком».

– Ты прямо, как кенгуру, – похвалил паренька Бритва и обратился к Антону: – Ты говоришь, ходячих нет в палате. Фишка в том, что у нас есть «прыгающие». Кстати, ты сегодня пиццу не заказывал?

– Прекращайте, я никуда не пойду, – почувствовал подвох в словах Бритвы Роман, – даже не уговаривайте. Я на это не подписываюсь!

Раздался дружный хохот раненых. Один Антон угрюмо смотрел в телефон.

– Страшно люблю розыгрыши, особенно когда совсем нечем заняться, – посмеивался Олег, озирая блестящим оком палату. Его взгляд остановился на немтыре Антоне. – Теперь мне понятно, почему от нас сбежал комбат. Чтоб за пиццей не бегать!

– Я же не знал, что он комбат! Хотя раненые – все равны! На пижамах погон нет! – мудро заключил Антон.

У Бритвы зазвонил телефон. Он взглянул на экран.

– Лёгок на помине! – и приложил телефон к уху, весь подтянулся, с трудом пытаясь согнать улыбку со смуглого лица: – Товарищ майор, докладываю: в ваше отсутствие никаких происшествий не произошло. Смотрящий за палатой рядовой Бритвин. Есть!

Он положил трубку. Лицо сияло. Он доволен был своей озорной проделкой. Все смеялись, кроме угрюмого Антона, который с лицом обречённого на смертную казнь, произнёс:

– Ну ты, Бритва, циркач! То ты готов Ивана из палаты выселить, то доклады ему шлёшь!

– Когда я был «на духанке» в логове бандеровцев, я там, брат, не такие фокусы вытворял!

– Верю! – Антон снова уткнулся в телефон. Его несговорчивое, унылое лицо удваивало смех развеселившейся палаты.

Возможно, остроумный Бритва ещё бы выкинул какой-нибудь фокус, если бы в палате не появилась медсестра по его душу, неся в руке шприц. Перед Олегом она появилась неожиданно, будто выросла из-под земли, чем он был огорошен, потому что страшно боялся уколов.

– Блин, вы серьёзно? – он с трудом, превозмогая боль, стал переворачиваться на постели, оголяя ягодицу.

– Это последний укол, – старалась успокоить его сестричка.

– А-а, а-а… Хуже любого ранения! – кряхтя и возмущаясь, стонал Бритва.

– Последний, говорю, укол с антибиотиком, – повторила медсестра.

– И шо? А потом шо?

– А потом вовнутрь.

– А! К операции же готовить будут…

– К какой операции? – поинтересовался я.

– Пулю ж вынимать будут. И ставить титановые пластины на кости – ногу же собирать надо. Вот как лопата ломается, на неё насаживают крепкий металл, так и мне поставят, просверлят и на шурупы посадят. М-м-м… – он стонал от боли. Соединив ладони домиком над головой, над «боевым ирокезом», он замер на несколько мгновений.

– Спрятался?

– Я в домике.

Медсестра пошла дальше:

– Рома, я тебя вижу! – стала она заигрывать со следующим раненым, который тоже недолюбливал уколы.

– Блин, вы опять меня нашли! – Роман готовился повернуться «правильной» стороной: – Справа, слева?

– Любой!

Бритва с трудом повернулся, заняв полулежачее положение, и стал перелистывать электронный альбом.

– Вот, полюбуйтесь, в 15 лет у меня какая комната была. Это я из газет вырезал. Тогда ж интернета не было. Насколько я болел мотоциклами! Все четыре стены были заклеены картинками. Мать меня просто…. – Бритва подбирал нужные слова, как бы покультурнее выразиться, но не нашёл, выразился просто: – Короче, меня выгнали из дома.

И тут раскрылась трагедия семьи Олега. Он ничего не скрывал, он делился сокровенным, как всякий солдат, заглядывавший в глаза смерти, либо ничего, либо предельно откровенно, всё, ничего не скрывая.

– Мать сошлась с другим мужчиной. Отец переехал в Донецк. Почему я в Донецк потом перебрался? К отцу поближе. Моя сестра не простила матери это, и мы с Мариной так и остались вместе. Но с матерью мы перестали общаться. С ней до сих пор у нас нет связи. Мать никогда не курила, не пила, проработала всю жизнь воспитателем в садике. Она очень порядочная, культурная женщина. То есть ей ни слова не сказать.

Он выразился именно так. Не «против матери слова не сказать», что оправдывало бы её в глазах сына. А «ей слова не сказать», что меняло смысл и получалось – «бесполезно говорить» – человек всё равно останется при своём мнении.

Прежде чем продолжить рассказ русского солдата, я бы хотел восстановить некоторые моменты того времени, в которые ему довелось расти. После того как развалили Советский Союз, наступил страшный хаос во всех сферах жизни. Безжалостное время девяностых было ничем иным, как глумлением над нашими народами, и в первую очередь над душой русского народа. В шахтах и на заводах денег почти не платили, давали жалкие крохи, и домой с такими деньгами шахтёру было стыдно возвращаться. Спивались целыми улицами от безысходности, семьи разваливались, народ вымирал. Мой тесть, шахтёр, высокий и красивый русский мужик, с сорванной от работы спиной, умер в 1995 году в возрасте сорока семи лет. И эта дикая безысходность творилась по всей разрушенной стране, будь то Кемерово, Лениногорск или Красноармейск.

Олег был подростком, когда на его глазах стала рушиться семья. Время, когда мальчику нужнее всего отец, которого не заменит никакой отчим. Вряд ли с ним сможет справиться мать. Она предпочла детям личное счастье. Отец Олега после развала семьи проживёт около пяти лет, ему не будет и пятидесяти на момент смерти. Похоронен он будет на родине, в Днепропетровске. Думаю, теперь дальнейший рассказ русского солдата будет более понятным.

– Мать сказала: «Ты уже взрослый!». У меня пошли девки, гитары, вино, вот эта комната, мотоциклы, магнитофоны, «Сектор Газа», Цой на всю катушку. Драки, пьянки… В общем, детство у меня было весёлым. Она не выдержала и выставила меня на улицу. Я жил в подъездах, у друзей, на вокзалах…

– Даже на вокзалах? Ого!

– Я тогда уже вовсю играл на гитаре. А на улице парень с гитарой – первый человек! Тебя и накормят, и напоят, и по башке дадут, – он задорно засмеялся, – и ночь провести в тепле найдётся у кого. В общем, бурная юность. И можно сказать, что улица закалила мой характер.

На донецких улицах выковывался характер Бритвы. Он показал мне очередную фотографию.

– Какой ты худой тут!

– Это я «Яву» сильно хотел. Отец был против, боялся, что разобьюсь на ней. Тогда я ещё жил с родителями. Мне деньги давали в школу на обеды, а я их копил. Я ничего не ел. У меня аж рёбра выпирали сквозь кожу. Около года копил. Сестра Марина старше меня на пять лет. Она встречалась с мальчиком. И у него вот эта «Ява»-старушка стояла в гараже. И я в неё влюбился. Как увидел, про всё забыл. Сказал другу сестры: «Я её забираю!». Через год принёс деньги и забрал. Пацаны о велосипедах мечтали, а я в тринадцать лет уже «Яву» имел! Классное детство было! Какое-нибудь пиво с чипсами берёшь – и в гараж. «Яву» дырк. Весь гараж в дыму. Она же работает бесподобно, балдеешь от одного звука: «Тудут-ту-ту-ту!», – Олег заблестел глазками, изображая работу любимого двигателя. Я никогда не мог предположить, что с такой любовью можно рассказывать о звуке техники: для него это была особая музыка. – Работает, как часики! Это – песня! Японцы так не работают. Там всё совсем другое.

Он как музыкант умел слышать звуки и с благородством отзывался о достойных творениях рук человеческих. В оркестрах боевого оружия, которых ему довелось немало слышать на войне, единственным «аристократом» звучания, по его мнению, являлся пулемёт Калашникова.

– А хобби у тебя какое?

– Машинки, мотоциклы игрушечные. С каждой зарплаты что-нибудь из такого добра всегда брал, – он показал на телефоне несколько десятков небольших игрушек. Пролистал электронный альбом – фотографии своих «навороченных» мотоциклов. – А вот то, к чему у меня душа прикипела – настоящие мотоциклы. Это «Кавасаки-ниндзя». Тысяча кубов, сто пятьдесят лошадей. Получается мотор от машины между ног. Четырёхцилиндровая, шестнадцатиклапанная техника, два радиатора. Сто пятьдесят сил на одно колесо.

– Ого! – невольно вырвалось у меня. – У моей машины «Тойоты» всего сто тридцать лошадей.

Олег неторопливо меня «добивал» цифрами:

– Первая передача – сто шестьдесят. Всего шесть передач. Берёт триста двадцать километров в час!

– Вот это техника! – удивлялся я. Когда-то в юности я гонял по просёлочным дорогам на стареньком мотоцикле «Иж-56» с люлькой, но не больше ста километров в час. А тут!

– А вот это другой мотоцикл. У него двести пятнадцать лошадок.

– А тормозит как?

– Как вкопанная. Как «Лексус». Там ход ручки небольшой. Вот так пальчиками держишь, даже регулируются ручки под длину пальцев. Держишь одним пальцем и едешь. Всё на гидравлике, тросиков нет. Тут восемь тормозных поршней спереди – два диска по четыре. И задние, но задними никто не пользуется. И ещё система стоит «антиклевок». Я притормаживал со ста девяноста, резко нажимаешь…

– И не перекидывает через руль? – удивлялся я, впервые в жизни соприкоснувшись с настоящим байкером.

– Нет! Это только в кино может быть – для трюков. Рама на нём особая. Даже когда в «пике» входил, я специально его вот так кидал, она, как поплавок, не падает. У новичков бывает. А у бывалых, даже если ты входишь в крен, не падает. Это – пушка! – Бритва пролистал электронные фотографии и показал мне старенькую модель. – Это семьдесят восьмого года у меня в гараже стоит «Чезет 350», ещё с узким баком, с двумя краниками, двенадцативольтовая. Это я для дочки храню. Цвет «тёмная вишня» под лаком. Когда у меня наступило тяжёлое время, пришлось «Кавасаки» продать, – сожалел он о своей двухколёсной «пушке».

– Я вчера видел мотоциклиста на мощном «танке», он нёсся километров сто пятьдесят!

Мой эмоциональный рассказ был прерван Олегом:

– Сто пятьдесят – это он даже не едет. Это первая передача. Можно сказать, на месте стоит.

– Я еду на работу на электросамокате, – начал было я, чем вызвал долгий зажигательный смех байкера. Видимо, для него мой «дрынчик» представлялся каким-то недоразумением, непростительной ошибкой, воплощённой в уродливое творение человеческих рук.

– Прикольно! – хохотал во всё горло Бритва.

– Я нёсся на своём «дрынчике» двадцать пять километров в час, а он стрелой пролетел мимо и мгновенно встал у светофора перед перекрёстком. У него тормозной путь был меньше, чем у меня!

– Да там тормоза такие! До двухсот ты вообще отдыхаешь на мотоцикле. Сто восемьдесят, сто девяносто ты едешь расслабленно. Это кажется – быстро. Но это только вторая передача. До двадцати тысяч обороты у него. – Бритва снова отыскал новую фотографию. – Вот это я хочу следующим приобрести. Это «Кавасаки-Ниндзя», литр четыреста, двести пятнадцать лошадиных сил. Сто восемьдесят семь километров в час он выкручивает в отсечку первую передачу. Триста шестьдесят у него потолок. Тут дело не в скорости. Весь прикол – не в «триста». Тут весь прикол в мощности. Вот в этом подхвате. Она первую сотню километров в час делает за две целых и четыре десятых секунды. Короче, двести километров в час набирает за семь секунд. Триста – за семнадцать или восемнадцать секунд.

– Мой электросамокат набирает двадцать пять километров в час за двадцать секунд, – пытался пошутить я, но мой юмор не оценили – слон не заметил муравья.

Олег, подсев на свою любимую тему, уже не останавливался, набирая разгон, как его мощный «Кавасаки».

– Я состою в самом большом мотоклубе Донецка. Там такие «пушки» ездят! Я четыре раза разбивался, но терпимо, нормально!

– Четыре раза разбивался?! – удивлялся я. Бритва был сегодня в ударе, он ошеломлял информацией. И не спешил. Дал мне время прийти в себя и выдал порцию такого острого юмора, что я от смеха согнулся, как ножик-складешок. «Угарно поюморить», как он выражался, Бритва умел.

– Одно скажу, что мне никогда не было так страшно, как ехать ночью на маталыге с плохо разговаривающим по-русски бурятом за рулём, – он сам давился смехом, вспоминая эпизод из боевой жизни. – Мы на Марьинку шпарим: двадцать пять человек на броне, в полной экипировке, куча вещей. А у него дорога – просто прямо: «Фа-а-а!». Я раза три чуть руки не оторвал. Там понаваривали ручек, чтобы держаться. И вот этот аттракцион – кто доедет. Там рации, автоматы, только держи, чтобы не улетели. За рычагами бурят Арсалан, по-ихнему – Лев, то ли накуренный, то ли бухой, то ли с рождения такой: «Фа-а-а!». Для него нет кочек. Он летит вперёд по полям – просто прямо, и всё! Ты натягиваешь балаклаву, закрываешь «забрало», весь застёгиваешься, застёгиваешь все карманы, автомат назад и: «Фа-а-а!». И полдороги ты даже не касаешься брони. Он шпарит напропалую. Прилетаешь на конечную, и по тебе в намёт начинают палить все птички. Открывается люк: «Быстро все с машины. Механик машину не глушит. Всё скидывают прямо в воду, в грязюку. Маталыга разворачивается и назад на всех парусах. И начинаешь идти на позицию под этой всей канителью. Идёшь и улыбаешься. Это у тебя первый день. И вот так шесть дней. Это называется «ноль». Это точка невозврата. Это – конечная. Шесть дней на передке, шесть в тыловой части, один из них дома.

Улыбка Олега гаснет как последний луч заходящего солнца:

– Романтика! Сумасшедшая романтика!

Бритва замолчал, остывая от впечатлений.

– А население в Красноармейске какое? Шахтёры?

– Да, в основном, шахтёры. Батя у меня был шахтёром. Там шахт полно. Жил я в Ленинском районе Донецка – Боссе называется. Там Донецкое море – ставок, по-вашему озеро или пруд, может, запруда. Но у нас так не говорят, только – ставок. Там окраина города, кладбище. И фишка в том, что в дождь всё с кладбища стекает в ставок, и все жители идут туда купаться с детворой – это реалии Донецка. На том кладбище лежат Гиви, Моторола, а у Захарченко целый склеп стоит. Я ещё до войнушки работал спасателем в МЧС, в пожарке. У нас выезд – КамАЗ десять тонн, мы приезжаем на кладбище, а там заливают площадку бетоном, а сверху заливают водой. И она должна сорок дней простоять. Это такая технология заливки – должен бетон простоять в воде. Город под обстрелом, машины нарасхват, у меня по двадцать-тридцать выездов в сутки. Одну машину снимают, и она едет заливать бетон. Там чёрной мраморной плиткой всё выложено и стоит памятник Захарченко.

– А как ты оказался на СВО?

– Я воевать начал задолго до СВО. На гражданке я в пожарке работал, а там восемнадцать тысяч зарплата. У меня семья – жена, двое детей, съёмная квартира. И если без особых подробностей, долго не рассказывать, у меня друг в то время был в ЧВК «Редут». Ещё СВО не было, и таких, как «Вагнера», было около десятка ЧВК. И первыми заходили именно они. У меня есть особенный шеврон: если ты два месяца на передке выдерживаешь, то тебе вышивают именной шеврон, и он заносится в список ветеранов ЧВК. Его нигде, как обычно, не купишь – он именно твой. У меня 223. Просто «Вагнера» оказались более раскрученными.

У меня долгое время друг был снайпером в «Редуте», а я в ту пору искал повыгодней работу. Он, как и я, тоже байкер. Мы оба состояли в мотоклубе в Донецке. Мы ещё на «Явах» начинали с ним гонять, потом на японцев пересели. Все байкеры каждую пятницу собираются в определённом месте. Там мы встретились и разговорились. Он лет на десять моложе меня. А я не знал, что он уже работал в ЧВК, всё по-тихому, не афишировал. Вадик пояснил мне суть работы, что платят и как. В общем, я подписался на эту работу.

А в чём фишка ЧВК? К примеру, сообщают по какому-нибудь каналу: «Донецкие ребята куда-то продвинулись, прошли». А на самом деле донецкие ребята сидят, немца давят, упёрлись в село, не могут пройти. А пройти нечем – тогда танков ещё толком не было. Чисто донецкие войска. Все ребята в спортивных костюмах, кроссовках, у кого-то какие-то броники – где-то он купил, достал, нашёл. Ружья, чуть ли не копья – у кого шо было. Вот я бегал с обрезом, с пистолетом. Захарченко тогда связывался с командиром ЧВК с просьбой продавить направление. Собираются отчаянные ребята, про таких говорят «солдаты удачи», и во все тяжкие. Заезжают два КамАЗа, и мы крошим немцев. За ночь мы продавливаем село. Утром подходят наши, закрепляются, ставят миномёты, ЧВК откатилось, спряталось. С утра по новостям сообщают: «Донецкое направление продвинулось». Начиная со второго «Авдеевского котла», а их было четыре, я участвовал во всех известных боях.

– А «птички» в то время уже были?

– Раз в день видели и удивлялись: «Во! Что-то летит!». Нашли выход, брали ружья или обрезы, забирались на вторые этажи и сбивали. Это сейчас коптеров тьма летает, а тогда их единицы были. Когда в «Редуте» появились дроны, все удивлялись: «Вау!». И они занимались только разведкой. Он летит, и через него ты видишь, куда тебе двигаться. У донецких вообще ничего этого не было. В ЧВК был один большой плюс: ты, как в игре, заходил в комнату, тебе говорили: «Выбирай всё, что хочешь!». Я брал каску модели «Пятый Ратник», класс – «четыре плюс». Вот эти ребята, что на войнушке бегают, – это второй класс, ничего не держат, только осколки или выстрел из пистолета. «Пятёрка» держит автомат – 5.45 и 7.62. Наш спец повесил каску на бревно и шмальнул по ней из автомата. Я был удивлён. Это русская броня, считается на фронте одной из лучших. Гораздо позже у немцев появилась керамика, хотя у многих даже понятия не было о керамике.

– Скажи, Олег, а ЧВК много дала тебе?

– О! ЧВК меня всему научила! Это хорошая школа была. Был там у нас мужичок лет сорока, позывной Кремень. Мы с ним часто в паре работали. Что-то засвистело над головой, я тут же на обочину прыг-прыг! А он ровно идёт, даже не пригибается. Выползаю к нему, а он мне говорит: «Вот так, Олег, если тебе суждено умереть сейчас в пять часов вечера, то ты умрёшь. Будешь ты стоять на остановке в Донецке, в тебя КамАЗ въедет, либо дома будешь чай пить и захлебнёшься, либо током убьёт у розетки. Если будет лететь в тебя снаряд, хоть ты пригнулся, хоть ты не пригнулся, результат одинаковый». И вот эта мысль засела у меня в голове. И я потом не то чтобы вызывающе, открыто ходил, но я перестал кланяться, пригибаться… Если оно должно прилететь, то оно прилетит. Твоя пуля тебя найдёт.

– Олег, а у тебя не было желания покинуть Донбасс? Сказать: «Да надоело мне всё», и уехать в Россию?

– Ну, я же дома! Это же моя родина! Мы ещё Красноармейск не освободили! Я был на боевых и видел издалека свой дом. Вечером открывалась панорама, когда загорался свет, я видел родную окраину, где прошло моё детство, а попасть туда не мог. Мы на маталыге подбирались ближе, и я смотрел на свой дом. Это не передать! Меня аж выворачивало от тоски, волком хотелось выть! Попаду я туда когда-нибудь, пройдусь ли по своей улице детства или не доведётся? Мне ещё в Днепропетровске побывать надо, могилу батину попроведать! Мне никак помирать нельзя! Здесь дочка моя – Жека! – Бритва по-особому называл свою любимицу Женю, перекраивая её имя на мужской лад. – У нас со всей семьи остались – я да сестра. У неё другая фамилия, а я – последний из рода Бритвиных. Она осталась в Покровске, который был Красноармейском. И мать где-то там рядом, адрес её знаю, а связи с ней нет вот уж лет пятнадцать: жива она или не жива?

Я, когда в ЧВК пошёл, мы договорились с женой говорить сестре, будто я на КамАЗе воду вожу из России. Она не знает ни про то, что я воюю, ни про мои ранения. Сестра меня умоляла: «Не вздумай пойти на войну, потому что нас всего два человека осталось со всей семьи. А дочке первое время говорили, что я в МЧС работаю. Она: «Папа, ты куда?». Я ей: «Иду людей спасать!». И вот только недавно она узнала, что я на войне. Когда мне медаль дали, я ей подарил. Она сделала рамку, и медаль у неё на стене висит. У неё в классе учитель собирает тех, кто воюет. Бывает, придёт чей-нибудь отец, его просят рассказать о своей жизни. Часто приходят ребята кто без руки, кто без ноги. Половина детей в классе уже без отцов, если не большая часть. И Жеке, моей дочке, не стыдно за меня.

Бритва снова полистал электронный альбом, показал фотографию.

– Вот стоит сестра Марина.

– А она на тебя не похожа. Ты тёмный, она рыжая.

– Я ж на «Яве» за рулём. Вот я. Вы, наверное, на другого подумали?

– Да, на другого. Похожи!

– А это мои друзья. Седьмой класс. Их почти никого в живых уже нет – поразбивались на мотоциклах. Все в одной песочнице играли. Вместе в один класс ходили. Тогда, как мухи, лопались: кто в дерево, кто в «девятку» въехал. Я разбивался на «Яве» много раз. Пришёл из армии, а друзей никого уже не осталось. Не зря батя переживал за меня, не хотел, чтобы я себе «Яву» покупал. Но меня Бог миловал.

Перелистывая электронный альбом, Олег наткнулся на старую фотографию, долго на неё смотрел. Тень печали закрыла его лицо, губы дрогнули.

– Единственная фотка мамки. Что с ней, как она? – с фотографии на своего искалеченного, рано поседевшего сына смотрела красивая молодая женщина из доброго советского времени. – А вот они с батей. Это после Шпицбергена. А вот последняя батина фотография. Больше фоток родителей не осталось.

Тишина установилась в палате. Даже возмутитель спокойствия Антон из Костромы сегодня слушал музыку в наушниках. И в этой тишине ещё страшнее я ощутил трагедию этой семьи, а через неё – всего народа и страны, которую хотели добить ещё в девяностых. Это уже во мне засаднила и застонала невыносимая русская боль.

– Олег, ты говорил, что у тебя два тяжёлых ранения. Где и как ты их получил?

– Первое ранение пришлось в аккурат на день рождения – тридцатого мая, в шесть утра. Немецкий подарок. В Красногоровке. Пошли на штурм, и мне маленько не повезло. Рука насквозь, вены оторванные, перебитые нервы, сломанные кости. Живот насквозь – вот вход и выход.

– Сам бой помнишь?

– Бой идёт между домов, и меня прошивают из автомата. Бежишь, петляешь, роняешь из рук автомат, ничего не понимаешь, падаешь.

– То есть сам момент ранения ты не осознаёшь?

– Ранение ты вообще не поймёшь! Ты в бою на адреналине. Падает автомат. Ты думаешь: «Шо это такое?». Потом сам начинаешь падать и плыть. Ребята затаскивают меня в подъезд. Тут на мне всё навыворот, тут навыворот. С калаша бронебойным влупили – на входе маленькая дырочка, а тут, на выходе, вот такая дырка была. Вырвало всё. У меня рука вот такая была, словно её пчёлы накусали, рёбра вырвало. Сказали: «Ещё бы сантиметр, и всё!». И попадаю я в госпиталь на Камчатку, на Тихий океан. Полечили, прооперировали и на ВВК (военно-врачебную комиссию). Там говорят: «Ты же ходить можешь?». Я говорю: «Вы серьёзно?». Полечили, два месяца побыл в отпуске. А в ноябре я на Покровском направлении, в Курахово, попадаю в засаду на немцев. Сбоку прошили пулемётом – 7.62 миллиметра. Дом, профильный забор. Идём по дороге. Я слышу… – В этом месте Бритва разулыбался и уточнил: – Даже не слышишь, а сначала падаешь, а потом уже слышишь звук выстрела. И у меня стопа левой ноги вот здесь была. Всё было вырвано. Я думал, что оторвало ногу. Пуля вот здесь сидит, застряла под коленом. И она в таком месте, что если заденут сосуд, то я сразу на столе и останусь. Я вытеку очень быстро. В госпитале розовую и голубую жидкость в меня вливали из двух баллонов. Этой вот «мачмалой» определяют насколько близко сосуды. Сказали, что это очень опасно. – Бритва припомнил одного раненого: – В поезде я встретил паренька точно с таким же ранением – один в один, и угол наклона такой же. Близнецовое ранение.

Бритве хорошо запомнился тот день, когда его покалечило пулемётом:

– Когда меня расстреляли, немцы хотели прийти за мной. На локтях, на спине я отползал, здоровой ногой отталкиваясь от земли, а вторая нога телепалась. Знаете, как кузнечик с оторванной ногой прыгает и ничего понять не может, куда его заносит. Вот так же. Позже простреленная нога стала вся чёрная, и я боялся, что, если даст Бог попасть к своим, то её отрежут. Я истекал кровью и полз на спине. Я ещё успел записать прощальное видео. Подполз к подвалу, железная дверь открылась, и оттуда, как в кино – белый свет! Меня подхватили подмышки и затащили в подвал. Там сидели местные, кураховские жители. Они же слышали, что по мне работали из всего, чего можно. Меня добивали «птички». А когда я в подвале уже сидел, немцы, что меня расстреляли, кричали из соседнего дома: «Сейчас, гнида, мы за тобой придём!». Они хотели со мной до конца разобраться. В плен бы они меня не стали брать, потому что я тяжелораненый. Они поиздевались бы и убили. Казнили бы. Спасло то, что сильно работала арта, и они не рискнули выйти.

– А как ты терпел боль?

– Какая там боль! – в этом месте он рассмеялся, пытаясь завести в правильное русло ход моих мыслей. – Я люблю собирать необычные выражения и слова. У меня есть такое выражение – «философия боли». Постараюсь пояснить. Это – другой уровень! Когда в глазах темнеет и боль адская! Она тебя не отпускает, какой бы обезбол тебе ни кололи, какие бы таблетки ты ни пил. Это запредельно, обычному пониманию это не подвластно. Это за гранью!

Я пытался осмыслить сказанное Бритвой, каждое его слово было прочувствовано им и пропитано горечью боли.

– Местные тебе помогали, получается?

– Я десять суток с ними просидел, ел мёд да макароны. Хорошо, что ещё вода была у мирных жителей. Они перематывали меня, ногу выровняли мне обратно. Спасибо им!

Бритва погрузился в прошлое, склонил голову и задумался. А когда он поднял лицо, оно светилось грустной улыбкой:

– А я всегда думал, что если ранение, то хоть бы не в ногу! Чтобы на своих ногах выйти к своим. И – на тебе! Именно в ногу из пулемёта!

– Тебе, видимо, поломало все сухожилия, – профессиональным глазом заметил комбат с соседней койки.

– Всё разломано. Вот я ногу и тягаю, не могу до неё дотронуться.

– Чисто силой удара, – предположил Иван.

– Да. Получается, пуля боком пошла и сломала. Если бы она шла остриём на всех парусах, то оторвало б ногу. Это же пулемёт! А пулемёт – он не ранит, он отрывает! У него мощность большая. – И снова Бритва проявил дань уважения оружию, несмотря на то что от него пострадал: – Я думаю, все знают, когда пулемёт Калашникова работает, ты не побежишь. Автомат там… Какая-то стрелкотня идёт, ты ещё подумаешь. А если ПК работает – это всё! Лично для меня эмоционально – это очень страшно! Ты не встанешь. Он летит через всё. Через дома летит, через бэтэр, через КамАЗ он летит насквозь: «Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту»! И магазин по двести и триста – большой. Через всё: «Ту-ту-ту-ту-ту-ту-ту…».

– А как ты из подвала выбрался?

– Лежал я с изуродованной ногой в подвале. Наши вычислили дом, где я нахожусь, и передали командиру. «Птичкой» скинули рацию, и у меня уже была связь. Передают: «Бритва, готовься, скоро за тобой придут наши медики!». Запомнил: у одного позывной Некст и ещё один, эвакуаторы. Заходят в подвал по полной боевой, мирные жители испугались, все по углам, они же все на украинском говорят. А я в гражданке лежу среди них. Они с порога: «Бритва! Бритва, ты здесь?». «Я тут! Не стреляйте, свои!». Но не суть! Разговорились, они мне: «Готовься, фронт продвинулся! Дня через два-три будем тебя эвакуировать. Будем думать, как тебя вытащить отсюда».

– А сразу почему тебя не забрали?

– Они сначала всех находят – в подвалах, под завалами, в домах – кто где валяется, какая степень ранения. У кого нет руки или ноги там… Эвакуировать или не эвакуировать? Узнают, насколько опасная зона. С командованием решают, кого в какую очередь вытаскивать. Кого-то сразу, кого-то через четыре дня. Они ещё раз приходили, сказали: «Завтра точно тебя заберём!». И назавтра меня эвакуировали.

Бритва полистал электронный альбом:

– Вот как работает пулемёт!

– Ого! – на фото рядом с Бритвой два раненых парня, у одного нет ноги ниже колена, у другого – руки.

– Который без руки, Коля, позывной Пилюля. Я его всё время Таблеткой называл. Это он из-за угла выглянул и попал под пулемёт, руку оторвало, словно масло ножом срезало. Таблетка год лежал в Москве, лечился и ждал протез руки. Сейчас его уже списали. На гражданке на своих ногах и с протезом руки гуляет.

В этот вечер мне повезло под самый занавес: когда мне пора была уходить, Бритва со свойственной ему оригинальностью рассказал о своей любимой красной стропе. Вот уж никогда бы не подумал, что на философский вопрос получу такое интересное повествование.

– Олег, а ты верующий?

– Да, я христианин! Недавно сюда приходили две женщины и батюшка. Мы все здесь причастились. Но, наверное, надо начать с красной стропы…

– Что за красная стропа?

– Это отдельная история. Ещё на срочной службе в десантуре я себе стибрил метр красной стропы. Там многие тырили. Не со своего парашюта, конечно, а где-то там обрезки были. На каждом парашюте есть две красных стропы, которые называются – стропы управления.

– Зачем она тебе нужна была?

– На шею вешали, кто кубик, кто крестик… И вот у меня был метр этой стропы. Связать на узел её – некрасиво. И вот два кончика зажигалкой поджигаешь и плавишь. Проходил я с ней двадцать лет. Я её никогда не снимал. Она уже потеряла цвет и стала светло-розовой из ярко-красной. В 2004 я её надел и в 2023 году в Марьинке потерял. Где-то я бегал и, видимо, броником её перекрутило и вместе с крестиком она улетела. Так жалко было! Все знали про эту мою стропу. Я ничем так не дорожил из вещей, как этой стропой. Она есть на всех фотографиях. – Бритва замолчал, обдумывая, как бы ему правильно рассказать о своём непростом отношении с Богом и связать в одно целое – потерянную десантную стропу с крестом и батюшкино причащение. – И вот всё в один тугой узел сплелось на Марьинке. У меня тогда ещё не было машины, и я собирался купить старенький ДЭУ Ланос, чтобы ездить в Донецк. А до этого всё время ездил на такси или с друзьями. И тут приезжает батюшка – причастить. Ну, давайте причастимся. Только я причащаюсь, беру машину, и у меня начинаются проблемы дома, первое тяжёлое ранение, и всё пошло прахом. Разочаровался я во всём, разуверился в край. Лежу я в госпитале на Камчатке и думаю: «И с машиной проблемы, и с женой – этот развод, и эти четыре дырки во мне насквозь… за что, Господи?!».

Про развод я узнал впервые, это признание Олега меня весьма опечалило, ведь он почти во всех разговорах упоминал про свою семью.

– В общем, всё плохо. У меня вот такая голова от дурных мыслей. А на соседней кровати в госпитале лежит такой же раненый, умный мужик и говорит мне: «А ты подумай об этом по-другому! Вот если бы ты не причастился, то лежал бы уже в земле с пацанами!». Думаю: «А ведь точно! Господь меня своим путём ведёт и по самому краешку, но ведь не даёт мне погибнуть, жалеет, бережёт для чего-то!».

– Да, действительно, мог быть вариант и похуже.

Время поджимало. Я попрощался и пошёл на выход, чтобы продолжить нашу беседу через несколько дней.

Олег меня уже ждал. Видимо, наши разговоры по душам ему тоже были нужны. От меня пахло миром, гражданской жизнью, от которой ребята в палате давно отвыкли. Да и за пять месяцев лежания на кровати он уже всем на сто раз пересказал свои истории. Я был человеком новым в его окружении и потому способным по-свежему воспринять его рассказы. В этот раз я принёс подборку великолепных стихов о СВО разных авторов, хотел почитать, но позиция Бритвы по этому вопросу была категоричной:

– Даже не думайте! Это никому не надо. У нас такое не читают.

Я бы, возможно, смутился столь резким отказом, но сам тон, с которым мне запретили это делать, вызвал во мне весёлый смех, который я с трудом сдерживал. Я в этот момент понял, почему прекратились наши выступления в госпитале, на которые собиралось всего по нескольку человек с этажа. В восприятии Бритвы и подобных ему ребят технического склада ума стихи считались дурным тоном. Они могли восприниматься в виде песни, но никак не отдельно от музыки.

Засунув книжицы в рюкзак, я сел на опустевшую койку комбата, которого утром выписали. В продолжение прошлой темы я напомнил Олегу про машину, которую он купил, чтобы ездить в Марьинку. Комбат ещё в прошлую встречу матерно проронил про эту марку, как про редкий металлолом, обозвав вдобавок лохмутом, но потом сухо заключил: «Боевая дежурная лошадка». Я посчитал, что про технику Бритва всегда может рассказать интересно.

– Покупаю я этот Ланос за сто пятьдесят тысяч рублей. Зимой. Полностью лысая резина. Дворники снятые, вообще их нет. И свет не горел. Я на ней ездил к Марьинке. Как только увольнительная, сразу домой. Одиннадцать ночи, и ты – на полный газ – летишь по гололёду в Донецк. Домой! – Это воспоминание заставило Бритву задорно смеяться. – Без тормозов, без дворников, без света! Менты останавливают: «Какие вы конченые! На таком металлоломе катаетесь!». А ты в форме, весь чёрный, вот такая борода! Газуешь на полную, машина кипит, тормозной путь – пятьдесят метров…

Бритва долго не мог успокоиться, смеялся, вспоминая эти ночные поездки. Я не узнавал этого тонкого ценителя мотоциклов и пулемёта, который обожествлял лучшие технические творения рук человеческих. Не укладывалось в голове это сочетание байкера Бритвы с «боевым ирокезом» на голове и «лохмута» на лысой резине.

– Так вы, получается, ездили чуть ли не на передок на машинах?

– Перед Марьинкой есть посёлки – Александровка, Кирша, где мы оставляли машины во дворах и жили в домах. Там прыгали на маталыгу и уезжали на боевые. Возвращались назад, и вот твоя машина под боком. Она нужна только для того, чтобы проехать небольшой участок дороги до Донецка. Там не нужна навороченная тачка, лишь бы доехать. И вот ты на своём «лохмуте» без тормозов и света, на лысой резине летишь домой, к семье…

На слове «семья» он осёкся и замолчал. Эта тема в нём кровоточила и болела не меньше изуродованной ноги. Я не настаивал: захочет – сам расскажет. Он припомнил первые бои:

– У меня с балкона Авдеевку видно. Аэропорт, Авдеевка – это где Гиви был, Моторола. Я ещё когда в ЧВК в Авдеевке начинал задолго до СВО, мы пересекались с ребятами с той стороны, с украинцами. Там тоже нормальные пацаны были, они приходили менять молоко на бензин, молоко на сигареты. Они стояли в первой линии, как мы сейчас – штурмовики, но тогда ещё как такового не было самого понятия «штурмовики». Вторая линия – «Азов» с пулемётами, украинские нацики с красно-чёрным флагом, которые на майдане себя показали, убийцы. И они этих пацанов отстреливали. А эти ребята из первой линии, такие же, как вон, Антон, – Бритва кивнул в сторону угрюмого костромича, – или я, да как любой в этой палате. Они тоже на гражданке работали кем-то, их с улицы дёрнули и на передок. Этих украинских парней было жалко. Я их не защищаю, но я их понимаю. А чуть правее, напротив меня в первой линии стояли итальянцы, французы, американцы. Мы перестреливаемся с ними дом в дом, потом кто-то поднимает руки: «Хорош! Чай, обед». Пообедали. Все перезарядились и опять по новой понеслась война. Но там люди приезжают на сафари, у них идёт игра. Они же не воюют за Украину. Они приехали денег заработать. Это мы воюем за Россию, за какую-то идею! Как я говорю обычно: «Я – доброволец. Я воюю за дочку!». А там, у наёмников, совсем по-другому: они на работе. Это как я хотел по контракту с ЧВК ехать в Африку. Вот я приехал бы в Африку и что бы я там делал? Я же не за Африку, не за негров бы воевал. Я бы там просто зарабатывал деньги, как и эти наёмники.

Мне нравилась прямота, с которой Олег Бритвин рассказывал о сложных и порой непонятных мне вещах, и доступно пояснял смыслы, открывшиеся ему на войне. Он мог ответить на самый сложный вопрос.

– А почему за дочку воюешь?

– У меня двое детей и жена… – на последнем слове он поперхнулся; криво, словно преодолевая боль, усмехнулся, будто в нём зашевелился осколок и добавил: – Была. Дочка Жека одна у меня осталась. Вот за неё и воюю.

Я сидел на комбатовской койке и слушал этого израненного воина. Передо мной всё больше и больше вырастал монументальный образ русского солдата, взвалившего на свои плечи непомерную тяжесть войны. Философия боли, возникшая из горьких переживаний и выстраданная им, показалась мне в этот момент более глобальной, чем физические ощущения. Эта боль, как мощный разряд молнии, прошла через разлом его семьи, его страны и через него самого, испятнанного автоматными и пулемётными пулями, и превратилась в философию русской боли!

В этот вечер Бритва склонен был поделиться со мной сокровенным в надежде, что я смогу понять его. Он видел, что мне это общение тоже нужно. И он выговаривал душу. Неожиданно вспомнив что-то, Олег выдал мне потрясающий сюжет, откровеннее которого мне ещё не доводилось слышать в стенах госпиталей.

– О! Я вас снова удивлю! Расскажу вам историю такую, какую вы точно не слышали! Про подвал… Я, когда в ЧВК ещё начинал… – Он должен был предварить свой необычный рассказ кое-какими уточнениями: – Я уже не пью водки года три, потому что с «флягой» у меня проблемы…

– С чем проблемы?

– С головой! Ну, с «флягой».

– Как выпил, так начинается?

– Как у многих, кто там побывал. Конченным становишься, превращаешься в мразь, – он с горьким самоосуждением произнёс это. Видно было, что нажил он беды на свою голову по пьяному делу. – Я для себя понял, что «лавка моя закрыта». В общем, сидели мы где-то у друзей, культурно отдыхали. И была там женщина, у которой муж уже несколько месяцев ходил на передок. А я только начинал в ЧВК. А там с неделю никуда не отправляют. Ты знакомишься с коллективом. Как мини-учебка там внутри. То есть я ещё не видел эту линию фронта. А это – наркотик, многие это знают. Как бы ты ни хотел домой, ты снова хочешь вернуться на фронт. Тебя туда тянет.

– Я слышал уже про такое.

– Какие бы у тебя ранения ни случились, ты лежишь, а мыслями – там. Туда приходишь: «Да зачем это мне надо!». Короче, тебя туда тянет. Но не суть… – Бритва уходил в сторону от основной мысли и как никогда медленно, чтобы не упустить деталей, подробно выдавал информацию. – И вот эта история про подвал много лет сидит у меня в голове. Мы культурно отдыхали. Свой дом, шашлыки, обычная пьянка. То есть ни драки, ничего такого. Разговор не об этом. И вот одна женщина заговорила за войнушку. В Донецке все ж только об этом и говорят, о чём ещё у нас можно говорить! А в ЧВК график три-три. Три дня боевые и три – дома. Очень удобно. Не надо выпрашивать отдых и не надо писать рапортов – всё чётко! И вот эта женщина заметила, что муж, отвоевав два месяца, изменился… – В этом месте Олег с несвойственной ему медлительностью стал пояснять тонкости влияния войны на человека: – Ты сразу меняешься: взгляд, поведение. И муж ей говорит: «Пойду в погреб, наберу картошки». Обычно мужики всегда делают заначки. И он – обыкновенный нормальный мужик, тоже иногда выпивал. Она об этом знала и про его заначки тоже. И вот он ушёл в подвал, а подвалы у нас обычно большие. И его нет не то, что долго, а очень долго. И она боится туда идти, понимая, что он там напивается. И так стало повторяться в каждый его приезд по нескольку раз. Как-то его не было часа два или три, и вот он вернулся с картошкой и трезвый!

– Ого! – я заинтригованно вздыхаю, привязанный к медленно развивающемуся сюжету рассказа.

– Он уходит на боевые, приходит. С детьми погуляет, что-то по дому сделает. Какие-то друзья придут, какие-то шашлыки. То есть – обычная нормальная жизнь. Но у него наступает момент, когда он сообщает жене, что пойдёт в подвал за «закрывашкой»-соленьями или за морковкой, каждый раз он что-нибудь придумывает. Или без предупреждения туда идёт. И его нет два-три часа. Она не выдерживает и однажды решается всё же посмотреть – что он там делает. Женщина открывает дверь: табуретка стоит посреди подвала, и он просто на ней сидит. Просто сидит! Трезвый! Он ей говорит: «Я просто хочу в тишине посидеть. Я ничего не хочу!».

Бритва многозначительно замолчал. Я тоже молчал, потрясённый жуткой многозначительностью услышанного. Но дальнейшее повествование меня поразило ещё больше.

– Я тогда не принял это. Не посмеялся, нет! Но я тогда ещё не мог понять этого. Но вот и я перешёл эту грань. У меня есть свой большой хороший гараж в Донецке. Когда я стал ездить на Марьинку, у меня был всего один день увольнительной. И мне надо всё успеть – с дочкой погулять, какие-то справки, жену подвезти куда-то. Я всё бегом делаю, беру ключи и еду в гараж. Ставлю машину у ворот, захожу, закрываю ворота, ставлю табуретку и просто сижу. И вспоминаю того мужика. И мне стало понятным, почему он так делал. Ведь я тоже именно поэтому уезжал из дома. Ты стараешься оградить семью от этой грязи и крови, которая прилипла к твоей душе! Ты ограждаешь их от себя! Я уезжал в гараж, чтобы не поругаться с детьми и женой. Кто-то скажет тебе, что тебе не понравится, и чтобы не ругаться, ты уходишь. Ты весь на взводе, весь на нервах, как оголённый провод. Ты забираешь всё с собой, всю свою кровавую муть и грязюку и, как горящий самолёт, уводишь себя подальше от семьи. Это как прыгнуть на гранату! Ты закрылся, всё, ты – в домике! Ты уже никому не навредишь. Ты как бомба! Ты – ФАБ-9000! Ты начинён этой информацией, как взрывчаткой. И фитилёк у тебя торчит. Стоит его неосторожно коснуться… Это хорошо ещё, когда ты от себя ограждаешь людей и держишь себя на привязи, а другие идут в город, у них срывает крышу, они насилуют, стреляют, убивают…

Бритва прекрасно отдавал отчёт своим действиям и предполагал, какой опасности подвержено общество рядом с прошедшими войну солдатами. Его рассказ был глубже и проникновеннее иной исповеди. Он вскрывал такие тайники души, которые обычно прячут за семью печатями.

– И так я полгода ездил в гараж. Сидел до девяти вечера. В десять у нас начинается комендантский час: нельзя ездить на машине – заберут. Я сидел и ничего не хотел. Сидишь и смотришь в одно место. И я понял, что это всё! Конечная. Ничего ты не хочешь! Ни забухать, ни накуриться, ни к женщине! Ни к друзьям! Ни машину не надо! Ни мой любимый мотоцикл не нужен! Ничего тебе не надо! Всё! Ты – в домике!

– Полное опустошение…

– Я сижу и чувствую, что я сам себя бояться стал. Ничего тебе не надо. Ни денег! Ни мяса на шашлык! Ни-че-го! Нет на земле уже того, чего бы ты захотел! Война всё выжгла внутри. Душа, как кровавый ошмёток! Я полгода так сидел и начал понимать, что это уже беда. Я попытался от гаража как-то отвлекаться. То с женой куда-то съезжу, то у подъезда машину поставлю починить, потому что я уже стал бояться ездить в этот гараж.

Олег снова многозначительно замолчал, растревожив и меня переживаниями.

– У меня очень большой гараж. Он, как квартира. Там – музыка, колонки, телевизор. Но я их не включаю. Я закрываю ворота, выключаю свет, сажусь на стульчик, и всё! Ни музыка, ни телевизор, ни телефон – не нужны. Ты, как плюшка, сидишь. Потом я понимаю, почему ты так сидишь. А ты сидишь, блин, «на глазах», на посту. Я понимаю, что в гараже сижу, но сижу и слушаю всё. Как на позиции. Там сидишь ночью, как мышь, и слушаешь каждый шорох, каждую веточку. И так же сидишь здесь – днём, в городе! Это страх!

– Да, это, действительно, жуткая история!

– И жена потом развелась со мной. Ночью я сидел в кухне и плакал. Потом стал заикаться так, что слова не мог сказать: «А-а-а-а…». Рот открывается, и ходишь с открытым ртом полчаса. Не орёшь, слюни текут вожжой. Я уже рукой челюсть собирал, держал. Когда ещё общаешься с людьми – нормально, но когда остаёшься один – это всё! Для меня одному остаться дома – это вешалка. Я куда-то выхожу, сажусь в машину, включаю музыку, куда-то по району езжу, пока не придёт жена или дочка. Гараж сейчас для меня – это смерть.

Я молчал и слушал. Бритва вычерпывал боль души до самого донышка.

– Жена пыталась мне помочь. Её можно понять: что она со мной доброго видела? Вечная солдатка, ждущая мужа с войны. Наш батальон почти весь полёг в Красногоровке, за два дня от него почти ничего не осталось. Мне повезло, потому что меня тогда ранило. Там такой сыр-бор был: кого ранило, кого убило, сразу не разберёшь по спискам. В общем, жене сначала сообщили, что меня «задвухсотило», то есть убило. Потом сообщили: «Пропал без вести». Она меня искала. А я уже на Камчатке в госпитале.

Жена давно заметила, что у меня с головой проблемы начались. Трудно было это не заметить. А в том госпитале профессиональные врачи. Жена мне по телефону говорит: «У тебя с головой “бо-бо”» – это мы так с ней шутили – «голова болит». У меня же три средних контузии и две тяжёлых. Но они ведь не лечатся. И посоветовала мне сходить к невропатологу и психологу, чтобы они меня посмотрели. И вот я прихожу к психологу. Представьте обычный кабинет врача, когда заходишь и видишь кучу грамот, сертификаты. А у неё вся стена в грамотах! И сидит женщина, ей «50+», видно – профессионал. Есть такие – сходу, не поднимая глаз, сразу говорят, что у тебя болит. Я думал, она мне какие-то таблеточки выпишет, может что-то пошепчет… Я понимаю по себе, что всё, надо спасаться! Я ей рассказываю свою историю в двух словах. Она смотрит на меня – это с учётом её сорокалетнего опыта – и спрашивает: «Олег, вот у тебя сейчас есть в голове дырка сквозная?». Представляете? Я у неё: «Вы серьёзно?». Она снова: «Ну, есть?». Отвечаю: «Нет! Но фляга свистит нормально!». Она: «Ну, я тебя поздравляю! Это подарок от СВО на всю жизнь!». Вот это и всё лечение!

Бритва возмущался и ёрзал по койке.

– Вы представляете? Это с учётом её сорокалетнего опыта! Там грамотами, сертификатами вся стена увешана. Я от неё выхожу и внутри взрываюсь. Это капец какой-то! И она с подстёбом с тобой говорит, добивает! – Олег закрыл лицо ладонями и с минуту лежал, не открывая лица. – Я, когда с Камчатки приехал, дома побыл полчаса, всех увидел и поехал в гараж. Тогда я ещё спасался гаражом. Почти месяц я жил в нём. Домой днём приезжал, а ночью назад. Жене тогда я стал уже не нужен, и поехать мне особо было не к кому и некуда…

Бритва нервно почистил мандарин, разломал на дольки, быстро сжевал их и успокоился. Мне захотелось немного снизить напряжение и поговорить на мирную тему.

– Олег, а вот кроме мотоциклов на гражданке, какие увлечения тебя интересовали? Может, рыбалка? Или охота?

– Не, не, это всё не моё!

– Футбол? – и тут я попал в самую «десятку»!

– Я же чемпион Украины! Футбольный клуб «Шахтёр». Это же наш. Самый большой стадион в Европе у нас, не знали?

– Нет!

– Донбасс-Арена. Потом где-то построили чуть-чуть больше. А до этого у нас, в Донецке. Его Ренат Ахметов построил в двухтысячных. Она внешне, как летающая тарелка, на пятьдесят тысяч зрителей!

Но на мирную тему нам не удалось поговорить, потому как Бритва снова принялся меня удивлять. Любил он подбросить очередной шокирующий факт или интересную версию событий.

– Я вас сейчас удивлю… Сколько лет идёт война, работают арта, дроны. Десять лет обстреливают Донецк, а на стадионе всего лишь один раз немножко стёклышки разбили. А он стоит в центре города. Как вам такое?

– Получается, что стреляют по определённым целям.

– Точечно! На самом деле – убирают людей. Мало кто об этом знает. Все говорят: идёт обстрел города. Там есть богатые гостиницы, крутые здания, но туда прилётов нет даже рядом. Стреляют куда надо.

Мне показалось, что на мирные темы Бритва уже утратил способность разговаривать. Войной, как серной кислотой разъело всё мирное и спокойное, что в нём ещё теплилось. Пропахший порохом, в грязи и крови он, как сквозь болото, пробирался к себе самому – молодому и счастливому, и никак не мог найти брод.

Наградами его не баловали. Зато война, как злая мачеха, не скупилась к нелюбимому чужому дитю.

– Я четыре горячие точки прошёл – Авдеевка, Марьинка, Красногоровка, Курахово. У меня четырнадцать дырок в теле, из них – пять огнестрельных. Пять контузий, две из них тяжёлые. Я немножечко устал, – приглушённо шептал Бритва. – Там, на войне, такие как я ветераны уже бегают в кроссовках, в кепках, броники не надевают. Нам уже всё по барабану. Мне уже в мирной жизни тяжелее, чем там. С головой проблемы после контузий: заикаюсь и плачу иногда, не сплю уже три года – сна нет, одни кошмары. Жена на развод подала после первого ранения. Ты приезжаешь и понимаешь, что ты никому не нужен. Я не гуляю, не бухаю, есть деньги – миллионы эти пришли за ранения. И ты даром никому не нужен! И когда я получаю второе ранение, приезжаю домой, жена с детьми живёт в спальне, а я – в зале. Всё порушилось – две половинки одной семьи, которые обратно уже не соединить. Она ухаживала за мной, выносила из-под меня… И сейчас, когда я приеду домой, туда на Боссе, мне надо куда-то переезжать. Она говорит мне: «У тебя же теперь есть деньги, ты же теперь миллионер, покупай себе квартиру». И это убивает больше, чем любой штурм.

За всё время нашего общения Олег ни разу не произнёс имени жены, она так и осталась безымянной жертвой этой страшной войны.

И ещё осталась нетронутая нами тема – одна из четырёх «горячих точек», в которых довелось воевать Олегу, – это Марьинка. Именно с неё начиналось моё знакомство в госпитале. Парня, подорвавшегося на мине два с половиной года назад, звали Алексеем. Его рассказы по сравнению с тем, что поведал мне Бритва, были «цветочками». С той поры прошло больше двух лет. Война приобрела самую безжалостную, циничную и отвратительную форму. У меня душа содрогалась и кровоточила от услышанного, а Олег всё это видел вживую, будучи участником тех событий. Ему довелось собирать «ягодки» СВО. Дальше мы разговаривали про Марьинку. Олег снова полистал альбом в телефоне и показал фотографии.

– Это Марьинка. Девяносто пятая позиция. Вот здесь – ноль, тут дорога. Вот это сейчас самые высокие здания в два-три этажа. Дальше уже начинаются поля на Красногоровку.

– Эти руины и есть Марьинка?

– Это всё, что от неё осталась. Она четыре раза переходила из рук в руки – два раза немцы её брали и два раза мы её возвращали. Людям надо было все эти бои где-то пересидеть, переждать, они жили под землёй. Там машины стояли в гаражах. Но людей уже при нас не было. Почти половина Марьинки находится под землёй. Там очень-очень много ходов. Что-то вроде мини-муравейника. Мы залазили с другом туда, искали какие-то банки, соленья поесть. По кирпичам залазишь, ищешь обычный подъезд в бывшей пятиэтажке, светишь фонариком и залазишь. Заходим – комната, где-то в углу дырка, просвечиваем – всё в вещах. Залазим в эту дырку – а там ещё ходы. Мы проходили где-то десять комнат – это очень далеко от дома! Дальше идти было страшно, боялись заблудиться. Брали, что нам надо, и шли назад.

– Мне Алексей рассказывал, что там стоял «Ахмат» неподалёку…

– Помню, вначале был там «Ахмат»! Но я должен сказать, что чеченцев много воюет не из «Ахмата», а простые, как мы, которые так же на гражданке работали, но их мобилизовали или они подписали контракт. А с «Ахматом» в Марьинке была такая ситуация прямо перед нашей позицией… Они начали штурм. Гордо поднялись во весь рост: «Ахмат!». Мы смотрим на них: «Вы что?!». Два немецких пулемёта всех покосили, больше сорока человек полегло за пять минут!

В этот момент на кровати-каталке привезли с операции соседа Олега, десантника Василия. Было ему немногим больше тридцати. Лежал он нагишом, прикрытый простынею. Он уже отходил от наркоза, постанывал от боли и закрывал глаза. Но лицо, несмотря на испытываемые им муки, оставалось красивым. Нужно было переложить Васю на свою койку. Я быстро подошёл, чтобы помочь. Молоденькая медсестричка подсказала мне, что с торца госпитальную койку можно было подкрутить, и она, как домкрат, поднималась вровень с каталкой. Так было легче переложить парня, не тревожа его раны. Вася поблагодарил, взглянув на меня ясными васильковыми глазами. Я снова спустил койку до прежнего уровня, признавшись, что не знал про удобство её конструкции. Когда медсестричка уходила, Бритва, улыбаясь ей вслед, произнёс:

– Какая у неё улыбка – капец! Зажигалка!

Проводив взглядом медсестру, Олег вспомнил про меня:

– На чём мы остановились?

– На Марьинке.

– Да! Про Марьинку есть что рассказать. Коптеров там – тьма. Одно время появились антидроновые ружья. Оказывается, там на всех позициях двустволки стоят, а это идеально против коптеров. Но ими нельзя пользоваться. Я был в шоке! Есть там пятидесятая позиция. Стоит у них ружьё – «вертикалка» шестнадцатого калибра, но такая красивая, – и снова Бритва эмоционально расписывал очередное непревзойдённое творение рук человеческих, – как в вестернах, начиная от стволов до приклада – идеальная. Вся резная, цвет алюминиевый, ну очень красивая! Как антиквариат!

Как я понял, после мотоцикла и пулемёта Калашникова, данное ружьё замыкало тройку изобретений, в которые был влюблён Бритва.

– Я на том посту, в «полтиннике», спросил у них: «Парни, кто у вас командир? Я дам вам за ружьё триста тысяч!» (помнится он свой «лохмут» – машину купил за сто пятьдесят тысяч, а тут предложил в два раза больше). – Нашёл я командира, стал вести с ним переговоры: «Там у вас «вертикалка» стоит. Запала она мне в душу! Я могу, конечно, её выкрасть, как у нас в Донецке делают, там с этим просто! Но хотелось бы по-честному». Тот отвечает: «Во-первых, как бы я ни хотел, я бы тебе не смог её продать, потому что на ней номер, который стоит на учёте в штабе. А во-вторых, я открою тебе секрет: они есть на всех позициях». Я обрадовался: «Серьёзно?!». Он продолжает: «К ним вот такой пакет патронов. Но с них нельзя стрелять!». Это капец! Ну, как это? Летит дрон… И у тебя ружьё, патроны с дробью, идеальные на утку… И тебе нельзя с него стрелять!

– Меня удивляют такие факты! Кому скажи, не поверят!

– Я говорю только о том, что видел. Я видел такое, отчего у непривыкших людей кровь свернётся. В той же Марьинке нам довелось копать окопы. Немного копнули – находим полностью упакованный пакет. А в нём тип в форме с рюкзаком – он даже не успел его снять, видно, на ходу попал под раздачу. Шеврон немецкий. Украинцы закапывают своих, они никуда убитых не выносят. Целые блиндажи из трупов, все стены, присыпанные землёй. Целые окопы, целые коридоры оставляют из убитых. Это я в Марьинке видел!

– Жуткие истории ты рассказываешь!

– Обычные истории войны, – уставшим голосом заключил Олег.

– Ты упомянул, что мать погибшего друга вместо твоей потерянной стропы с крестиком подарила тебе крестик на шерстяной нитке…

– Да, было дело! Я навестил мать погибшего друга, она мне своими руками на шее повязала крепкую шерстяную нитку с крестом. А до той поры мне пришлось несколько месяцев без крестика ходить. Я состою в группах, где женщины ищут своих пропавших без вести сыновей. Я, к примеру, даю им ориентир: «Весна двадцать четвёртого – Красногоровка, или осень двадцать третьего – Марьинка». Мне присылают фотки. Знаете, сколько я друзей, правда, убитых, понаходил матерям. Но говорить, что я знаю погибшего – это капец! Я вижу фотки братанов, с которыми мы ели и воевали плечо к плечу, и знаю, что он погиб, но я уже не могу говорить матерям, сёстрам погибших – у меня слёзы ручьём. Я не могу это говорить. У меня уже информацию голова не принимает.

В этот момент покатилась по полу стеклянная банка под койками и остановилась посреди коридора.

– Будьте добры, подайте банку, из рук вырвалась, – попросил меня Антон из Костромы. Мне было несложно подать баночку, за что он меня поблагодарил.

Бритва посмотрел на меня доверчивым взглядом и спросил:

– А у вас голова ещё не кипит от информации?

– Уже закипает.

– Надо вас пожалеть, а то фляга засвистит от непривычки. Надо что-то повеселее рассказать, однако. Расскажу вам про Кипиша. За всё время мне трижды попадались бойцы с таким позывным. А про этого я услышал в Курахово. Когда я раненый в подвале находился и за мной пришли эвакуаторы Некст с товарищем, первым делом они спросили – нет ли здесь Кипиша? Короче, этот тип ушёл с боевой позиции. Одно дело – в тылу, а тут – расстрельное преступление. В общем, он находит в Курахово такой же подвал, снимает с себя форму, сжигает и переодевается в гражданку. И начинает бухать. И ещё ходит по Курахово. Идут обстрелы, а мирные жители всё равно ходят. Жизнь у них всё равно продолжается: коз доят там, собак гоняют, к соседям ходят. И у него «засвистела фляга», он закосил под мирняка. Среди них ходит в фуфайке и джинсах. Искали его по всем подвалам и узнали от местных, где он находится. Дошло до командира. А в военное время – это непростительное преступление. Братанам стало его жалко, упросили командира самим разобраться с ним. Отыскали его, дали ему люлей, сунули в руки строительную тачку на одном колесе и заставили из-за ленты вывозить «трёхсотых». Чем позорно умереть ему по расстрельной статье, дали ему шанс искупить вину. В фуфайке, в джинсах, без броника он вывозил «из-за ленты» раненых. Идёт обстрел, куда нельзя ещё эвакуаторам заходить, а он идёт с тачкой и вывозит на ней раненых – такое было ему наказание.

Олег коротко хохотнул, вспомнив следующую историю, которая показалась ему смешной.

– Бои идут в полях, где окопы. Там ровное место, а это самое сложное. Ночь. Вырыты ямы, а в них блиндажи. Меня там не было, это друзья рассказывали. Сидят в блиндаже человек восемь-десять. Идёт обстрел, арта сильно работает. Готовятся парни на штурм идти, все в полной экипировке, все злые, все грязные. И арта: «Бур! Бур!» – насыпает. Забегает летёха и начинает их матом и в хвост, и в гриву. И сейчас вы будете не готовы к развязке. А это украинский старлей перепутывает блиндаж и забегает в наш. Там такая каша происходит! А блиндажи недалеко друг от друга – наш, немецкий… Все грязные, замученные. Взяли его в плен.

Он припомнил ещё подобную ситуацию, в которую попадал сам.

– В Авдеевке мы на КамАЗе залетаем прямо на пулемёт. Водитель мне говорит: «Так, не дышать! Мы не в тот поворот завернули». Прямо на пулемётную точку украинскую выскочили. Водитель не растерялся, помахал им рукой, поприветствовал, как своих. Они тоже помахали. Он назад сдал. КамАЗ без номеров, тентованный. А там сидит человек двадцать в полной экипировке, мы идём на задание. Потихоньку-потихоньку уезжаем из-под пулемёта, не дыша… Такая тишина! Бог миловал! Всё обошлось.

Несмотря на то, что я каждый раз приносил домашнюю пищу, приготовленную женщинами одного из местных вузов, костромич Антон продолжал заказывать еду доставкой. Он обычно громко горланил на всю палату, как в этот раз:

– Кто-нибудь будет шавуху? – это он предлагал шаверму.

– Не, я не буду, – спокойно отозвался Олег, – сегодня курочка домашняя и мороженое на десерт. Там в холодильнике три пломбира, я их подписал вот этой ручкой. – Бритва прослыл в палате мастером по поднятию настроения. – Ищу двух верных друзей, с которыми могу поделиться!

– Я люблю мороженое, – отозвался мой земляк Саня с позывным Бульдозер.

– Один друг есть! Кто третьим будет?

– Ты как на «Блэк Джека» собираешь! Я буду третьим, – отозвался Рома, любитель до всего молочного.

В этой палате я впервые услышал, что «Блэк Джеком» ребята называли крепкую выпивку. У Бритвы проснулся аппетит. Он не стал дожидаться, когда будут развозить ужин, достал из пакета курицу и разложил её на тумбочке, что разделяла его койку от койки Васи.

– Василий, подъём! К принятию пищи приступить! Кто с нами? – Санька поднял руку. И Бритва, отломив смачный ломоть запечённой курицы, положил её на салфетку и попросил меня: – Передайте, пожалуйста, моему первому другу.

Я отнёс угощение земляку и стал с удовольствием наблюдать за ребятами. Хорошо, что у них есть аппетит, значит, будут выздоравливать. Бритва, показалось мне, сидел в очень неудобной позе, полусидя, лопатками упираясь в спинку кровати – из-за ранений он даже не мог повернуться всем телом к тумбочке. Но он уже привык к таким неудобствам, ел над собой, доставая одной рукой еду с тумбочки. Когда они поели, Олег протёр влажной салфеткой губы и руки и повернулся ко мне:

– На чём мы остановились?

– Мы остановились на Марьинке, но мы, вроде, про неё уже закончили. – Я решил рассказать про Эдика из Белгорода, что лежал на этом этаже в шестой палате. Я надеялся, что начатый мной разговор поддержит Олег: – У Эдика сгорела «эмтээлбэшка» уже на второй выход…

– А-а, они как сено горят! МТЛБ «маталыгой» в народе зовут.

– Ему поставили «Змея-Горыныча» на неё…

– Да ну! – не сдержался Бритва. – Там же под две тонны тротила! Представляю, как она шарахала! Как на Новый год городская серенада! Сам-то хоть живой остался? А то там и шнурков не останется от таких фейерверков!

– Живой, слава Богу! В Белгороде сейчас, при жене, при детках, курочек китайских разводит…

– Тоже, небось, подстёгивает после войны?

– Он всего пару месяцев там пробыл. Выпивал самогончик, было дело. Жену хвалил, дюже строгая она у него – перебирать самогона не позволяет.

– А у нас, кто горюшка насмотрелся на передке, вариантов немного. Кто-то спивается, кто-то скуривается, кто-то забирается в подвал или сидит в гаражике, как загнанная крыса! Ты хочешь спрятаться в себе от этого дерьма, творящегося в мире, от этой информации, где правда густо перемешана ложью. И тебе никто не может помочь! – Бритва здоровой рукой осторожно, словно боясь, что причёска исчезла, потрогал «боевого ирокеза». – Помощь, я вам рассказывал какую, оказывают психологи. Говорят, что у вас сквозная дырка в голове, и всё! Мне жена перед разводом ещё советовала сходить в Донецке к психологу. А шо доктор может мне посоветовать? Про дырку в голове напомнить? Я ж если к ней пойду, то на этот раз её в плен возьму! – Бритва острил и невесело смеялся.

– Олег, а ты не пробовал по новой семью создать?

– Так некогда же! Я же либо на войне, либо в госпиталях! Меня ж пытаются убить! – и он снова раскатисто засмеялся. – Боевые братаны уже шутили надо мной: «Немцы увидят тебя в бою, скажут: “А по Бритве можно не стрелять, не умирает, только пули на него переводить!”». И вот живу, терпит меня для чего-то Господь, наверное, ещё кому-то нужен, раз меня в расход не пускает. Меня дочка сильно держит, я её люблю и не собираюсь никуда уходить!

Заметив, что я посматриваю на часы, собираясь уходить, Олег попросил меня о небольшой услуге:

– Мне надо, чтобы вон ту коляску вы сюда подогнали.

Я подошёл к ней, но коляска стояла мертво, так, что я не мог её сдвинуть с места.

– Тормоза там, спереди, на больших колёсах рычажки. И прямо вот сюда, к кровати подъезжайте. И на тормоза ставьте.

Бритва перебрался с койки в кресло-коляску, чтобы проводить меня до выхода и заодно забрать из холодильника мороженое и поделиться им с друзьями. По дороге он шутил:

– Вот теперь какой я освоил транспорт. Шибко не разгонишься. Это, конечно, не «Кавасаки» и даже не «Ланос», но я уже привык. Теперь с больной ногой мне нужно брать машину с коробкой-автоматом.

Мы тепло попрощались, и я отправился домой по ночному Петербургу.

В среду вечером Бритва неожиданно вышел на связь вскоре после операции. Он отправил мне видео прямо из операционной. Олег один находился в огромной чистой комнате. Несмотря на то, что всё прошло удачно, Бритва находился в паническом настроении. Всё лицо было в слезах. Он сообщал: «Они меня одного оставили в этой комнате до утра! Там, на соседнем столе, делали операцию раненому пареньку. У него ранение головы, зацепило мозг! Доктора сделали ему операцию и ушли. Он бредил и всё время звал отца: “Папа! Папа!”. А девчонки над ним смеялись! Всё! Это конечная! Я больше так не могу!». Я, как мог, поддержал Олега. Я ведь знал, что он не переносит одиночества. Остаться одному в комнате – всё равно, что попасть в ненавистный гараж, где он чувствовал себя «загнанной крысой». Он с трудом перенёс эту ночь. А через пару дней его перевели в госпиталь города Пушкин, а вскоре выписали.

Олегу предстояла непростая дорога домой, в израненный, как и этот русский солдат, Донецк. Там, в районе Боссе, его ждала любимая дочка Жека, ради которой он воевал и в которой он видел теперь основной смысл своей жизни. Вторая его надежда – сестра Марина – находилась «по ту сторону баррикад» русского расколотого мира. И я очень надеюсь и верю в то, что когда-то Бритва обязательно встретится со своей любимой сестрой и побывает на могиле своего отца и деда – Героя Советского Союза! Верю и в то, что не бесконечна эта наша русская вселенская боль, что и нам дано будет увидеть нашу выстраданную Победу!
 

P.S.: В начале декабря 2025 года наши войска взяли Красногвардейск (Покровск).