Сергей КОМОВ. САША С АЛТАЯ И СЕРЁЖА ИЗ ПИТЕРА. Рассказ

 

Сергей КОМОВ

САША С АЛТАЯ И СЕРЁЖА ИЗ ПИТЕРА

Рассказ
 

Одно я знаю точно, что я нахожусь именно там,
где я должен находиться. И нигде иначе.
Гвардии рядовой Сергей, позывной Псих
 

Заканчивался третий год СВО, а я ещё ни разу за зиму не был в госпитале. Обычно Сергей Васильевич, возглавлявший наше отделение художественно-документальной прозы, давал мне номер телефона раненого солдата, я созванивался с ним и договаривался о встрече. В этот раз у меня такого телефона не было, но я надеялся, что повод посетить госпиталь всё же найдётся. Вскоре на окопных свечах, где я трудился добровольцем в свободные от работы дни, организатор нашего волонтёрского движения Татьяна Николаевна, обнаружив мешок с шерстяными носками, вспомнила обо мне:

– Ты же ходил в госпиталь, унеси, пожалуйста, ребятам, пока ещё холодно. Да, ещё влажных салфеток захвати. Вон целый ящик стоит.

Набив полный рюкзак носками и салфетками, я отправился домой, чтобы на следующий день смело идти в госпиталь. У меня была веская причина снова оказаться там.

Я шёл знакомой дорогой в надежде, что мне и в этот раз повезёт.

Поднявшись на второй этаж, я подошёл к медсёстрам, представился и попросил разрешения раздать вещи от волонтёрского движения и пообщаться с ребятами. В палаты заходить не разрешили, только по коридору. Я сразу прошёл влево, мимо знакомого дивана, где в прошлом году общался с Доком и Барракудой. Там, в самом конце, большая рекреация, отведённая под палату и разделённая проходом на две части – по пять коек с каждой стороны. Красивые шерстяные носки, связанные с любовью нашими российскими женщинами, кто-то сразу надел на ноги, а кто-то положил в прикроватную тумбочку «на потом». Влажные полотенца тоже пользовались спросом. Оставшиеся вещи я раздал раненым, лежащим в коридоре, и вернулся обратно в рекреацию.

– Мужчины, у кого есть желание поговорить? Я третью зиму пишу о ребятах нашего госпиталя…

– Поговорить можно. Только не о войне, – откликнулся крепкий парень, сидящий на табурете у стены. Видна была усталость у ребят, воевавших не первый год.

– Можно и не о войне…

Парень встал и пошёл в свою палату.

– Это старшина из пятой палаты, – сказал лежащий в углу паренёк, – попроведать нас приходил. Ему на укол пора.

Кто-то посматривал на меня оценивающим взглядом: можно ли этому человеку доверять? Кто-то читал сообщения в телефоне. Желающих поговорить не было. Тогда я спросил, в надежде отыскать земляков:

– Есть ли кто из Казахстана, Средней Азии или Алтайского края?

– Я родом из Узбекистана, – окликнул меня со спины мужчина лет сорока с ближайшей ко мне койки.

– А я из Алтайского края, – радостно отозвался худощавый, совсем юный паренёк в очках, по возрасту годившийся мне в сыновья.

– У меня мама и родня в Заринске живут, недалеко от Барнаула! – признался я, и с разрешения земляка присел на краешек кровати.

– А я из Белокурихи! – оживлённо пошёл на контакт паренёк. – Меня зовут Саша.

– А откуда тебя призвали?

– Вообще я подписывал контракт в Белокурихе, но призвали меня из Барнаула.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать один год. Призывался в двадцать, а день рождения встретил уже «за ленточкой», в августе.

– Такой молодой… Что же тебя подвигло к такому решению?

– Причина личного характера. Я не хочу этого говорить.

– Хорошо. А позывной у тебя какой?

– Бульдозер.

– Бульдозер? – удивился я, на мгновение впав в ступор при созерцании хрупкой фигурки земляка. Подумалось: если сослуживцы нарекли, то не иначе как в насмешку. Встречал я такое: огромного мужика называли Малышом, давая противоположное прозвище человеку. Мне стала интересна история позывного. – А почему?

– Работал я трактористом. Ну и немного довелось на бульдозере. Понравилась мне эта мощная махина. Тракторист как-то простовато звучит, Бульдозер посерьёзнее будет. И мало ли на войне трактористов, вот с моим позывным никого не встречал.

– Да, оригинально звучит! Мощно, как танк, и оригинально, – поддержал я земляка. – А где ты воевал на СВО?

– Я попал в ДНР, Торецкое направление. Числился гранатомётчиком, но шёл по медицине. Мой командир взвода, он – врач, фельдшер. А я его водитель. Группа состояла из трёх человек. Третий, тоже водитель, оставался в запасе – если моя машина сломалась, то он сразу выезжал на нашу эвакуацию. Его звали дядя Миша, позывной Камаз. Но летом мы ему придумали другой позывной – Виноградик, – в этот момент Саша добродушно рассмеялся, – он очень любил виноград! А ещё он низенький и домашний, наестся этого винограда и радуется.

Чем мы занимались? Ездили на позиции и вытаскивали ребят, оказывали медицинскую помощь. Бывало так, что нам приходилось разделяться: я еду на своей машине в одно направление, а взводный – в другое. Так постепенно у меня нарабатывался опыт. А когда наш фельдшер получил ранение, меня хотели поставить вместо него внештатным фельдшером. Но в итоге я оказался здесь, лежу на этой койке.

– А ранение как получил?

– Ну, если прям вкратце, – я вылетел через лобовое, – то ли юношеская бравада заставляла парня задорно смеяться, то ли радость оттого, что остался живым.

– А что произошло?

– Мы поставляли продукты, боекомплекты и медицину ребятам. Ездили на «Фермере», это гибрид «Буханки», которую обрезали пополам. Типа пикапа. Там четыре седушки и грузовой отсек. На обратном пути, когда уже всё разгрузили, за нами началась охота дронами-камикадзе.  В тот раз я был не за рулём, наблюдал по сторонам.

– Как его обнаружили?

– Его прекрасно слышно. Баба-яга, конечно, громко работает, но, когда камикадзе пикирует, раздаётся очень-очень раздражительный звук, психически влияет на человека. Даже если у тебя машина будет гудеть, как трактор, ты его всё равно услышишь. От двух мы ушли, раздался первый взрыв, второй, мы от них ушли. А третий почувствовался – ударил рядом с машиной, её даже отбросило. Как я понял, у нас отказали тормоза и накрылась коробка передач. Мы не могли переключиться, не справились с управлением и влетели в дерево. Я успел только поднять ноги и вылетел через лобовое. Потом, когда я уже отползал, мой товарищ, водитель, выбежал и начал меня оттаскивать от машины подальше, и в этот момент ещё один дрон ударил прямо в машину. Добили! Мой товарищ так мне и сказал, что если бы я не поднял ноги, то мне обе ноги ровно по колени обрезало бы. И сто процентов нас бы погасил последний дрон – это был контрольный выстрел.

– А кто вам оказывал помощь?

– Шины я себе сам наложил. Через боль. Перелом не открытый был, а закрытый. Я наложил шины, вколол себе обезбол. У моего товарища сотрясение мозга было и трещина в позвонке, как позже выяснилось. Он меня на себе тащил. Мы искали в первую очередь место, где можно спрятаться, чтобы хотя бы правильно оказать себе необходимую помощь. Потом по рации доложили, что мы оба «триста», а я тяжёлый. За нами вышла группа, и нас эвакуировали.

Я представил, как этот худой жилистый паренёк с переломанными ногами боролся за свою жизнь, и товарищ с повреждённым позвоночником волок его на себе. Дальше Саша-Бульдозер наглядно показал свой сибирский характер, чего я совсем не ожидал от этого щупленького мальчика в очках. Когда сорокалетний мужчина из Донбасса, лежавший на кровати напротив, попытался поправить какую-то его реплику, Саша спокойно и уверенно осадил его: «Я отвечаю за каждое своё слово, за то, что видел на войне своими глазами, а не за то, что видели другие. Вы за свою войну сами расскажете». И умудрённый опытом сорокалетний мужчина уступил молодому без спора. В целом же за всё время общения с ранеными я не видел ни разу, чтобы они ссорились. Им делить было нечего, жалеть за «ленточкой» их было некому, и поэтому они берегли друг друга. Раненый мужчина из ДНР хотел поговорить со мной:

– Я вам дам прочитать два листочка. Это очень важно! Вы поймёте.

Я пообещал ему прочитать записи, и мы договорились с ним побеседовать в следующий мой приход в госпиталь. Саша продолжал:

– Вот насчёт выданного имущества хотелось бы сказать. У нас вещи выдаются, броники, например, ещё из Афганистана, старые, советские…

– Они держат только осколки, больше ничего не держат, – дополнил Сашу Олег из ДНР, – тебе приходится покупать себе нормальный броник за сто-сто пятьдесят тысяч. Это тебе надо добиться «увала» (увольнения), поехать в город, где тебя будет напрягать комендатура, ты приедешь оттуда во всём виноват. А если ты виноватый, то ты сразу идёшь в штурм, но в своём новом бронике.

Саша-Бульдозер уважительно дослушал старшего товарища и продолжил рассказ:

– Не поверите, с начала моей службы, с прошлого мая, через мои руки прошло столько людей, что можно собрать небольшой город. Даже когда мне самому опасно вытаскивать раненого или двухсотого, я всё равно шёл и вытаскивал. Потому что если я не вытащу двухсотого, то семья не получит ни выплату, ни само тело, чтобы как положено придать земле. Я рисковал своей жизнью, чтобы родные двухсотых получили хоть что-то. Мне пообещали медаль за спасение погибавшего, а в итоге её получил человек, который сидел на КНП и готовил командирам поесть. Он занимал должность командира группы эвакуаций, но ни разу никого не вытаскивал. Один раз он накосячил, и командир батальона отправил его со мной вытаскивать человека. Этот тип мне прямо сказал, что его жизни угрожает опасность, так что дальше я иду сам. И ушёл. А я что сделаю? Я руками развёл и пошёл один.

Этот небольшой эпизод с передовой ясно показал, что в любые времена люди делятся на людей долга, как Саша-Бульдозер, и приспособленцев, которые всегда находят места потеплее.

– Саша, а ты служил срочную службу?

– Срочку я проходил в ВКС, рота охраны, в Барнауле.

– А служба нормальная была? Дедовщина была?

– Дедовщины точно не было, там уставная часть.

– А на фронте?

– Нет. Старослужащие, те, кто дольше меня служил, они, наоборот, за тебя горой: ты мой товарищ, ты мой брат, я тебя не брошу! Потому что они были в штурмах, они всё видели. Мне повезло с командиром роты – он тоже родом из Алтайского края. Как только мы приехали, он нас построил и говорит: «Ребята, если вам что-то нужно, я попытаюсь выбить через гуманитарку и тому подобное, но сразу предупреждаю – я не всесильный. Что-то придётся покупать за свои деньги. К старшине можете не подходить – это шакал конченый. Он так и сказал: «Старшина – шакал конченый. Не подходите к нему вообще. Идите сразу ко мне напрямую». Он – настоящий офицер. Когда люди заходили на передок, он с птицы наблюдал, конечно. Но когда выходили, я честно скажу – видел его слёзы.

– Получается, он с птички видел, как погибали его ребята?

– Да! – Саша приумолк, припоминая своего ротного. – Он-то командовал правильно, но люди в бою теряются. Он им кричит, чтобы они шли туда-то, а они идут в другую сторону и по итогу они – двести. Практика показывает, что люди, которые не теряли самообладания и его слушали, оставались в живых. Меня затрёхсотило двенадцатого февраля. Я уже говорил, что меня хотели, как гражданского, списать. Когда командир роты узнал об этом, он поднял на уши всё и вся. Он при мне сказал командиру батальона, что «этот человек сделал больше, чем ты за всю свою жизнь!». Командир роты у нас хороший, но не всесильный. В отпуска у нас не ходят, потому что наша отдельная штурмовая рота находится в постоянном боевом действии. Даже когда нас на ротацию выводят, подходишь к нему и спрашиваешь насчёт отпуска, он сразу говорит: «Я попытаюсь, но ничего не обещаю».

– А на гражданке ты кем работал? Специальность.

– Тракторист и водитель. У меня пять категорий. Я же поначалу ездил на баги, а на неё как раз тракторные права и нужны.

– А какие отношения были с местными? Может, кто помогал? В каком населённом пункте стояли?

– Да, помогали нам, было такое. Мы, когда брали деревню Дружбу, я с нашим фельдшером поселился на Бессарабке, это близлежащая деревушка. Мы заняли полуразваленный дом, заделали окна и там жили. К нам приходила бабушка. Она варила у себя дома борщ, приносила, ставила нам на порог кастрюлю и уходила. Она помогала всем военным. Говорила, чтобы обращались к ней, если что постирать, пожалуйста.

Саша продолжал:

– За год наш батальон брал Дружбу, поучаствовал в Дзержинске и в Торецке. Как-то за месяц продвинулись на пятьдесят километров, а Дзержинск брали три месяца. Там у меня было много работы. Ребят вытаскивал либо на закате, либо на рассвете, потому что дроны ночные ещё не видят, а дневные уже не видят.

– А форму какую выдали?

– Форму выдали и летнюю, и зимнюю. Но после первого же боевого выхода ты вынужден её менять. Ты идёшь и покупаешь новую.

– Она рвётся или что? – недоумевал я, но ответ потряс меня своей прямотой и откровенностью.

– Она воняет труппами. Её невозможно уже отстирать. Она засаленная и воняет труппами. Именно запах разложения, который ничем невозможно вывести. Ну, это у нас, у медицины, про других не скажу. Бывает, что человек в одной и той же форме находится на позиции по пять месяцев.

– Ни помыться, ни постираться?

– Вот салфетки влажные обтереться – это максимум.

– А сухой душ?

– А кто же его будет использовать. Там в любой момент могут сказать «минута готовности и вперёд!». Там подолгу никто не снимает с себя ни броню, ни одежду…

– Просто вы не представляете, что значит доставить душ на передовую, туда, где люди в укрепе стоят. Максимум доставят туда патроны и сухпай. И всё! Это если ты откатишься назад, где-нибудь в лесополке его использовать можно, – дополнил рассказ Александра угрюмый костромич Антон.

– А окопные свечи?

– На передке свечи не используют. Там сразу на тепло прилетит что-нибудь. Повезёт, если труп лежит, с него снял и грейся, – снова вставил своё слово Антон. – Если ничего нет под рукой, будешь спать, где придётся, и одеваться, во что придётся, и одеждой с трупа не побрезгуешь.

Меня потрясла жуткая откровенность ребят, с которой они поведали мне об обычных вещах, происходящих на фронте.

– Иногда приходилось даже залезать в мешки для двухсотых, чтобы согреться. Мне пришлось. Он, конечно, чистый, не распакованный, я застёгивался изнутри и спал, – признался Саня-Бульдозер. – Вот зимой, допустим, холодно. На тебе бушлат, одежда, плюс ещё броня – ты неподвижный, ты не можешь двигаться нормально. У нас ребятки ходили в кителях. Обычные верхонки и броник сверху. Все болели, я им поставлял антибиотики на позиции на самый передок. То есть вот наши – прямо туда я доставлял медикаменты и воду, а следующие укропы.

У нашего фельдшера позывной Уголок, у него фамилия Угольников. Он местный. Из Енакиево родом, это рядом с Донецком. Воюет с четырнадцатого года. Честно скажу: более достойных людей я в жизни не видел! Это настолько самоотверженный человек! Мы с ним вдвоём залезали в такое пекло, чтобы людей вытащить… За всё время эвакуации у меня задвухсотился только один человек, но я там ничего не мог сделать, а Уголка в тот момент рядом не было. Я один вытаскивал этого солдатика, и по нам начала работать «полька» (миномёт). Я его сначала тащил на себе, как рюкзак, потом на четвереньках волок, потому что сил уже не было. Ударила «полька». Меня Бог миловал, а ему не повезло – осколок зашёл через пах, а вышел через шею. Его убило прямо на мне. Он «вытек», но я один уже не мог ему помочь, а Уголка рядом не было.

Меня в очередной раз поразило то спокойствие, с которым этот молодой человек рассказывал о военных буднях, где он находился на волосок от смерти.

– Да, достойный человек, твой фельдшер. А сколько ему лет?

– Он 1986 года рождения. Сейчас на списание идёт. Когда мы зашли в Торецк, меня оставили в части, потому что мы ждали пополнение, которое я должен был обучить медицине. Уголок один работал неподалёку от передка в небольшой комнатке, куда приносили раненых, и он им оказывал помощь. Видимо, его засекли, и по нему тоже стала работать арта. Осколками ему посекло руку, ногу и – то ли тринадцать, то ли шестнадцать осколков вытащили из черепа. Один осколок зашёл через затылок, а вышел через глаз. Глаз выбило, вместо него поставили стекляшку. Но он остался адекватным, несмотря на такое ранение. Его Бог отводил, это у него первое ранение за столько лет войны.

– Ты верующий?

Саня долго доставал завалившийся в кармане крестик, показал его мне:

– У меня китайский багги, на котором я ездил – вся панель в нём была уклеена иконами. – Саня вспомнил интересный момент. – По телевизору, по новостям, показывали про багги, мол, максимально перевозимое количество – 12 человек. Я такой – фи! Поворачиваюсь на Уголка, а он мне: «Так ты же 16 вывозил!». Говорю: «Да!».

– За один раз? – не мог я поверить в такое. – А как это удавалось тебе? Он же маленький!

– Маленький, вёрткий, восемьдесят семь лошадиных сил. Но вместить может много. Машине будет тяжело, но она будет ехать в любом случае, – он достал телефон, чтобы показать фотографию своего багги. – Впереди людей сажу, сзади – на багажник и ещё на крышу залазили – я их пристёгивал.

Полистав фотографии, Саша показал фото багги с дыркой от пули под панелью – это он так разведчиков свозил на задание.

В этот момент в наш проход подошла медсестра и попросила Сергея, что лежал на угловой койке, побрить участки тела и подготовиться к операции, назначенной назавтра. Я подогнал кресло-коляску в проход, хотел помочь ему сесть, но он отказался от помощи. Мы договорились с ним поговорить в следующий раз. Я пожелал ему удачной операции и, попрощавшись со всеми, пошёл на выход.

 

Я пришёл через пару дней и сразу направился к Сергею. Самочувствие после операции у него было хорошим.

– Сергей, расскажи, как ты попал на СВО?

– Работал я санитаром в «психушке» пять лет, сутки через трое. Получал неплохо, тысяч сто за восемь смен выходило. Как-то смотрю телевизор: все воюют, а я сижу. Стыдно стало – срочку не получилось послужить, а у меня сын растёт. Вырастет и скажет мне: «Что ж ты, батя, для родины сделал?». Что я ему отвечу?! Что-то внутри у меня засвербело. И начал я издалека, помаленьку жену готовить – каждый день ей говорю об этом, что и мне пора: «Пойду!». Перед тем, как отправиться в военкомат, взял отпуск, и мы с сыном вдвоём поехали на море и, когда вернулись, я сразу пошёл и написал рапорт. Наша питерская команда была тридцать восемь человек. На передке мы были под Бахмутом, есть там такая Клещеевка. Ею во всех батальонах пугали: всех, кто выстёбывается, туда отправим! Это было как раз в то время, когда вагнеровцы Бахмут освободили…

– Так ты сколько провоевал?

– У меня ещё летом двадцать четвёртого закончился котракт, я его на год подписывал. Непосредственно на передке два месяца провоевал. И год уже по госпиталям валяюсь.

– А войска какие? Твой позывной?

– В пехоте. Под Клещеевкой попал под раздачу. Обстановка там жёсткая. Полк постоянно пополнялся. Позывной у меня Псих, это я по гражданской работе взял.

– А родился ты где?

– В Самарканде. В красивом городе. Я бы оттуда сроду не уехал, если бы Союз не развалили и всё было по-прежнему. Стали на нас косо смотреть. Уехали мы в 1999 году оттуда, продав за копейки отличную квартиру в шикарном районе, за тыща триста баксов. Этих денег хватило только на маленькую халупу в Краснодарском крае в глухой деревне. Там тётка родная всю жизнь прожила, мамина старшая сестра. Вот мы к ней и поехали.

– Я тебя, тёзка, прекрасно понимаю. Мои родители в 1998 году в Казахстане продали дом в селе на Бухтарминском море за сто долларов в рассрочку и уехали в Алтайский край. Сразу нам отдали два килограмма копчёной рыбы, остальные деньги через четыре года. Тогда там дома ничего не стоили, – я поделился своей историей, которая была близка и Сергею, и задал ещё сложнее вопрос о возвращении русских на историческую родину, который был мне хорошо знаком: – А как местные кубанцы вас приняли?

– Не очень хорошо. Совсем другие люди. Вы же сами знаете, в Средней Азии как? Двери для всех открыты. К нам в квартиру приходили цветной телевизор смотреть соседи, тогда же не у всех были современные телевизоры. Там – чай, застолье, там – гостеприимство. В Краснодаре, конечно, такого не было. Были там очень нехорошие ситуации.

– А чем жили на Кубани?

– На ферме я работал скотником года три. Хозяйство у нас было: бычки, гуси, утки, куры, кролики. Мне это не нравилось. Я же тогда юный был, девятнадцать лет, надо было развиваться, дальше учиться. Я же в Самарканде в квартире жил, городской. А тут – колхоз, хозяйство. Потом старший брат у меня там на машине разбился, погиб.

– А как ты в Питер попал?

– Это всё благодаря младшей сестрёнке. Она приехала сюда учиться, поступила в Горный институт, окончила его. Получается, девять лет мы прожили на Кубани, прежде чем оказались в Питере. Тут я работал в автосервисе, таксовал, на стройке работал, КамАЗ водил – чем только не занимался. Женился здесь, сын родился.

– А жена у тебя откуда?

– Она у меня из Великих Лук. Тут такая фишка выходит, ирония судьбы – у меня дед, мамин отец, родом из Великих Лук. Вот и скажи, что земля не круглая! Деда во время войны мальчишкой эвакуировали в Среднюю Азию. Дед работал на заводе «Красный двигатель», снаряды они изготовляли.

– Вот ты и вернулся на круги своя!

– Да! Это точно! Вернулся в родную гавань. – Он приподнялся на кровати, положил удобней подушку и продолжил: – А на войне меня эвакуировали… Прикол был… Я пацанов вытаскивал. Подползаю к покойному уже майору с позывным Железяка... Мы заходили – по сто метров интервал был, он за мной зашёл. Пока до позиций дошли, уже темнота такая. Я у него спрашиваю: «Что делать?». Отвечает: «Ищи укрытие, яму, ложись. Сейчас дискотека начнётся». И вот нас придушили хохлы: двадцать четыре на семь – нашу лесополку кассетными бомбами утюжат. Укрытия нет никакого. Здесь ребята раненые в палате рассказывают про блиндажи или что-то такое, у нас этого ничего не было. Скошенная артой и пулемётами лесополка, по пояс ямы, и ты в этой могиле лежишь, укрылся веточками, плащ-палаткой. И ты понимаешь, что они летают над тобой, дрончики хохляцкие, они с теплаками, со всеми наворотами. А я зашёл туда совсем пустой, четыре километра пешком. Мне сказали, там есть, всё найдёшь. Зашёл, а там ничего нет. А пока шёл, весь мокрый. Уже темно, начинают молотить: «Бух! Бух!». Тут коптер хохляцкий появился. Я нашёл яму, плюхнулся в неё, к одной стенке прижался, к другой. А этот падло висит над тобой: «Зы-ы-ы!». На психику давит. Ты чувствуешь: он сейчас делает над тобой приближение: «Зы-ы-ы!». Я в землю врос, в стену вжался, крестик в рот засунул…

– Ты в этот момент о Боге вспомнил?

– Я о Боге не забывал! Там по-другому никак. Клянусь, нет другого объяснения тому, что я сейчас живой, здесь с вами. Я жене так и сказал, что Бог спас. Я был там, где меня хотели убить. Не конкретно один какой-то человек с пистолетом из-за личной неприязни ко мне. Стреляли по мне танки, арта, дроны…

– Сергей, ты про какой-то розыск проговорился, это что за момент был?

– Прямо в полк приезжают менты гражданские, спрашивают: «Сергей Александрович?». Говорю: «Да». Они: «Собирайся, поехали, ты в федеральном розыске! Рассказывай, что ты натворил в Луганске 5 сентября 2023 года?». Я говорю: «В смысле? 4 сентября меня ранило, а 5 сентября я был в Светлодаре в госпитале». Отстали. Вот только бумагу прислали из Луганска, что я не в федеральном розыске, – он порылся в тумбочке и подал мне бумажку.

Я пробежал глазами: «Краснянка. Прекратить… Поставить на все виды довольствия. Восстановить выплаты. Гвардии подполковник…».

– Это наша гвардейская армия. Что они не пишут мне «гвардии рядовой», так ведь положено? Уважение минимальное хоть бы проявили!

– А как ты ранение получил?

– У меня была первая точка – лесополоса. Потом ориентир – разваленное здание. Там от него осталась чуть живой одна стена. Утром мне сказали: ползти на точку, скоро пойдут штурмовики. Пришёл майор Крест, уже покойный, командир роты штурмов, вот такой дядька! Питерский. Он ходил вместе со штурмами прямо до конца. А у меня был ротным Железяка. Он тоже питерский: интеллигент, культурный, в очках, красавчик, слова плохого от него не слышал. Когда я в отпуске был после ранения, читаю в Телеге объявление: «Сегодня прощаемся с майором Железякой». Я в такси прыгнул, поехал с ним прощаться.

– А как он погиб?

– Вытек. Ранение было сложное, не смогли кровь остановить. – Псих замолчал, вспоминая легендарного ротного, и резко переключился на другую тему: – Если бы вы видели лица штурмов, что вернулись из боя! Я видел. Я эту картину никогда не забуду. Их зашло десять, а вышло трое. Один другого на себе тащит. Когда подошёл, а у него глаза полные ужаса, весь в крови, грязный. Лицо всё грязью залеплено, и сквозь эту грязь и кровь одни живые глаза видны – и те полные ужаса!

Меня потрясла картина, нарисованная в нескольких словах раненым Сергеем.

– Вот я глаза закрываю и ухожу в эти события, каждый миг досконально помню, каждое движение. Ночью ко мне подползает Железяка и говорит: «Щас бой начнётся, готовься!». Голову высовываю из ямы, а там конец ствола не видно – темнотища такая! И тут начался в конце посадки, метрах в ста от нас, бой стрелковый: «Тра-та-та!». Пулемёт работает. Я автомат в ту сторону направил и жду. Минут сорок, наверное, это: «Тра-та-та! Ту-ту-ту!». И – вмиг тишина. Как обрезало. Я в непонятках: «Зашли или ушли?». Хохлы могли зайти потихоньку, такое бывало, без света в темноте, с ночниками, с глушителями по ямкам: «Тук-тук-тук!». Могли нас перестрелять, как куропаток. Я постоял минут двадцать, ствол в ту сторону направлен. Вроде тихо. Значит, наши туда зашли.

Псих подытожил последнюю реплику:

– Когда стреляют, как бы не страшно. Вот тишина – это страшно! Это непредсказуемо, всегда ждёшь какого-нибудь подвоха от тишины.

– Ты так и не рассказал, как тебя ранило?

– А, вот! Стена, стена… Пришёл ротный штурмовиков Крест. Его потом без меня уже убило. Сначала моего Железяку, а потом Креста убило. Этот вообще был известен с обеих сторон, не только с нашей. За его голову хохлы большое вознаграждение давали. Шрам ещё у нас был, подполковник. Мне сказал: «Будешь в медроте раненых таскать, на передок не поедешь». «Хорошо», – думаю. А приехали в Дебальцево, с Газели только спрыгнули, мне дали автомат, лопатку, каска у меня была своя, в эту же Газель погрузили и – на передок! Не по его вышло. Но всё равно Шрам – хороший дядька, много мне помогал. Подводник, не знаю – уволился он или нет? Откровенно скажу, мне везло – всегда хорошие люди попадались! – Псих закончил перечисления и характеристики людей, которые ему встречались на пути, и вернулся к начатой теме: – Ну и вот, стоим мы возле этой стены. Крест пришёл, его немного зацепило осколком в руку. Он по рации своим: «Вы что, смеётесь, не можете срисовать того, кто по нам бьёт?». Я ему: «Крест, а тебя хохлы не слушают?». А он, спокойный и уравновешенный, – ничем его из себя не выведешь, развеселился: «Меня здесь все слушают!». И с улыбкой ушёл. Таким и запомнился мне – отчаянным, весёлым, и в самые жуткие моменты боя ни один мускул на его лице не дрогнет – само спокойствие, которым и нас заражал. Достойнейший офицер!

Мы остались двое – я и Буба, медик. Пришли ещё ребята. Собралось нас шесть человек. А там одна стена, не знаешь, с какой стороны спрятаться, куда встать, долетит снаряд или перелетит через эту стену. Сначала один прилёт, за ним ещё прилёт – недалеко от нас кассета разорвалась. Меня в живот ранило. Я себе тампон засунул. Все остальные, вроде, живые. Нас там уже восемь человек у стенки собралось. Опять прилёт, этот вдоль стенки. Меня опять зацепило – два коленных сустава, в голени осколки, кисть, плечо. Я говорю: «Разбегаемся, третий бахнет – нам кранты!». И вскоре туда прилетело, вовремя расползлись. Я пробрался к Железяке, говорю: «Я – триста». Он: «Иди в эвакуацию». А там четыре километра, а я в ночи заходил, дороги не помню, боюсь потеряться. А он говорит: «Возьми в руки провод (связь) и по нему дойдёшь, не потеряешься!». Я дошёл до перекрёстка, а там полёвка-провод куда-то в землю уходит. Стою на перекрёстке: «Что делать? Куда идти?» Пошёл прямо. А там – паренёк с автоматом: «Пароль?». Я ему: «Ты чо, какой пароль!». Он затвор передёргивает: «Пароль!». Я ему как на духу, как «Отче наш»: «Такая-то армия, такой-то полк, такой батальон, рота, позывной Псих». Он: «Заходи!». Я в лесополку, там раненые лежат. Подъехала Буханка, загрузились, и по полям без света: «Вжи-и!». Страшно в темноте нестись по кочкам! Увезли в Светлодар.

Честно признаться, я не ожидал от этого скромного мужчины такого откровенного разговора. Недооценил я его. За добродушием и улыбчивостью этот обычный русский солдат скрывал ужас пережитой душевной и физической боли. Теперь он рассказывал сам, без моих наводящих вопросов.

– Какой ужас этот первый госпиталь, там слышно, как рядом стреляют. Я заглянул внутрь, и мне сразу припомнилось кино «Чистилище» – этот запах смерти, запах крови; пацаны лежат на туниках – везде тела, повсюду, тут же, стол стоит с вкусняшками: печенье, чай, кофе. Девочки медсестрички бегают. Воды нет, дали салфеток, чистую одежду. Кровать нашёл с двумя чистыми подушками, думал: «Рубанусь спать». Лёг, а сна нет. Глаза закрою и вижу, как вживую, до мельчайших подробностей, каждое мгновение боя, и всякий раз надо мной зависает хохляцкий дрон: «Зы-ы-ы!». Нудно так гудит над душой. Суток четверо-пятеро ещё не спал после этого. Шорох какой-то внутри, страх, душа ворохается. Потом увезли в Стаханов. Там пролежал девять дней. Со Стаханова на Луганск, с Луганска на вертолёте в Ростов, с Ростова в Новочеркасск, с Новочеркасска в Ульяновск. С Ульяновска попал в Воронеж.

– Хорошо тебя покатали.

– Да, неплохо! Где ещё тебя так покатают, к тому ж бесплатно! Осколки вытащили только в Воронеже. И то хирург красавчик попался, добро дал. Они, два осколка, синхронно попали в колени. Как будто два крантика открыли – с мизинец струйки крови: «Вжи-и». И живот – повезло мне, что не сквозное, а по касательной прошло.

Позывной Сергею был не к лицу, словно чужая маска. Спокойный, уравновешенный, с неторопливой речью. Повидавший немало в своей жизни, Сергей не озлобился и ни разу никого не осудил, а только благодарил Бога за то, что на его пути встречались замечательные люди. И горько сожалел о погибших.

– Там немало наших питерских ребят погибло. У нас в Дебальцево лагерь был, где мы отдыхали после боёв. Нас туда только привезли с гражданки. Встречает мужичок с позывным Коба, это он сталинский позывной взял: «Палатки пустые, видите? Заходите, заселяйтесь, сюда уже никто не придёт – пацаны с заданий не вернулись». Там – вещи их остались. Но там совсем другая цена у всего. Цена деньгам, цена вещам. Там этого совсем никому не надо. Главная цена – это жизнь!

Мы в тот вечер приготовили ужин, у нас был коньячок, позвали Кобу посидеть с нами: «Расскажи, Коба, что там на передке?». Ведь мы там ещё не были, интересно было узнать от бывалого человека. Он как сел, пластинку завёл: «Там – Армагеддон! Там – Армагеддон!». И ничего не рассказывает, как будто заело пластинку, одно и то же: «Там – Армагеддон!». Мне уже сюда в госпиталь сестра его написала: «Коба ушёл в бой и пропал без вести». Вот так.

Сергей задумался, вспоминая братанов, с которыми связан крепкими боевыми узами. Продолжил:

– Был у меня приятель, позывной Налим. Когда нас каждого Шрам вызывал на беседу, Налим сам у него в штурма просился. Идейный был, заряженный за родину повоевать. Лет пятидесяти. Знаю, что он в тюрьме много отсидел, но ушёл на фронт с гражданки. Мастер спорта по хоккею. Золотой мужик был, будто всю жизнь с ним знались. Дружно с ним жили. Осколок прилетел, и всё. «Мужика» ему дали посмертно, орден Мужества.

Много интересного я услышал от ребят в этот раз.

Война с появлением квадрокоптеров стала другой. Я не могу забыть ролик из интернета, где вражеский коптер подлетел к самому лицу нашего умирающего возле гусеницы танка солдата, красивого русского паренька, и смотрел ему в глаза, цинично наблюдая наступление смерти. Сергей с позывным Псих, страдающий бессонницей, признался, что боится засыпать. Каждый раз ему кажется, что он снова лежит в мёрзлой яме, похожей на могилу, вжимаясь всем телом в землю под плащ-палаткой и слышит над собой нудный, давящий звук вражеского коптера: «Зы-ы! Зы-ы!». Он берёт в зубы крестик и истово мысленно молится, прогоняя наваждение, тенью бредущее за ним по всем госпиталям.

Тяжело дастся нам наша Победа! Ой, как тяжело! Разве есть у нас право забыть все эти неимоверные усилия наших ребят, что взвалили на себя этот тяжёлый крест – защищать Родину в тяжелое для неё время? И Саша-Бульдозер, и Серёжа-Псих и десятки тысяч похожих ребят с честью выполнили свой воинский долг. А мы, сидящие в тепле и уюте, достойны ли этих мальчишек и мужчин, которые смело шагнули по первому зову Родины в самое пекло?..