Алексей ИЛЬИЧЁВ-МОРОЗОВ 
Алексей ИЛЬИЧЁВ-МОРОЗОВ
СТРАННИК
Рассказы
ЛУЧНИКИ
Память человеческая – словно закрытая книга, хранящая в себе превеликое множество воспоминаний. Но бывает так, что порой ветер дум всколыхнёт её, приоткрыв давно забытые страницы. И тогда, словно птицы, летят они, эти страницы, из моего далёкого тёплого детства, оживляя взмахом крыла канувшие в Лету события и ушедших людей, некогда живших на родимой земле, её заботливых хозяев, непрестанно трудившихся, растивших детей, любивших эту жизнь до последней своей минуты, – моих родных бабушек и дедов.
Я расскажу вам историю, которая случилась однажды на хуторе, где жили они, мои старики, и куда мы с сестрою частенько наведывались летом.
В тот год я закончил первый класс.
Моя двоюродная сестра постарше меня, и, как это частенько бывает, она командовала мною, младшим, покоя мне не давала. Характером она уже в детстве была человеком педантичным – прямо как немка. Всё у неё по часам расписано, по минутам, распорядок дня такой, что хоть стреляйся! В шесть утра – подъём, в восемь – завтрак, с девяти до одиннадцати – чтение книг... Вот сидит она как-то, читает, а я пристаю к ней:
– Оксанка, что у тебя за книжка?
Она молчит, глазами строчки перебирает. А я не унимаюсь, всё наседаю на неё:
– Ксюш, ну что читаешь?
– Фенимора Купера «Зверобой», – не глядя на меня, коротко бросает она.
– А что пишет этот Фенимор? – с интересом спрашиваю я.
Сестра, поняв, что пристал я всерьёз, отложив книгу, отвечает:
– Разные истории про индейцев. – И так живописно поведала мне об этом Зверобое, что моё юное сердце загорелось жаждой приключений…
И я тут же предложил:
– А давай-ка в индейцев поиграем!
Эта затея показалась ей интересной, и она согласилась. Мы вышли во двор. День был погожий. Возле бани стояло ветхое корыто с только что налитой водой, а на воде качались солнечные зайчики. Бабушка собиралась стирать бельё, приготовила всё для полоскания, но приболела и пока что лежала в горнице. А мы, докучливые, оказавшись по этому случаю на улице, наглядевшись на зайчиков, побежали к курятнику. Молодой, разноцветно-пышный петух важно восседал на заборе дворика, по которому неспешно ходили куры. Увидев нас, петух наершился, наерошился, того и гляди слетел бы со своего пьедестала и непременно напал бы, подойди мы к нему ближе. Но в этот раз ни он, ни кудахтавшие куры были нам неинтересны. Нас волновали гуси, а вернее, их перья. Перья у них были шикарные – белые и бело-серые, валявшиеся повсюду. Это обстоятельство чрезвычайно обрадовало нас, освобождая от лишних хлопот по поимке гусей… Набрав перьев и наспех смастерив себе индейскую одежонку, мы были готовы встать на тропу войны. Оставалось дело за малым – раздобыть лук со стрелами. Но где их взять? С этим мы решили пойти к старенькому дедушке, то есть прадедушке, который нас всегда жалел и любил так, что сердце щемило. Он никогда нам не отказывал в наших просьбах, частенько потакая даже шалостям. А тут какой-то лук! Изготовить для нас ему как моргнуть.
Прадед Алексей жил по соседству с сыном и снохой. От природы мужик крепкий, почти всю жизнь проработал кузнецом. В саду оборудовал себе мастерскую вроде кузницы и частенько там что-то выстукивал. Вот и тогда он находился в «кузнице» и мастерил какую-то хитрую штуковину. Мы пролетели туда, к нему, через калитку в заборе.
– Деда, сделай нам, пожалуйста, лук, – попросил я, глядя на него с надеждой.
– И стрелы. Много стрел, – вторила мне сестра.
Прадед Алексей, человек доброй души, отложив дела, взял топор и направился в леваду. К слову сказать, он любил порядок, все инструменты держал в пригляде, а топор был отполирован и так остро наточен, что перерубал даже гвозди… Мы тоже пошли следом за ним. Но в какой-то момент он остановил нас и приказал ждать, а сам скрылся в лесу. Откуда-то издали был слышен стук топора. Минут через двадцать он появился возле нас, держа в руке длинную палку-хворостину с уже проделанными бороздками для тетивы. Прошло ещё немного времени, и сильные дедушкины руки протягивали нам желанный лук со стрелами. Стрелы вообще были загляденье – ровненькие, отшлифованные, с крошечными жестяными наконечниками.
Мы затаились в засаде. Ветвистая яблоня и густая трава вокруг скрывали нас полностью. Как настоящие индейцы, мы, дыша вполсилы, ждали конкистадора. В эту – незавидную! – роль прекрасно вписалась прабабушка Мария Капитоновна, шедшая как раз проведать свою сноху, нашу захворавшую бабушку. Мария Капитоновна была человеком непростым, можно даже сказать, черствоватым, смолоду перетёртым в жерновах коллективизации. Раскулаченная, в зиму тридцатого она несколько месяцев прожила в землянке на выселках. А теперь, под тяжестью лет своих и хворей не разгибавшаяся в пояснице, слеповатая, в очках из роговой оправы и цветастом платке, она, не спеша шествовала по тропинке к хате «молодых» дедов. Ну, сущий конкистадор!
– Стреляй в неё, Лёшка! – быстро скомандовала сестра.
– Не могу я стрелять, у неё оружия нет, – спасовал я.
– А вон глянь, костыль у неё. Чем тебе не оружие? Стреляй!
Вождь приказал – индеец подчинился! Прицелившись, я выпустил стрелу…
Та, змеёй прошипев по воздуху, качнувшись на ветерке, попала Капитоновне в платок, а точнее, в ухо под платком. Капитоновна, покачнулась и остановилась как вкопанная, оглядываясь по сторонам. Но была слаба глазами и нас не увидала. Нам бы тихо сидеть, притаившись, да какой там! Вылетев как ошпаренные из своей засады, мы бросились наутёк. А она молча подняла стрелу, и, развернувшись, пошла домой к своему деду, прадеду Алексею. Уж что она там ему говорила, что причитывала – это осталось тайной. Только дед тут же изъял у нас индейское вооружение, ругнувшись с досады:
– Ах, вы, нечистые духи! Что натворили! Вот поедете домой, отдам тогда лук, будете матерям во лбы стрелять…
А мы стояли, виновато опустив головы.
Так закончилась эта «весёленькая» история! Много лет уже нет ни Капитоновны, ни прадедушки Алексея Зотыча, да и бабушки тоже нет, а картинка из того времени и сейчас стоит перед глазами, не давая закрыться насовсем страницам книги нашей памяти, продолжая жить и дарить нам не только чувство вины, но и свет и радость.
СТРАННИК
По пыльной просёлочной дороге ехал, поскрипывая, старенький автобус. Лет за тридцать наколесил он не одну тысячу километров, да и людей перевёз достаточно. И если бы машинам присваивали почётные звания, то этот трудяга по праву получил бы «ветерана труда».
Вот и в этот раз сухим жарким днём вёз меня «ветеран» из маленького городка в родную станицу. Я сидел у окошка и смотрел на небо. Оно было таким чистым и солнечным, что, созерцая его, думалось только о высоком!
Рядом со мной человек лет шестидесяти тоже о чём-то размышлял. Его облик располагал к себе. Лицо было светлым, из-под бровей смотрели на мир удивительно добрые и мудрые глаза! Седая густая борода вкупе с простой, почти истлевшей от времени одеждой, делали его непохожим на нас, а каким-то сказочным. Словно персонаж из детской сказки, каким-то чудом очутившийся здесь в нашем мире, он поприветствовал меня смиренной и ласковой улыбкой!
Это был знакомец из моего детства. Помню, ехали мы так же лет двадцать тому назад дорогой, ведущей к Усть-Медведицкому Спасо-Преображенскому женскому монастырю города Серафимовича. Я, тогда ученик воскресной православной школы, и он – странник Анатолий, ещё в то время объехавший весь православный мир. Он бывал в Греции на святой горе Афон, в Иерусалиме, посещал разные монастыри и лавры, при этом не имея за душой ни копейки…
Таких людей всегда называли странниками. Не потому, что они странные, а от того, что странствуют по белу свету и все пути-дорожки свои направляют к Богу! Вот и тогда ехал он в монастырь, а я угощал его своим нехитрым провиантом: яичком да хлебушком.
– Спаси, Господи! – поблагодарил меня он тогда.
И так случилось, что по промыслу Божьему, вновь удостоился я приобщиться благодати от этой встречи с ним в душном, наполненном людьми автобусе.
Узнал ли он меня? Думаю, что нет. Для него я был обычным попутчиком, ехавшим куда-то по своим делам.
Меня всегда интересовали вопросы духовного порядка. Зная, что он очень мудрый в этом отношении человек, я решил поговорить с ним.
Поздоровавшись, я напомнил ему о нашей первой встрече. Он был удивлен и очень рад. Рядом с ним мне стало тепло и надёжно. В следующее мгновение я спросил его:
– Странник Анатолий, как жить и не гневаться? Бывает, даже и не хочешь, а разозлишься на близкого человека.
Он ответил:
– Так это тренировка нужна. Нужно учиться принимать человека таким, какой он есть. Мало ли, что нам может не нравиться в этом человеке. Вот я, например, скажу, что он злой и нехороший, обидел меня, поэтому я гневаюсь на него. А может быть, этому человеку я сам чем-нибудь не нравлюсь? Не нужно забывать, что мы сами грешные! Бывает, что человеку нужно встать на колени, чтобы у кого-то попросить прощения. А он говорит: «Не буду я становиться на колени, пусть даже виноват». Человеку этому гордыня его не позволяет преклонить колени, и он начинает злиться. А чтобы не гневаться, нужно смирение. Смирение – это умение принимать людей такими, какие они есть. Вот был я в интернате для инвалидов. Одна женщина обозвала меня «обезьяной». А я и рад! И не обиделся на неё. На самом деле я хуже этой обезьяны, я многогрешный, ада достоин! Так что, чтобы грех не одолевал, надобна тренировка, но это очень непросто.
– Странник Анатолий, скажите, как относиться к бедам? – задал ему я следующий вопрос.
– С благодарностью! – ответил он. – Вот ты сам говоришь, тебе нравится акафист «Слава Богу за всё». За всё нужно Бога благодарить и за радость, и за горе. Не нужно печалиться, радуйся! Господь посылает нам лишенья для укрепления нашего. Вот Он пошлёт тебе страданье, а ты моли: «Господи, укрепи дух мой!». Господь укрепит, и ты страдание это переживёшь. В другом случае, Господь посылает нам беды за наши грехи. Вот пошлёт Господь беду, а ты подумай, пойми, за какой грех Он тебе её послал. Спроси Его: «Господи открой мне, за какой грех послал мне искупление?». А искупать грехи нужно обязательно своим покаянием… Господь сказал: «Кого люблю, того наказываю». Посему любой беде радуйся и благодари Господа!
– Скажите, а как можно искупить свои грехи, очистив душу от их груза? – спросил я.
– Есть только один путь, – ответил он. – Сначала пойми, что ты согрешил, сделал злое душе своей, отдалил её от Бога. Глубоко раскайся в совершённом грехе в сердце своём! Возненавидь грех всем сердцем твоим и проси Господа в молитвах простить тебя. Следом иди в Церковь на исповедь. В таинстве исповеди батюшка, исповедующий тебя, является только свидетелем твоему покаянию, каешься ты перед Богом. Обо всём скажи и не умолчи о грехе! Батюшка накроет голову твою епитрахилью и скажет: «Я недостойный иерей, властью, данной мне от Бога, прощаю и разрешаю тебя, чадо, от всех грехов твоих…». И незримо Сам Господь Дух Святой обнимет и освятит душу твою!
Главное, не совершать больше греха, за который раскаялся, и стараться жить по Заповедям Господним! Когда ложишься спать, проси Господа: «Господи, прости мне мои грехи, которые я совершил сегодня словом, делом или помышлением. Очисти душу мою!». И ложись спать. Кто знает, может, ты не проснёшься завтра, умрёшь во сне, а покаяние твоё произошло. Бог услышал его и простит тебе. Так должно поступать каждый день. Вот в Евангелии описывается, как один из распятых на кресте разбойников вместе с Иисусом Христом покаялся, и Господь сказал ему: «Сегодня же будешь со мной в раю». Разбойник, который всю свою жизнь грешил, делал мерзкие дела, – удостоился рая через покаяние!
После я спросил его:
– Странник Анатолий, а что, по-вашему, любовь?
– Любовь должна быть духовной, она превыше плотской. Любовь – это сопереживание. Вот человек говорит тебе, что любит, обнимает и целует тебя. Но любит ли на самом деле? Возможно, и нет! А вот если он сопереживает тебе, заботится, не просит в ответ на свою любовь твоей любви, радуется тебе, а не твоим успехам или красивой внешности – вот это и есть любовь, самая настоящая! Умей сопереживать тем, кто рядом с тобой
– А в монастыре нам, мирянам, можно пожить ради духовного укрепления? – спросил я.
Тут он ласково улыбнулся и ответил:
– Конечно! Как паломник ты имеешь право быть в монастыре три дня. А на послушании быть неделю, две, месяц, да сколько душе угодно! Работай во Славу Божию, молись про себя, а взамен получишь койку, пищу. Будешь в благодати Божьей. В монастыре и душа отдыхает, и тело, и голова. Ни о чём думать не нужно, ни бежать куда-то. Не то, что в миру. Там всё по-иному.
– Скажите, а в монастырях в наше время есть святые? – продолжал я.
– Святые могут быть везде, как в монастыре, так и в миру, в обычной жизни. Человек не совершает дурных дел, живёт на благо людям, подаёт милостыню, молится, кается, соблюдает посты, старается жить по Заповедям Божиим – вот он и приобщается к святости. А можно в монастыре показывать богоугодные дела, а мысли иметь мрачные и не чистые – здесь святости быть не может! Святость – она, как и совесть, каждому дана. Быть святым или нет, от нас зависит! Читал я где-то, что похоронили двух человек – монаха и мирянина. Спустя время, открыли их гробы и онемели от удивления! На монахе были простые одежды, а на мирянине – монашеские. Таким образом Сам Господь указал на степень их святости! И в рай не каждый попадёт, когда Господь призовёт. Узок туда путь! Легче верблюду пройти через игольное ушко, чем человеку туда попасть! Ведь Ангел-Хранитель будет класть на одну чашу весов добрые дела, а бесы – грехи – на другую. Если ты грешен, они заберут твою душу, не дадут ей долететь до рая.
Во время нашей беседы пассажирка, женщина преклонных лет с переднего сиденья, несколько раз оборачивалась, осыпая нас недобрым взглядом. В ответ на это странник Анатолий мило и добродушно улыбался ей, продолжая отвечать на мои вопросы.
– Скажите, вот иногда молишься Господу, а в голове посторонние, нехорошие мысли против твоей воли возникают. Как быть? – спросил я.
– Вот для этого молятся в Храмах Святой Церкви общей соборной молитвой! Господь сказал: «Где двое или трое собраны во Имя Моё, там Я посреди них». Когда человек молится один, ему без навыка молитвы, без молитвенной тренировки сложнее сосредоточить свои мысли ко Господу. А при соборной молитве Бог слышит людей, потому что молитва эта легче до Бога доходит. Вот поэтому лучше молиться в церкви. Так, например, молитва святого на крыльях к Богу летит, и Он её слышит, потому что она во имя человека! А твою молитву во имя себя Бог может и не услышать. Потому как грехи твои нераскаянные – большое препятствие! А в Церкви молятся друг за друга, и Бог слышит. Молись за кого-нибудь и тебя услышит.
– Странник Анатолий, в годы становления коммунизма в России политика разрушения веры почему попущена Богом? – продолжал я.
– В наказание. В наказание за непокаяние, – ответил он.
– Скажите, как относиться к сектантам? – задал я давно мучивший меня вопрос.
– Без злобы. Проходи мимо. А если остановили, извинись и иди дальше. Они делают своё дело, а ты делай своё. И помни, нет во всём мире человека, делающего только всё плохое, или человека, делающего одно хорошее. Все мы люди грешные. И помни, каяться нужно непрестанно! А Господь, Он всех рассудит!
Мы уже подъезжали к Кумылге, и я задал страннику последний вопрос:
– Скажите, почему век Ноя, Авраама и других ветхозаветных отцов был дольше века нас, нынешних людей?
– Времяисчисление было иным, может, грешили меньше, – ответил он. – Сейчас человек рождается во грехе, несёт на себе грехи своих предков, и живя на земле, всё время грешит. Вот и век его меньше. Запомни, каждый твой грех укорачивает твою жизнь, а каждое дело доброе от Господа сочетается долголетием!
Главное: осознай себя в жизни, исправляй себя, кайся, молись, старайся жить по Заповедям – тогда и бояться тебе нечего.
Вот так сподобил меня Господь выпить глоток живительной влаги из чаши мудрости, преподнесённой мне рукой странника Анатолия.
В тот миг умер прежний я и родился новый! Открылись мои духовные очи и увидел я душу свою, погрязшую во грехах! Им не было числа! Я задавал себе вопрос за вопросом, пытаясь понять, почему грешу и какой грех главенствует во мне? Какой грех становится начальником остальным, порождённым им грехам, которые населяют чёрным вороньём душу мою? И увидел я этот грех! Имя ему – Осуждение! Я часто позволяю себе, хоть в мыслях, но осудить другого! То порой соглашусь с осуждающим ближнего своего человеком. А мне бы помнить слова Христа: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы; и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф 7:1,2). Нет, в моменты осуждения других не помнил я эти слова…
Страшно мне стало, тут я живо ощутил всю силу и истинность этих святых слов! Дав обет в душе своей: ни дня больше не проводить без молитвы!
Погруженный в свои мысли я и не заметил, как мы приехали на вокзал.
Выйдя из автобуса, спросил странника Анатолия:
– Вы сюда к кому-то приехали?
– Да. Приехал навестить свою давнюю знакомую Марфу! – радостно ответил он.
Попрощавшись, мы пошли каждый своим путём. Я с сокрушённым сердцем побрёл домой, а он весёлым шагом неспеша скрылся за поворотом.
Прошло уже немало лет со времени той судьбоносной встречи. А импульс к обретению себя в Нём Едином и спасению своей души, заданный странником Анатолием, действует и поныне.
И жизнь уже не будет прежней. А как жить? – выбор остаётся за каждым. Можно ведь выпить из родника или напиться из лужи, можно жить во славу Божию или бесам на поругание.
Выбор-то есть.
ХРИСТОСЛАВЫ
Посвящается моему дедушке,
Морозову Юрию Александровичу
Издавна на Руси почитались традиции и соблюдались обычаи того или иного народа, населяющего нашу благословенную землю. Наша земля необыкновенно богата на торжества и у каждого они свои, особенные. У нас, христиан – когда рождается Христос, наступает великий праздник – Рождество Христово! Из праздничного церковного круга этот праздник один из моих любимых. Потому что в моей семье в этот день мы всегда ходили славить Христа. Какой восторг и какая радость была в душе от ликующего славословия – не передать словами!
Моя бабушка, прожившая сто лет с небольшим, рассказывала, как Христа славили при царе, когда она была ребёнком. Люди тогда жили беднее, чем живут сейчас, и уже задолго до наступления Рождества готовились к этому событию. Прибирали базы, выметали хаты, украшали висевшие в углах иконы, из сундуков доставали самые лучшие наряды, а уж гостинцы христославам заготавливали до этого дня за несколько месяцев. Христа славить начинали чуть свет, в каждую хату всегда ходили гурьбой, человек по семнадцать разного возраста: маленькие ребятишки, подростки и уже совсем взрослые парни и девушки. Подходя к хате, стучались в дверь, а заходя, спрашивали, можно ли Христа прославить? Получив, как правило, только один утвердительный ответ, крестились на образа, и кто постарше начинали петь тропарь, а после совсем малые дети рассказывали свои стишки про Христа. В завершении поздравив хозяев, все ждали гостинцев. И хозяева с большой радостью давали кто что мог. А парням в специальный деревянный бочонок наливали грамм по сто пятьдесят водки, который они таскали с собой из хаты в хату и уже после (обычно поздним вечером) выпивали компанией на игрищах. А иной раз, кто имел гармонь, ходили по улицам с гармошкой и пели развесёлые песни. Мой дедушка, будучи маленьким, лет с трёх тоже всегда Христа славил. Его ребята постарше брали с собой. Когда они пели рождественский тропарь, дедушка подпевал им на свой манер, выходило забавно и все смеялись.
Меня «Рождеству» он тоже научил. Запомнил я быстро. И каждый год, даже в лютый мороз, мы ходили колядовать. Колядовали порой до вечера. Как сейчас помню один случай. Как-то раз мы припозднились. Ночевал я у деда с бабушкой, и нас разбудил стук в окно. Дед, наспех одевшись, вышел на веранду. За окном было ещё темно.
– Кто тут такой? – зевнув в кулак, поинтересовался дед.
– Это я, сосед открывай! – ответил некто за дверью.
Дед, отворивши дверь, оторопел и стоял в изумлении, а я, выбежав следом, – рассмеялся. Кое-как переступив порог в комнату ввалилось нечто, напоминающее человека. В овечьем тулупе, вывернутом на изнанку, в бабьем парике, с клоунским носом, размалёванный похлеще «Марфушечки-душечки» из киноленты «Морозко», стоял, пошатываясь, в чудных сапожищах изрядно выпивший сосед.
– Эт ты что ль, Митяй? – расплывшись в улыбке, спросил дед.
– Ну, – отозвался тот и, показав деду кулак, сказал: – Мороз, чуешь, чем пахнет?
– Да ты, парень, добря заложил за воротник. Иди домой, проспись от греха, – сказал ему дед и продолжил: – Некогда мне с тобой гутарить, вон с Лёнькой славить идём.
После чего они вышли, и дедушка помог деду Мите, жившему через забор, дойти до его калитки. Тот поначалу кочевряжился, порываясь ещё куда-то улизнуть, но деда на него шумнул, и он обмяк.
– Шустрей собирайся, сейчас петухи запоют, а мы с тобой и не начинали! – сказал мне вернувшийся дедушка.
Я тут же оделся, и мы вышли на улицу. Улица помаленечку оживала. То тут, то там в домах загорались огоньки. Из печных труб шёл сизый дым. Пахло дровами. Люди протапливали печи. Да и немудрено, утро было морозным. Под ногами хрустел снег, а сугробы были похожи на спину огромного белого медведя. Дышать было трудно с непривычки, холодный воздух щекотал и колол нос.
– Ленька, слухай, как войдем в хату, я начну, а ты подпоёшь, понял? – спросил дедушка.
– Понял, понял, – отозвался я, вжав шею в шарф.
Дед всегда начинал первым. Не только славить, но и петь песни на гулянках. У него был сильный, красивый, немного с хрипотцой голос и песни он умел не только здорово петь, но и играть…
– Здорово, ночевали! – сказал дед, когда мы зашли к соседям напротив.
– Слава Богу! – отозвалась хозяйка.
– Мы к вам зашли Христа прославить, – продолжил дедушка, и увидев одобрительный кивок соседки, взял на распев: – «Рождество твоё Христе Боже наш…». Я ему подпевал, не торопясь, улавливая заданный им ритм. Прослезившаяся тётя Женя надавала мне конфет, а деду протянула какую-то денюжку. Так славя из двора во двор, мы дошли до конца переулка.
«Куда же дед повернёт? – думал я. – Если направо повернёт, мы много наславим, пройдя по самой длинной станичной улице почти до самого центра, ну а если налево поведёт – пиши пропало… Там, слева, жили его друзья-товарищи, и я знал, что и как сто лет назад без спиртного не обойдётся. Деда потянуло налево, туда же он повлёк и меня. Иду я и думаю: «Сегодня уже к обеду домой воротимся…».
Зашли к Тибирьковым. Прославили. Тётя Света насыпала мне с пол-кулька конфет и дала яблоко. А деду с дядей Колей налила по рюмашечке. Одной рюмашечкой дело не обошлось, и дед вышел навеселе:
– Лёня, щас нам ещё надо в три дома зайтить…
Зашли… Очень хорошо помню, последний – третий. Дом не дом, хатка без слёз не глянешь. Воротца ущербные, скрипели, как старая скрипка, на проржавевших петлях. Во дворе в маленькой будке такая же тщедушная собачонка, завидев нас, визгливо залаяла. Вышла старуха.
– Дома твой? – спросил её дед.
– Дома, куда ему деться-то. Проходи.
Мы вошли. Старик подбрасывал в грубку поленья.
– Мы… пришли… – начал было дед.
– Христа прославить… – продолжил я его мысль и почти сам тропарь и пропел.
Тут старуха, причитая и хваля меня, сунула мне в руки блин, вкуснее которого я отродясь не ел, а деду со стариком своим налила в стаканы какой-то бормотухи. Она-то проклятая деда и сгубила. Выходя из ворот, дед, промычал:
– Давай внучок, к дому, поворачивай! Сейчас мы с тобой у бабки прославим… – И тут же поскользнувшись на старых калошах, растянулся на скользкой дороге. Поначалу, он не понял, что произошло, а немного погодя выругался с досады, пытаясь подняться. У него не выходило. Он вновь и вновь шумно падал. Извалялся в снегу до такой степени, что стал похож на снеговика. Я понял, что тут что-то неладное и начал тормозить проезжавшие мимо машины. Одна белая шестёрка остановилась.
– Что случилось? – спросил водитель.
– Да дед мой поскользнулся, упал и встать не может! – уже плача отвечал я. – Помогите, ему, пожалуйста, встать и до дома нас довезите, – вытирая слёзы, попросил я этого человека.
Мужчина кое-как погрузил здоровенного деда в машину и привёз нас к нам с мамой домой. Мама вызвала «скорую», деда укололи и увезли в больницу. Там ему наложили гипс и отправили восвояси. Дома дедушка ещё с полгода ходил на костылях, и наверное, как и я, надолго запомнил это Рождество. А потом всё шутил, спрашивая:
– Ну, как мы с тобой, Лёнька, Рождество славили, помнишь?
Помню я это и сейчас, спустя почти тридцать лет. В следующий год я уже подрос и ходил колядовать с ребятами самостоятельно. Но самые лучшие и добрые колядки были у меня с дедом. С ним было весело и по-особому тепло, даже в самое морозное утро…
ст. Кумылженская Волгоградской области