Геннадий МИШАКОВ 
Геннадий МИШАКОВ
МИРОВОЙ ОКЕАН ЛЮБВИ
Рассказ
И на прощании в траурном зале Боткинской, и на кладбище, и теперь в квартире Михайлов не мог отделаться от ощущения ненужности происходящего. Казалось, это чувствуют все и двигаются через силу, словно пытаясь очнуться от тяжёлого сна. Убитая горем хозяйка автоматически хлопотала, размещая в тесной комнате вокруг поминального стола родственников и знакомых. «Вот повадилась-то к нам смерть!» – в который раз повторяла она, словно разговаривая сама с собой. Ей помогали две её сестры, обе в тёмных платках, с заплаканными глазами. У обеих ранее умерли мужья – один от рака, другого разбил инсульт. Теперь их объединяло не только деревенские детство и юность, но и вдовья участь.
Михайлов, входя в ванную помыть руки, задержался, невольно глядя на потолок, словно ища крюк.
– Нет там ничего! – произнёс кто-то за его спиной. Обернувшись, он увидел самодовольного здоровяка. И то, что незнакомец угадал его мысли, и его самодовольный тон были Михайлову неприятны. Он поспешил закрыть дверь.
– Там его научили… – успел произнести здоровяк всё так же самодовольно.
Михайлов вернулся в прихожую, ожидая, когда рассядутся родственники постарше. Рядом с ним неловко топтались двое в обвислых свитерах, поглядывая на дверь, словно подгадывая момент уйти. Михайлов думал, что если бы не ритуал похорон, не хлопоты, неизбежно сопровождающие смерть, она была бы не так ужасна.
– Что ж вы стоите, проходите, – обратилась к ним вдова. – Надо помянуть… Как же, столько работали вместе.
– Мы только покурим… Пока вы готовите… – и с облегчением выскользнули за дверь. Вместе с ними вышел и Михайлов.
Коридорчик пятиэтажки еле освещался одинокой забрызганной побелкой лампочкой. Он видел только впадины глаз и трещины морщин куривших.
– Так вы вместе работали? – решился заговорить Михайлов. – Какой он был в последнее время?
– Какой? – помедлив, прокуренным голосом отозвался человек с зачёсанными назад волосами. – Обычный, как всегда.
– Задумчивый какой-то, – отозвался второй с трещинкой в голосе. – Идём с работы, а он всё думает-думает.
– Задумчивый он всегда был, – возразил первый. – Иной раз спросишь что-нибудь, усмехнётся и промолчит.
– Оштрафовали его, – продолжал второй. – Работу ему дали нестандартную – модель для отливки колоколов. Задерживался после работы – перерасход металла и энергии! А он отлаживал, подгонял. Любил, чтоб без сучка-задоринки… Набрали мальчиков в галстучках! Мастер – а ни чертёж прочитать, ни программу!
– Это уже месяца два назад, – уточнил с зачёсанными голосами. – Мастер он был знатный. Любил свою работу… Пока не стали нас продавать из рук в руки! Какой завод был!
Возвращаясь в квартиру, Михайлов с удивлением обратил внимание на номер – такая же цифра «13» осталась на табличке, которую похоронщики торопливо воткнули в свежий бугорок. «Корнеев» значилось на табличке – так он впервые узнал настоящую фамилию дяди Валеры, которого в их семье, и саму тётю Иру, продолжали называть по фамилии её первого мужа.
Когда все расселись, возникла неловкая пауза, никто не решался заговорить первым, посматривали то на вдову, то на мать покойного.
– Давайте помянем! – выдавила вдова. – Царство ему небесное! – её голос с нотками укоризны сорвался. Присутствующие недружно подняли рюмки.
Мать покойного – приземистая, полная, на плечах шерстяной платок, в седых волосах гребёнка – отсутствующе смотрела в сторону.
– Недавно только виделись, – ровно заговорила она. – Я иду, а навстречу он. Подошёл, обнял, расцеловал! Улыбался, а сам видишь, что…
– Дайте мне! – нетерпеливо поднялся расстроенного вида худощавый незнакомец. – Золотой человек был Валерка! Сосед, а как родной был! – из его глаз брызнули слёзы. – Привезли диван, а мне грыжу зашили. Позвал Валерку, согласился без звука. Пришлось покорячиться им вдвоём с шофёром – пятый этаж. Тому тысячу, а Юрка ни копейки не взял! Шкив в стиральной машине развалился… Курим, говорю, где взять? Принеси, говорит, сделаю… Точило сделал, ножики точить. Я только заикнулся, а он сделал! Во какой сосед был! – закончил он сокрушённо.
– Безотказный был, – произнесла младшая из сестёр. – Приедут с Ирой помочь на огороде, не присядет…
– Пейте, ешьте… – повторяла вдова. – Что теперь? Теперь его не вернёшь…
Первыми ушли те двое с работы, потом соседи и племянники, потом сестра увела мать покойного. За ней следовал муж, тот самый здоровяк. Михайлов из своего угла посматривал на женщину, явно выбивавшуюся из общего ряда. Она невольно привлекала внимание – россыпь блондинистых вьющихся волос, ухоженное лицо, осанка. Её стройную фигуру обтягивала чёрная водолазка, которую дополняли чёрная юбка с клиньями и чёрные колготки на мускулистых икрах. Она, положив одну ногу на другую, слегка ею покачивала, сцепив пальцы на коленях. Она была второй женой сына хозяйки дома. Михайлов знал, что недавно они почему-то расстались, что теперь у двоюродного брата молодая, и они куда-то уехали отдыхать. Загадочности добавляла и её профессия художник, и то, что её первый муж, тоже художник, человек известный и влиятельный. В прошлый раз она просила называть её просто Сашей.
– Чай будете? Сейчас поставлю, – встрепенулась вдова.
– Ирина Андреевна, я принесу, – легко поднялась Саша. Было слышно, как она наливала воду в чайник и, судя по шуму воды и стуку тарелок, стала мыть посуду. Средняя и младшая сёстры с состраданием смотрели на старшую. Теперь, когда схлынула горячка похорон, ей хотелось выговориться, найти хоть какое-то объяснение происшедшему, как смириться с этим и как жить.
– …Он всегда у меня был обстиранный, выглаженный. Готовить старалась, что любит, чтоб свежее. Собирается на работу – и завтрак, и обед с собой – всё приготовлю. К его приходу стол уже накрыт. Придёт, примет душ и сразу за стол. Вот и в этот раз, пришёл, как всегда, разделся, зашёл в ванную. Я на кухне, вода шумит и шумит. Пора выходить, а вода всё шумит. Позвала, молчит. Я опять на кухню… Потом давай стучать, думаю, не дай бог, сердце! Давай звонить… Пришёл брат сестры, поддел дверку, а он… А вода шумит… – она заплакала. Казалось, слёзы сочатся из всех морщин её лица, вдруг ставшего старым, мятым, некрасивым.
– Ведь не ругались! – выдавила она сквозь слёзы. – Восемнадцать лет прожили!
Сёстры, как могли, утешали. Их изработанные, с узловатыми суставами руки бессознательно разглаживали скатерть.
– Если б знать, что он задумал! Стала подметать, веником махнула под кроватью, смотрю, верёвка бельевая. Мне и не в голову, откуда взялась, думаю, буду бельё сушить, положила в кладовку, – рассказывала она прильнувшим к ней сёстрам. – На другой день думаю, дай ещё загляну, щётку взяла. Вот что нашла! – она проследовала в соседнюю комнату. Вернулась с куском гофрированного картона. Михайлов вытянул шею – на картонке синей шариковой ручкой крупными колючими буквами: «Мне скучно жить!». Сёстры переглянулись.
– Это ж он написал? – как бы не веря глазам, произнесла вдова. – Больше некому.
Сёстры подавленно молчали.
– Он ничем не болел? – осторожно спросила средняя.
– Никогда ни жаловался! – отрицательно покрутила головой старшая. – Попивать стал, нет-нет, чувствую, попахивает.
– А то ещё что удумал… – она перешла на шёпот. Сёстры приблизили лица. – …Мы ж уже не молоденькие, говорю! – заключила она обычным голосом.
– Дом наш будут ломать. Квартиру б нам дали отдельную, сын-то у меня прописан, – она вновь приложила к глазам скомканный носовой платок. И, как о несбывшейся мечте: – Теперь-то не дадут!
Михайлов вспомнил давний разговор на кухне, когда тётя Ира и дядя Валера приезжали к ним копать картошку и остались ночевать. Женщины ушли в зал, отец Михайлова и дядя Валера выпили ещё по стопке
– Как попал-то туда? – спросил у свояка отец.
Тот посмотрел, как бы наводясь на резкость, как бы отматывая назад плёнку.
– Девушка у меня была, – начал он бесцветно. – Хорошая, красивая! Гуляли, едем в трамвае, она возле окна, я рядом. Заходят двое мордоворотов. Один подходит и делает мне «смазь». Ну, хватает за лицо, чтоб скинуть с сиденья. Я занимался боксом, в секции, потом в армии. Врезал, сломал ему челюсть. Прапорщик показал. Он завыл на весь трамвай. Вызвали милицию.
– Судили, «злостное хулиганство». Я ей сразу сказал: «Прости и не жди!». Так и началось…
– Что началось? – не понял собеседник.
– Первый срок, второй, третий…
– Как второй, третий? За что?
– Второй – за книги. На зоне каждую неделю в библиотеку ходил. Библиотекаршей работала жена начальника колонии. Он приревновал. Подговорил урок избить меня. Недели две харкал кровью… Но одному сломал челюсть так, что еле собрали. Срок добавили…
«Вот почему у него перебит нос!» – догадался Михайлов, глядя на родственника новыми глазами. Услышанное не вязалось со сложившемся образом – среднего роста, среднего сложения, ссутуленный, медлительный, словно всегда несёт тяжесть, притухший взгляд, какая-то покорность.
– Освободился – третий срок, за «сто первый» километр… Ездил к матери, здесь и познакомились с Ириной Андреевной… – он посмотрел в пространство, словно выключил резкость – мол, спрашивали, я ответил.
– С пасынком ладишь? – поинтересовался захмелевший отец. – Он малый деловой! Если что с Ирой, не бортанёт тебя? Не попрёт с квартиры? Она старше, у неё сердце?
– Меня нельзя бортануть! – со снисходительной улыбкой произнёс дядя Валера как человек, знающий то, что не могут знать другие.
Сейчас Михайлова поразила догадка – неужели он уже тогда был готов так распорядиться жизнью?
Саша принесла оставшиеся блины, мёд и печенье, стала наливать чай.
– Вам не кажутся наши встречи зловещими? – заговорил Михайлов, когда она подала ему чашку. – Мы встречаемся только на похоронах!
– Я и сама это заметила, – ответила она серьёзно, всё же улыбнувшись уголками губ. – Буду выходить замуж, тогда встретимся не на похоронах!
Михайлов смутился, что затронул эту тему.
Взяв свою чашку, пересел к ней.
– Жалко Ирину Андреевну! – произнесла Саша. – Она была так добра ко мне! Кажется, в последний раз мы были на «ты»?
Впервые он увидел Сашу на похоронах отца. Она подошла выразить соболезнования и кончиками пальцев прикоснулась к его руке. Он до сих пор помнил это мимолётное прикосновение. Тронула её простота и сердечность. Сам он бы не заговорил – и из-за её элегантности, и из-за ореола успешной женщины и потому, что она была старше.
В школе, когда проходили Гольфстрим, его удивляло существование гигантской тёплой реки среди такой же воды – почему эти воды не смешиваются? Много позже он заметил, что так же не смешиваются и человеческие реки – рабочий вряд ли породнится с профессором или балериной… Наташа, как человек из поколений интеллигентов, представляла для него загадку. И что связало её и двоюродного брата, бросившего институт и разбогатевшего на торговле стройматериалами?
Не сговариваясь, младшая и средняя сёстры решили несколько дней пожить у старшей. Михайлов подумал, что в таком случае уже может уехать, подошёл попрощаться с матерью и тётями. Стала собираться и Саша.
Когда вышли на улицу, вызванное ею такси уже подъехало. Михайлов собирался ехать на метро.
– Тебе ведь тоже по Калужскому? – спросила Саша. – Садись, я еду на дачу.
Поколебавшись, он согласился.
Саша рассказывала о затянувшемся строительстве, о том, что полностью закончен только первый этаж, но она полюбила дачу и старается выходные проводить там. У дочери с мужем бизнес, зимой они туда выбираются редко. Зато компанию ей составляет внучка-пятиклассница. Они с ней как две подружки и могут говорить обо всём. Кстати, он может заехать, посмотреть дачу...
Михайлов сказал жене, что после поминок отвезёт мать и останется ночевать у неё. И он решил поехать. «Конечно!» – одобрила Саша. Михайлову показалось, что она не хочет оставаться одна.
Она провела его в просторную комнату с хорошей мебелью – большой удобный диван, витиеватый низкий столик из натурального дерева, глубокие кресла, на стенах картины.
– Это гостиная. Разожги камин, сторож там всё приготовил. Я сейчас.
Сухие дрова начали разгораться с первой спички. Саша вернулась, неся на подносе какие-то закуски и бутылки.
– Не хочешь немножко выпить? Такой тяжёлый день! Как представлю эту могилу с гранёными комьями заиндевевшей глины… бр-р!
Михайлов поднял глаза – вот и жена категорически отказалась ехать с ним – «Я неделю не буду спать!». Ещё он подумал, что дядя Валера вполне мог бы сейчас наслаждаться домашним уютом, но решил по-другому. И его тело уже заледенело. И месяца три будет дожидаться своего часа. А перед глазами бескровная кожа его руки – там, в Боткинской – с гордо наколотым в молодости «Арелав» – в котором и орёл, и любовь, и вызов.
Саша поставила поднос на треугольный столик между креслами у камина.
– «Уж лучше умереть от водки, чем от скуки», – произнесла она заговорщицки. Себе налила в стакан на полсантиметра водки, Михайлову – на сантиметр коньяка. Глотнув, закурила сигарету. Михайлов отпил коньяк. Они сидели вполоборота к камину и вполоборота друг к другу по сторонам треугольного столика. Огонь быстро набирал силу. Запахло знакомым запахом берёзовых дров из его деревенского детства.
– Бывает, нужна какая-то лаконичная иллюстрация, символ, а никаких идей, – заговорила Саша. – Тогда я смотрю на огонь. Смотришь, смотришь – и что-то приходит…
Михайлов всё продолжал думать о самоубийце, которого знал долгое время.
– Я читал, что приговорённые к высшей мере становятся апатичными, безвольными, – начал Михайлов. – А он спокойно жил, выбирая подходящий момент, ходил на работу, улыбался, смотрел телевизор, покупал верёвки.
– Он приговорил себя сам, – как бы нехотя, произнесла Саша, направляя сигаретный дым в камин. – Это не одно и то же. Дочь Карла Маркса Лаура и её муж Лафарг решили, что будут жить только до семидесятипятилетния Лафарга… Чтоб не ждать, когда разобьёт паралич или тяжёлая болезнь, или просто медленное угасание. И жили, работали, боролись, пока не наступил тот день.
– Но ведь ему было всего пятьдесят семь? И он был здоров?
– Есенин – в тридцать, Хемингуэй – в шестьдесят… – в её голосе зазвучали резкие нотки. Возможно, она не хотела продолжать эту тему. – Откуда в нас это чувство вины – как будто не он убил себя, а мы? Кого мне жаль, так это Ирину Андреевну и его мать. Им за что? – она посмотрела ему в глаза. «У неё красивые губы и шальные глаза» – невольно подумалось хмелеющему Михайлову. Он молчал, не вполне соглашаясь с собеседницей. «Ей сорок? Сорок пять?» – гадал он. Собственные тридцать три давали лишь смутное представление о женском возрасте.
– Маяковский тоже не пожалел мать, – возразил он. – А если это – протест, бунт о своём несогласии, попытка вырваться из заколдованного круга, из собственной тюрьмы! Самоубийцу надо рассматривать как человека, заболевшего смертельной болезнью. Ведь он умирает задолго до того, как нажмёт курок или накинет петлю! Странно – если кого-то убили, то заводят дело, проводят следствие, ищут мотивы, а если убил себя сам, то никаких следствий, никаких вопросов!
Этой тирадой Михайлов рассчитывал, что Саша добавит какие-то новые подробности из жизни Корнеева. Она поджала под себя ноги, поправила волосы.
– Мне кажется, всё идёт из детства, – она раздумчиво посмотрела на Михайлова. – Ещё первоклассницей я страстно мечтала любить и быть любимой! Я ещё застала классические школьные парты и чернильные ручки. Время от времени на уроке труда учительница заставляла нас отмывать парты от чернил. Отмыв свою, нужно было помочь одноклассникам. Девочки помогали девочкам, хотя самые заляпанные парты были у мальчиков. Я пошла к парте мальчика, в которого была тайно влюблена. Я шла, не чувствуя ног! Сердце замирало, лицо горело. Я боялась, что все догадаются, почему я иду к нему, засмеют, и всё-таки шла. Кажется, больше никогда я так не млела от любви!
– И что здесь плохого?
– Когда чего-то очень хочешь, становишься нетерпеливой… Совершаешь ошибки и жизнь складывается совсем не так, как хотелось бы. Потом трудно что-то изменить, как если поцарапать пластинку, то иголка уже всегда будет попадать в эту царапину…
Михайлов подумал, что это и ему приходило в голову. Он ещё глотнул из стакана. Пламя в камине извивалось рваными огненными лентами. Саша нажала кнопку пульта, и свет наполовину погас. На стенах заплясали отблески. За окном под фонарём искрился снег. Левую ладонь она повернула вверх, а правой, как на столике, держала на ней стакан.
– Не надо много думать о смерти, иначе смерть может показаться привлекательней жизни, – она сделала паузу. После воспоминания о детстве её голос потеплел. – Сочувствовать надо при жизни. Мы невнимательны или слишком озабочены собой. Ведь часто нужно совсем немного, чтоб кто-то передумал… Уверена, самоубийца ждёт этого до самого последнего момента!
Михайлов вспомнил, как однажды на первом курсе своего технического института с ним робко заговорил незнакомец с другого факультета. Он хотел чем-то поделиться. Михайлов отмахнулся. Через несколько дней в общежитии он увидел некролог с фотографией этого человека. Говорили, повесился.
– Это касается всех – и тебя, и меня – «Ведь нет человека, который был бы как остров», – Саша смотрела на Михайлову большими немигающими зрачками. В них плясали отблески огня.
– Есть какой-то средний уровень «счастья-несчастья», «мировой океан счастья и несчастья». От каждого зависит уровень этого океана, счастье одного зависит от счастья или несчастья всех… Когда меняется цена на мойку моей машины в одном месте, то как-то об этом узнают и другие мойщики. Так и здесь, если кто-то стал чуть-чуть счастливее, то это отражается на всех. А если уровень этого океана сильно понижается, кто-то совершает самоубийство. Мы должны заботиться об этом океане и оставлять другим чуть-чуть своей любви!
Михайлову казалось, что Саша рассказывает ему добрую сказку на ночь. Она поставила стакан, опустила ноги и щекой прильнула к спинке кресла. Михайлов молча смотрели на игру углей.
– Я пьяна и теперь усну, – повернулась она к нему вопросительно. – Правда, я так и не показала дом…
На улице потеплело, пошёл снег. В такси Михайлов думал, что снег скроет уродство свежей могилы, и обряд погребения будет, наконец, завершён. И вновь почувствовал горечь, что для одного хорошего человека это уже не имеет значения.