Евгений РАЗУМОВ 
Евгений РАЗУМОВ
ШИФОНЬЕР
Рассказы
ОПАЛИХА
На весенние каникулы меня решили отправить в Ребровку. К бабе Ане и тёте Тоне. Чтобы я подышал свежим воздухом. И я – подышал.
– Колька, – сказал я двоюродному брату, – хочешь в Опалиху?
Колька был младше меня на два года и, конечно, хотел в Опалиху, где бывал с отцом разве что летом.
Несмотря на конец марта, наша одежда напоминала ту, что носят, наверное, только полярники: валенки, шапка-ушанка, зимнее пальто на ватине, шерстяные шаровары поверх обыкновенных стареньких брюк и варежки. У Кольки варежки были на резинке, протянутой за спиною сквозь рукава пальто.
Для полного сходства с полярниками не хватало только лыж, но я вышел из положения и взял бесхозные лыжные палки, валявшиеся в бабушкином сарае. Одну я отдал Кольке, другую решил оставить себе, так как в силу возраста был, конечно же, первопроходцем.
Отправились в Опалиху мы где-то в полдень.
– Не опаздывайте к обеду, – сказала тётя Тоня, кроша на разделочной доске репчатый лук.
– Не опоздаем! – бодро ответил я.
Откуда мне было знать в ту минуту, что утренний завтрак мог оказаться последним в моей жизни?..
Опалиха – это такое место, где растут столетние липы и протекает небольшая речушка. С одной стороны дамбы, одновременно служащей мостом, она образует болото, примыкающее к лесу, с другой – достаточно широкий пруд, в котором никто на трезвую голову не купается, а на пьяную, окунувшись, обычно орёт: «На-а, полей водкой! Опять ногу чем-то пропорол!..».
Но это – летом.
А тогда была ранняя весна.
Пруд был покрыт льдом. Лед был покрыт снегом. Только-то и всего.
Впрочем, нет. Мы с Колькой сразу же обратили внимание на неизвестное нам явление: кое-где среди снежного наста возвышались небольшие кратеры. Похоже, они были рукотворными. Их ледяная корка сверкала на солнце и манила сделать настоящее полярное открытие.
Зачем они появились здесь?.. На этот вопрос мы с Колькой ответить не могли.
– Наверное, это катки для местных, – предположил я, постучав лыжной палкой внутри одного из кратеров. – Смотри, какой ровный и прозрачный лёд!
Колька тоже заглянул в кратер. Лёд в нём действительно был ровным и прозрачным.
– Так ведь он тонкий, – усомнился восьмилетний Колька.
– А ты чего хочешь в марте?.. – с высоты своих десяти лет сказал я и постучал палкой уже как следует.
На ледяном пятачке не появилось ни единой трещинки.
«Выдержит!» – решил я и перевалился через край кратера. Ноги встали на лёд. Он не треснул.
– Точно – каток! – засмеялся я… и тут же провалился в образовавшуюся полынью.
Что было дальше?..
Только ближе к вечеру, продолжая свою жизнь и не дав утонуть Кольке, я размотал этот клубок из: крошащегося под руками льда, криков двоюродного брата и его слёз, лыжной палки, протянутой мне откуда-то сверху…
– Назад! – снова орал ему я из ледяной воды. – Утонешь!..
Самым страшным в ту минуту, как мне помнится, было то, что Колька тоже утонет и меня за это накажут. Плавать я ещё не умел, тем более – в ледяной воде.
Спасло, наверное, то, что одной ногой я сразу же нащупал под валенком какую-то корягу или брошенный кем-то ящик. Замерев, я стоял, как цапля, на этой зыбкой опоре и твердил Кольке:
– Беги, беги к тётеньке!.. Зови, зови на помощь!
Ещё на подходе к Опалихе мы заметили двух женщин, которые полоскали в пруду бельё. Одна из них, прихватив свою заледеневшую корзину, вскоре ушла. А у другой бельё ещё оставалось. Это-то меня, наверное, и спасло – обилие чужого белья.
Колька убежал.
Из своей проруби-ловушки я не видел ни бегущего по снегу Кольку, ни мостков, на которых должна была всё ещё находиться женщина, полоскавшая бельё. Я даже не молился Богу. И не потому, что был пионером. Нет. Просто надо честно признаться: в ту минуту я забыл о Нём. Не спасло даже то обстоятельство, что обе комнаты той половины дома, где жили баба Аня и тётя Тоня, были увешаны старинными иконами в медных окладах. Просыпаясь ночью, я подолгу смотрел на свет лампады около одной из них. Это был Николай Чудотворец.
Кто меня тогда спас?.. Не знаю. Конечно, тётенька, которая, прибежав вслед за Колькой, стала вытягивать меня из ловушки за воротник намокшего пальто. Вытягивая, она сама неожиданно рухнула в прорубь. Уже стоя по грудь в ледяной воде (она, конечно, была повыше десятилетнего мальчугана), тётенька со второго-третьего раза каким-то чудом вытолкнула меня за край ледяного кратера. Ей помогал своими тоненькими ручонками Колька. Потом – вдвоём с Колькой – мы с трудом вытянули из проруби саму женщину. Она не ругала нас.
Не помню её лица, не помню её голоса… Помню только, что на ней было чёрное старомодное пальто с большими костяными пуговицами. Пальто было до пят, и с него на снег всё текла и текла вода.
– Бегите домой! – наверное, сказала нам эта женщина. А сама… Сама она в мокром чёрном пальто до пят и хлюпавших валенках побрела по снежному насту в сторону лав. Вряд ли дополаскивать постельное и прочее бельё…
Много раз в своей жизни я думал о ней.
Почти плача, я терзался тем, что уже никогда не смогу отыскать свою спасительницу, не смогу прийти в её ребровский домик и упасть перед ней на колени.
Домой в тот день мы, конечно, пришли. Но не к обеду.
Сначала я сушил под лучами мартовского солнца пальто. Потом, прокравшись к бабушкиному сараю, вместе с Колькой мы сидели на завалинке. Было солнечно. От мокрых шаровар и пальто поднимался парок. Я поворачивался к Кольке спиной и спрашивал:
– Ну, всё ещё видно?..
Колька кивал. Он хотел есть, и я сказал:
– Только не говори своему папке!
Колька побрёл в другую половину дома, а я отправился в ту, где меня ждал рыбный суп.
– Где вы так долго гуляли? – спросила встревоженная тётя Тоня, которая в силу своей болезни едва передвигалась по комнате.
– В Опалихе, – не соврал я и повесил, как мне казалось, достаточно сухое пальто на вешалку в кухне.
– А это что такое?! – всплеснула руками бедная тётя Тоня, заметив явный «водораздел» на моей фланелевой рубашке.
Да, рубашка-то меня и выдала: выше подмышек она осталась сухой, а вот ниже…
Ругать меня почему-то в этот день не стали.
Баба Аня зажгла в доме все лампадки и буквально замерла возле Николая Чудотворца. А тётя Тоня велела мне переодеться и встать босыми ступнями на кирпичную лежанку русской печи. Кирпичи были горяченные. Мне подложили под ступни несколько газет. Время от времени я дрыгал ногами и смотрел, не загорелась ли бумага – так было горячо.
К счастью, газеты не загорелись.
А через час закончилась и моя лечебная экзекуция. Потом я чашку за чашкой пил чай с медом и малиновым вареньем.
Странно: при своём хроническом тонзиллите я не подхватил даже банального насморка!
Не ругала меня и мама, когда через два дня приехала забирать домой.
Нет бабы Ани. Нет тёти Тони. Нет мамы.
Думаю, нет уже на свете и той женщины, которая мартовским днём спасла меня от верной гибели.
После смерти тёти Тони икона с Николаем Чудотворцем перекочевала в квартиру мамы, а затем – в квартиру моей сестры.
«Странно, что в ту минуту я совершенно позабыл о Боге?.. Наверное, да», – беседую сам с собой. Мне – почти шестьдесят. Я старше того тонущего мальчика на полвека.
– В ту минуту я совершенно позабыл о Боге, – снова говорит мой голос.
– А вот Он о тебе – нет, – отвечает чей-то другой.
Опалиха… С той поры я там ни разу не был.
СТАРУХА НЕВСКАЯ
В начале шестидесятых улица Ивана Сусанина была вымощена булыжником. И на ней ещё жили дореволюционные люди. Мужчины и женщины.
Женщина (точнее – старуха) жила на втором этаже моего дома. Фамилия у неё была тоже какая-то дореволюционная – Невская. А на втором этаже соседнего дома жил мужчина, который ходил в офицерском кителе и брюках то ли с лампасами, то ли с каким-то кантом.
Несмотря на постоянные игры в «войнушку», в офицерском обмундировании мы разбирались плохо, но от взрослых слышали, что этот старик (а было ему в ту пору лет восемьдесят) офицером стал давно. Ещё до революции. Какая у него была фамилия, не помню. Ведь прошло уже более полувека.
Наверное, со старухи Невской можно было бы писать портрет Пиковой дамы, графини Александра Сергеевича Пушкина. Но тогда, в начале шестидесятых, имя Пушкина мне мало о чём говорило. И то, сколько у него было графинь, меня не интересовало.
Сейчас я не могу не то что описать её внешность, не соврав себе и бумаге, но даже припомнить, была ли у неё на носу бородавка или она оставалась престарелой красавицей.
Почему-то между моей квартирой и квартирой старухи Невской была прорублена дверь. Нет, сначала дверь, видимо, действительно прорубили, чтобы жить на широкую ногу, занимая весь второй этаж с двумя террасами, но потом, очевидно, людям пришлось подужаться. И дверь заколотили. За ненадобностью. Большими гвоздями. Когда-то эта улица носила имя Сталина. Так что там могло происходить многое не только с дореволюционными людьми, но даже со строителями коммунизма.
Как настоящий пионер я честно пытался подглядывать за этой старухой. Причём не только в общем дворе, но и через замочную скважину в заколоченной двери. Но вот беда – в замочной скважине со стороны старухи Невской был вставлен медный ключ. То, что он медный, я понял с помощью карманного фонарика.
Глупо задавать вопрос, кто его (этот ключ) туда вставил. Конечно, старуха!.. Многие дореволюционные люди, как я тогда искренне считал, не любили, чтобы за ними подглядывали. И со стороны общего для всего дома двора, и со стороны соседней квартиры, тем более – через замочную скважину.
Раза два пошерудив там отвёрткой, я понял, что ключ был вставлен давно, причём – навеки. Оставалось следить за Невской, когда она шла по двору к своему сараю.
Вообще-то сарай был общим – на шесть квартир. Но почему-то (ведь не из-за заслуг перед революцией?) старухе Невской принадлежала целая треть деревянного строения, крытого тёсом и рубероидом. Впрочем, с таким положением дел никто из соседей не спорил.
О том, что хранилось в сарае Невской, мы, дети, слагали легенды.
Одни из нас считали, что, кроме тысячи дореволюционных бутылок с царскими орлами, там хранился сундук с царским золотом. Ну, может, не совсем с царским, но уж точно вывезенным из Петрограда. (Не зря же, думали мы, она носит такую «речную» фамилию.)
Другие (их было большинство) считали, что никакого золота в сундуке уже не осталось. Почему?.. Да потому что недавно она купила себе второй керогаз, чтобы жарить котлеты сыну – тоже Невскому. На своей огромной (метра три на четыре) террасе. Сын должен был приехать к ней из города на Неве с минуты на минуту. (Нам было смешно: сын Невской живёт на Неве!.. Ха-ха-ха!..)
А кому-то из нас было наплевать и на её сундук, и на её золото. Они были детьми строителей коммунизма, настоящими пионерами. Они просто потешались, когда старуха ковыляла по двору к своему сараю. Ха-ха-ха!.. С огромным ключом от огромного амбарного замка!.. Ха-ха-ха!.. У неё на носу – бородавка!.. (Получается, бородавка у старухи Невской действительно была и, как у всякой ведьмы, именно на носу.)
О том, чтобы своровать что-нибудь у старухи Невской, мечтали многие из нас. Но сделать это удалось только мне.
Можно сказать, и тут мне повезло: наши сараи разделяла только перегородка из старых кривых досок. В перегородке имелось множество щелей. Через них были видны горы старых бутылок, этажерок, зонтов и прочего хлама, отслужившего свой век. (Насчёт тысячи бутылок мои спутники детства – Колька, Серёжка, Сашка и Олька – не ошибались.) А вот сундука с золотом или без него почему-то не было видно.
Не обнаружив сундука, я стал подговаривать ребят сделать к Невской подкоп. (А вдруг она свой сундук зарыла в землю?..) Согласился только Серёжка. Ведь копать надо было ночью. А кто отпустит Кольку и Сашку на улицу посреди ночи?.. (Ольку на улицу могли не отпустить иногда даже днём.)
В общем, план подкопа осуществлён так и не был. Я ограничился кражей всего одной бутылки с царскими орлами, которая удачно стояла в метре от перегородки.
Раскачав старую доску и немного отодвинув её нижний край в сторону, я просунул руку в «сокровищницу» старухи. Рука оказалась слишком короткой. Тогда я нашёл алюминиевую проволоку и сделал из неё крюк. Когда крюк вошёл в горлышко бутылки, я осторожно, буквально по миллиметру, стал подтягивать пыльную бутылку к небольшому проёму в перегородке.
Кража удалась. Помню глаза Кольки, когда я отмыл в бочке для полива огурцов свой трофей и потрогал двуглавого орла, выдавленного на стекле.
А что же другой герой не нашего времени – старик в офицерском кителе и брюках с кантом?.. У него мы ничего не воровали. Даже яблоки. Большие-большие, красные-красные... Во-первых, старика с офицерской выправкой мы, сорванцы начала шестидесятых, действительно побаивались. Во-вторых, жил он на своём втором этаже одиноко и обособленно. Даже сарая своего у него не было.
До сих пор для меня остаются загадкой эти большие красные яблоки. Возможно, в конце XIX века, когда он был ещё мальчиком, их имение (а речь идёт, смею думать, о самом настоящем дворянине – из не расстрелянных по каким-то причинам советской властью) радовало глаз своим ухоженным садом, в котором росли чудо-яблони. Что это был за сорт?.. Возможно, какой-то южный – из тех мест, где когда-то находилась усадьба дворян Буниных. У Ивана Алексеевича в рассказах часто встречаются и яблони, и яблоки. А вот старик в офицерском кителе просто попытался воссоздать хотя бы частичку былого усадебного великолепия. На зависть детям и внукам строителей коммунизма.
ШИФОНЬЕР
У отца была инвалидность. Третьей группы. А ещё – мечта: сделать своими руками шифоньер. Настоящий. Причём не для семьи, а на продажу.
Наверное, этим, как я теперь понимаю, он хотел доказать нам и всему миру, что его рано списали. Сначала – из водителей грузовика. Потом... «Потом» значилось в его трудовой книжке с печатями. Кем он только не был!.. Банщиком, вахтёром, закройщиком обуви... А в то лето он, помнится, вообще не работал. Из-за болезни. Или работал, но временно – от больницы до больницы.
Для начала отец на выкроенные из мизерной пенсии деньги купил струганные доски. Мама, работая медсестрой на полторы ставки, конечно, удивилась, но промолчала. Только примерила при отце на мою нескладную фигуру демисезонное пальто, из которого я вырос ещё прошлой осенью.
Отец, конечно, заметил, что мои руки торчат из рукавов этого пальто, однако тоже промолчал. Наверное, в его глазах тогда можно было прочесть: «Вот, Нина, на заработанные деньги и купим!».
Постояв между двумя молчаниями, я шмыгнул носом и убежал в коридор – смотреть на доски. Доски мне понравились. Причем нравились они мне тогда больше любого пальто. Даже румынского, о котором мечтала мама. Для меня. А ещё – для моей сестры Оли. Мечтать маме о румынском пальто для себя мешала зарплата медсестры противотуберкулёзного диспансера.
Вслед за гладкими сосновыми досками, на которых кое-где стали выступать капельки смолы, в коридоре появилась железная банка лака. На новую кисть денег отцу не хватило, и он замочил в керосине старую, которой прошлым летом красил в комнате пол.
Мама не стала ворчать и на этот раз. По крайней мере – при мне. Просто перестала разговаривать с отцом. Это длилось дня два-три. А я с отцом разговаривал и потому узнал: дело остаётся за малым – купить фанеру. Листа два. Для начала. А там видно будет.
Фанеру отец отправился покупать не один – взял в помощники меня. Едва ли я радовался роли подмастерья у начинающего (лет в сорок!) столяра-мебельщика. Просто было интересно, как мы эту фанеру повезём на нашем стареньком велосипеде. К тому же – женском. Новый мужской мы не могли себе позволить. Не было столько денег. А этот – отец присмотрел у какого-то своего товарища. В сарае. Вот и купил. Подозреваю – за бутылку водки.
Фанеру мы везли в согнутом виде. Она позволяла это делать.
А вот мама... Мама тащить фанеру в дом не позволила. Заперли эти дурацкие листы в сарае. Почему дурацкие?.. Да потому что везли их через весь город на дурацком велосипеде! Вдобавок – женском!.. Со старым-старым седлом. А навстречу шли люди и шарахались от нас с отцом и его фанерой. И Оля Вишнякова шла навстречу. И тоже, конечно, отшатнулась. А перед этим громко окликнула меня: «Женька!». Я покраснел и готов был провалиться сквозь землю, потому что любил Ольку. Больше жизни. Больше этих досок и этой фанеры, из которой отец собирался построить свою мечту.
– Вот... Отцу помогаю! – крикнул я Ольке, а потом неожиданно брякнул: – Дом строим. Надо стены обшивать.
То, что стены обшивают, – это я слышал где-то раньше. Краем уха. Но никогда не думал, что это может мне когда-нибудь пригодиться.
Отец курил папиросу. Он толкал велосипед и одновременно курил. А когда отец курил, он обычно думал. Мое враньё про наш новый дом пропустил мимо ушей.
Олька помахала мне рукой и пошла в свой дом, который её родители построили на улице Наты Бабушкиной. Наверное, ещё лет двадцать назад.
Мне моего дома никто не строил. Отец купил двухкомнатную квартиру в старом деревянном доме. Дом был двухэтажным. Мы жили на втором этаже. Удобств никаких. Даже водопровод заменяла обычная уличная колонка, стоявшая через дорогу. Про остальные блага цивилизации и говорить нечего. Вот я и не говорю. Оправдывало такое положение дел только то, что мы переехали в Кострому из села. Как говорится, нас здесь не ждали.
Без дела фанера пролежала недолго. Руки у отца стали чесаться уже на следующий день.
Он вынес доски во двор (двор был общим для всех пяти квартир). Соорудив там что-то вроде верстака, он распилил всё так, словно и впрямь был столяром. Потом с азартом краснодеревщика отец стал выдалбливать какие-то пазы, варить на костерке вонючий столярный клей... (Когда он успел его купить?..) Стучал молотком. Размечал разостланную на траве фанеру. Мешал тёте Оле Тотонкиной пройти в её сарай за картошкой. Картошка лежала в подвале и просилась в кипевший бульон.
И это ещё не всё... Тётя Оля Тотонкина пожаловалась моей маме. Конечно, на моего отца. Конечно, так, как она умела это делать, – чуть ли не прокурорским тоном.
Я думал, отец отступится от своей мечты, однако, несмотря на инвалидность, он оказался крепким орешком. Даже для тёти Оли. Вытерпел и её прокурорский тон, и чуть ли не слёзы моей мамы, которая, наверное, думала тогда: «Не зря, не зря тебя в больнице держат!.. Как есть, с головой неладно».
Я-то его по прошествии лет понимаю. У него было всего четыре класса за спиной. Остальные «классы» отняла война. Это тогда он научился, будучи ещё деревенским мальчишкой, работать на лесоповале. Может, там и берёт начало его мечта – перейти из лесорубов хотя бы в столяры?..
Когда шифоньер (а это был уже настоящий шифоньер, причём трехстворчатый) обрёл очертания, отец немного успокоился и стал колдовать над лаком. Он хотел сделать какой-нибудь рисунок, подчеркнуть фактуру дерева. Нет, мысли о карельской берёзе у него, наверное, в голову не приходили. Но нечто подобное он всё-таки изобразил, покрыв шифоньер лаком в два-три слоя. Шифоньер получился жёлтым с коричневыми разводами.
Я сразу понял, что такую «мечту» никто не купит. Даже в Костроме середины 60-х. Дверцы были хорошими. Сама работа была настолько качественной, что я даже стал гордиться отцом. Несмотря на его инвалидность. А вот в целом... В целом шифоньер казался таким старомодным, что даже пятый слой лака не смог бы спасти положения. Увы, отец этого не понимал.
Когда лак высох (а сох он дней пять, не меньше), отец попросил меня помочь довезти шифоньер до рынка на Сенной. Чем тогда торговали на этой площади, я уже не помню. Судя по нашему самодельному шкафу – чем попало.
Как мы с отцом взгромоздили эту махину на старенький велосипед, не помню. Как довезли шифоньер до рынка – тоже. Стёрлось из памяти. (Возможно, я боялся снова встретить по дороге красавицу Ольку Вишнякову и потому толкал шифоньер, прячась за него от людей, которые шли мне навстречу.)
На этот раз меня никто не окликнул. И я побежал домой – прочь от рынка, прочь от отца с его старым велосипедом и его самодельным шкафом, который даже в рыночном скопище людей выделялся своей необычностью.
Отец верил в успех своего предприятия. Верил, что денег, вырученных от продажи шифоньера, хватит не на одно пальто. Потому он с легкостью отпустил меня в тот летний день – догуливать каникулы.
Когда я вернулся с шаговского пруда с банкой, в которой крутились два плавунца и один водолюб, во дворе дома меня ждал... шифоньер.
Велосипед отца уже был спрятан в сарае. А шифоньер «пройти» туда не мог и потому стоял немым укором посреди травы.
Отца дома не было. О том, как он довёз шифоньер от Сенной площади до нашего дома на улице Ивана Сусанина, история умалчивает. Странно: в тот день не было дома и семейного скандала.
Мама смирилась с этой рукотворной мебелью, которую отец и двое мужиков из соседнего дома еле-еле заволокли по узкой деревянной лестнице к нам на второй этаж.
Отец стал курить по полторы пачки в день. Вместо одной. Внешне ничего не изменилось. Но это – внешне. Думаю, эта неудача в какой-то степени подломила волю отца, который отказался от затеи что-либо доказывать миру. Он стал всё чаще и чаще лежать в больнице. Ему выписали более сильные таблетки. Причём не только от головной боли, но теперь ещё и от хандры.
Пальто мне купили в складчину – на мамину зарплату и те деньги, что смогли выкроить из своих нищенских пенсий баба Аня и тётя Тоня. Пальто было отечественное. Из серого драпа. На два размера больше. Как говорится, на вырост. По-моему, я из него так и не сумел вырасти. Мой рост замер в шестнадцать лет на метре семидесяти восьми.
Когда мы переехали с улицы Ивана Сусанина в однокомнатную квартиру мамы, к тому времени уже разведённой с отцом, я ушёл в армию.
Отец старел. Писал мне в армию письма. Потом он продал одну комнату старику со старухой. Думал, те заменят ему семью. Не получилось. Вместо добрых соседей он нажил себе настоящих врагов.
Отец умер в 52 года. На руках у моей мамы, к которой за год до этого он пришёл именно умирать. Мама ухаживала за ним до самой смерти. Такое, говорят, случается. Правда, редко.
Примерно за неделю до смерти отец подозвал меня к себе и тихо, но отчетливо произнёс:
– Сходи ко мне домой. Возьми ключ от сарая. В комнате, на тумбочке лежит. Вот... Найди там, на стене, фуганок. Помнишь, доски для шифоньера им строгал?.. За-бе-ри!.. Пусть ему не достанется! А главное... главное...
Отец (рак желудка четвертой стадии) повернулся на бок. (Ему уже начали колоть промедол.)
– Что «главное»? – переспросил я.
– Главное – забери эту хрень, которой можно рамки багетные выстругивать. Не знаю, как называется. Тоже на стене висит. Всю жизнь тебя кормить будет!.. Говорят, в войну кто-то из Германии привёз... Трофей!.. Не хочу, чтобы трофей этот опять к фашистам вернулся. Он ведь, старик этот, хуже фашиста!.. Как-то чуть с лестницы не столкнул...
Отец закрыл глаза и, похоже, успокоился. А через несколько дней его не стало.
Забрал ли я тот фуганок и ту германскую «хрень»?.. Только перед иконой скажу. А здесь... Здесь – чернила кончаются. Вот.