Мирослав КРЛЕЖА. РЕКВИЕМ ПО КАРИНЕ. Отрывок из романа «Банкет в Блитве»

Никита БРАГИН. МИРОСЛАВ КРЛЕЖА И ЕГО РОМАН «БАНКЕТ В БЛИТВЕ».
Размышления переводчика https://denliteraturi.ru/article/9508
 

Мирослав КРЛЕЖА (1893-1982)

РЕКВИЕМ ПО КАРИНЕ

Отрывок из романа «Банкет в Блитве»

Перевод с сербохорватского Юрия Брагина и Никиты Брагина

 

Еще в пору отрочества Пороховский во снах Нильсена выступал как постоянный мотив необъяснимого подавления его личности, крайнего унижения его человеческого достоинства, причем его сознание постоянно бодрствовало, он понимал, что этот вид самоунижения является позором, смыть который может только смерть или самоубийство, а сейчас еще страшнее – его демон наведывается постоянно вместе с Кариной, и она в смертельной опасности.

Он прорвался через пелену темно-зеленой летней грозы, в блеске серебряных молний вынырнул из сплошного потока дождя весь промокший до костей, сбежал из разбойничьей берлоги, а на самом деле из парикмахерской, огромной комнаты на первом этаже цвета кровавого мяса, с железными подпорками, придерживающими стропила потолка этого просторного амбара; но это был не амбар, а салон парикмахерской, а хозяин – мрачная уголовная рожа, обросшая щетиной, у него язва двенадцатиперстной кишки, это Георгис, а всюду в его хлеве сплошная антисанитария, грязное мыло, грязные медные плошки и полотенца, все безнадежно серое, и здесь Нильсен должен побриться, потому что не смеет появиться перед Пороховским небритым, а как пойти на риск и подставить горло Георгису, который точит бритву и сгорает от нетерпенья поскорее его отделать хорошенько; вот почему он сбежал и, представ перед Пороховским небритым, бухнулся перед ним на колени, как последний подлиза. Он облизывает кровавое колено Командующего, точно собака на иконе святого Роха¹ в Нижнем Блитвинске, где он проводил каникулы у своего деда, старого арагонского пехотного капитана…

Пороховский в полотняных шортах развалился в кресле на террасе перед Нильсеном, внизу беспокойное синее море, похожее на темный кобальт, море кипит, волны грохочут глубоко внизу под террасой, удары волн оглушительны, как пушечная канонада, низкие облака треплет вихрь, с пронзительным свистом налетая со всех сторон, распарывая и срывая паруса, занавески и скатерти, звеня разбитым стеклом, причудливо вздымая облака желтой пыли на дорогах. Издалека доносится одинокий голос, пытающийся перекричать ветер, кто-то взывает о помощи с трухлявой погружающейся палубы, а мрачная стихия черного, как чернила, бушующего моря сопровождается песней дикого ветра, который хлещет все сильнее, бьет больнее, рычит громче, а волны становятся все круче под приглушенным блеском вечернего неба в разрывах облаков. По скалистому берегу разбросаны камни, как после извержения вулкана, все кругом напоминает разрушенную пушками или землетрясением новостройку: деревянные мачты, груды беспорядочно разбросанных обломков и правильных кубов из темно-красного мрамора, а на самом деле жирных голландских сыров в красной оболочке. Ржавая, ноздреватая, пустотелая масса разбитого известняка, деревянные брусья, сено, солома, ослиный и козий помет; картина полного разгрома, базарное, грязное подобие жуткой парикмахерской Георгиса с медными тазиками и окровавленными полотенцами, а среди этого разгрома полковник Пороховский в шортах, косматый, как обезьяна, и Нильсен – жалкое отрицание собственной личности, карикатура на гитариста, слугу, официанта, на беспозвоночного, слюна течет с языка, как у легавой, он облизывает хозяйское раненое колено. Незаметно, словно дрессированная побитая собака, поднял Нильсен глаза на Пороховского, а у того на коленях спит маленькая фарфоровая кукла Карины, которую она так ревниво оберегала в кресле на веранде, выходящей во двор, где под стеклянной крышей тучные голуби с надутыми зобами и окаймленными красным зрачками вели бесконечные беседы с дитятей Карины.

– Откуда это у тебя, это не твое! – вскочил Нильсен и грубо вырвал у Пороховского Каринину куклу, этот символ самой сокровенной тайны их отношений еще в начале сентиментального знакомства, а кукла окинула его стеклянным взглядом и, сомкнув свои усталые, печальные глаза, снова уснула, как мертвая. Ощутив холодное прикосновение фарфора, Нильсен, сильно размахнувшись, швырнул куклу. Фарфоровая игрушка Карины описала сверкающую параболу, как огненный выстрел картечью, и, вспыхнув бенгальским огнем, упала где-то там далеко за обрывами и отвесными скалами, а над всем горизонтом и морским простором, над водой и над скалами грянул жуткий взрыв, затмилось небо, все потонуло в глухом смертоносном гуле.

– Что трясешься, как баба, это ерунда, это моя пушка типа Армстронг-27, калибр 220 миллиметров, она прицельно бьет на дистанцию в тридцать два километра, – расхохотался Пороховский громким басом провинциального Мефистофеля.

В момент пробуждения, в полусне, в сумрачном рассвете, когда паркет потрескивает от ночной сырости и когда растрепанные перистые облака высоко на пастельно-голубом небесном стекле рвутся, как хлопок, когда совсем низко над хуннским горизонтом загораются первые темно-оранжевые факелы перед солнечной квадригой, которая вот-вот триумфально появится над бельведерским парком, Нильсен отгадывает мотивы своих снов, потому что все страшное некогда случалось в действительности, когда-то давно, уже в забытых пределах сознания.

Если в снах отражаются самые сокровенные состояния телесной и духовной интимности, то Нильсену во время его утренних размышлений о ночных приключениях с Пороховским и Кариной становилось ясно, что дела его обстоят не так уж хорошо. Страдая от бессонницы и в полусне бормоча всякую чепуху, он, в сущности, не занимался ничем, кроме совершенно бездарных исследований своих снов, и, пребывая в состоянии постоянной безысходности, не освобождался от этих дурацких напастей, а напротив, все больше предавался безволию и все глубже погружался в меланхолию.

Когда они вошли в Бялысток, например, и он во главе дивизии ехал на коне рядом с Пороховским, перед кафедральным собором их встретили in corpore² блитванские епископы с торжественным пением хора клириков, исполнявших Магнификат, как это обычно делается в таких волнующих случаях. Fecit potentiam in brachio suo, dispersit superbos. Deposuit potentes de sede et exaltavit humiles³.

– Было бы умнее спрятаться под личиной этих глупых и ничтожных клириков, чем как идиоты скитаться по этому нашему болоту; все-таки в конечном счете мы существуем только для того, чтобы эти беззаботные господа могли петь свой Магнификат, – шепнул Пороховский Нильсену на ухо, весело похлопав свою Пенелопу по потной шее, чтобы успокоить, потому что она начала нервничать, когда грянул высокочтимый хор и зазвонили колокола.

Это было в Бялыстоке семь-девять или больше лет назад, а прошлой ночью среди густого букового леса во главе эскадрона снова появился Пороховский на своей Пенелопе; лес стоял во всем великолепии поздней осени, на деревьях уже осталось мало красных листьев, все сделалось серым – и стволы, и ветви; но все-таки то здесь, то там пламенеет лоскутик медной ткани. Прибыл Пороховский в сопровождении своего конного эскорта в послеполуденном печальном свете серо-серебристого дня, когда солнце светит через густую шелковую вуаль, а паутина бабьего лета блестит над золотым девственным лесом. Нильсен встретился с Кариной как раз в тот момент, когда появился Пороховский со своими конниками. Карина пришла в белой шелковой накидке, немножко таинственная, словно беглая княгиня, все было именно так, вот только бы успеть заполучить коней, чтобы уйти от погони через лес, по которому во всех направлениях двигались огромные массы конников Пороховского. Вниз по склону раскинувшегося на холмах леса с одной стороны благочинно спускалась группа клириков в лиловых сутанах, в красных мантиях, а с другой – отряд солдат какого-то отборного военного корпуса, целый батальон спешенной легкой кавалерии в фиолетовых плащах и светло-красных штанах.

«Это уланы Пороховского, – подумал Нильсен, – они ищут Карину, они нас убьют, как мышей». Они спускаются по склону довольно большими группами, спускаются через буковый лес по следу беглецов, перепрыгивают, как козлы, через медные ворохи опавших листьев в оврагах, взбираются с другой стороны леса на гору, а Нильсен и Карина застыли в ужасе на краю пропасти под начисто оголенным, без единого листочка буком, а он, бедный, стоит, как скелет, под серыми облаками. Единственное убежище Нильсен и Карина нашли за необыкновенно высоким ветвистым стволом бука, и как удивителен этот бук, такой величественный, словно кафедральный собор, а на его ветвях пришпилены тысячи сардинок, засохших, полуистлевших, иные из них серебристо поблескивают, словно алюминиевые блесны, и просто чудо эти мертвые рыбки на ветках бука, необозрима эта стая серебряных рыбок, столь библейски сверхъестественных, что все небо потемнело от них (словно от облака саранчи, обрушивающегося как наказание Господне на посевы бедуина), а их становится все больше, одна черная стая следует за другой над медным буковым лесом, не очень высоко, а лишь настолько, чтобы не задеть верхушки деревьев. Рыбы перелетают через лес изумительно точно, ровно на волосок выше верхушек деревьев, рыбы повторяют очертания поверхности леса, все изгибы, подъемы и спуски волнистой местности. В стремительном, поистине птичьем полете рыбы устремились к голому, ободранному стволу нильсеновского фантастического бука, на ветках которого нанизаны стаи мертвых сардин, а этих сардин так много, и они все прибывают, кажется, что их кто-то сыплет сверху, кружит серебристая метель из рыб. Стая огромных, опасных, черных рыб в крутом падении обрушилась прямо на ствол бука над головой Карины, а потом все до единой (в одно мгновение, как стая скворцов) описали круг над верхушкой бука с пляшущими сардинками. Устрашающая рыбья стая облетела дерево с истлевшими рыбками и продолжила полет по касательной над головой Карины в направлении холма на другой стороне оврага. Почти достигнув лесистой гряды и оказавшись в тени серого леса, стая описала крутой и рискованный вираж, резко метнулась в противоположную сторону и полетела над горой. А вот теперь черное, аспидно-черное, жуткое в своих пластических очертаниях, стремительное скопище рыб взметнулось в серое небо, ввысь, единым рывком прямо вверх, вертикально и так смело, что показалось, будто это стрела устремляется к солнцу, пронзая угрюмую серую пелену.

Засмотрелся Нильсен на черную рыбью стаю в небесной вышине и понял – проклятые рыбы вернутся, потому что они питаются человеческими трупами, а Карина только кажется живой, и рыбы знают, что она мертва. Исчезли. Засохшие сардины все еще шуршат на ветру над его головой, как необорванные стручки фасоли, а уланы скрылись вдали, в темном лесу.

«Это легкая кавалерия Пороховского, это отряды Кериниса, и хорошо, что Карина исчезла, потому что они явились за ней, и хорошо, что Карина мертва, потому что теперь она вне игры, совершенно определенно и надежно экстерриториальна, для нее не существует больше никакой опасности, и никто ей, слава Богу, на этом свете ничего уже не может сделать».

Поздний вечер. Стоит Нильсен под буком, и ему неясно, какого черта уланы не начали бой? Если это уланы Пороховского, почему он не стрелял, надо было стрелять, надо было защищаться, ведь дело идет о жизни и смерти? Он хотел поднять винтовку, но не смог, она была тяжела, как многопудовая железная болванка. Не смог поднять винтовку, а стальные рыбки настоящим ливнем посыпались с бука. «Конечно, – подумал он резонно. – Пороховский ничего другого и не делает, кроме закупок селедки и трески, он печется о своей голове, он всегда был хорошим торговцем, его дед по матери продавал селедку и табак глупым блитванским мужикам и заработал на этом два четырехэтажных дома в Блитванене».

Пробуждение из неприятных, тревожных снов означало для Нильсена возвращение в мир блитванско-блатвийского безумия, в мир, который, как змеиный клубок, кишит отвратительными драматическими дилеммами – убьют его или не убьют? После долгой бессонницы его сны со времени бегства в Блатвию снова угрожающе пропитались ядом, и миры, в которых он спасался из этой, на первый взгляд, удобной и надежной бельведерской действительности, становились все диковиннее и мрачнее.

Прошлой ночью он приехал в один средиземноморский город с площадями, террасами, очутился на живописной сцене незнакомого города со множеством мраморных лестниц, в отеле перед фасадом романтической базилики; был серо-серебряный, уже поздний вечер, надвигался дождь, теплый, майский, благословенный, милый дождь. Автомобильные шины неслышно скользят по мокрому зеркалу асфальта, зажигаются люстры в витринах и кафе, а Нильсен приехал на концерт, он виолончелист, виртуоз, знаменитость, он сегодня выступит перед сливками общества этого сказочного города, и вот его багаж, чемоданы, виолончель уже внесли в комнаты на втором этаже, окна и двери на балкон открыты. Ласковый весенний вечер с лирическим шумом дождя на балконе, блеск старинной полированной мебели из красного дерева, и в тишине мягких ковров утонули шаги удалявшегося слуги, принесшего чай в изобильном серебре и фарфоре; и вот Нильсен остался в комнате один, и сейчас у него деликатная задача: открыть чемодан, извлечь из него Карину, ее мягкий разлагающийся труп, совсем истлевший, словно шкура раздавленной кошки, чтобы где-то спрятать. Он должен повесить труп Карины в шкаф, но там нет вешалок, хотя вешалка не выдержала бы тяжести Карины, тут, как в мясной лавке, нужен железный крюк для ее тяжелого мертвого тела, потому что Карина тяжела, как земляной могильный холм, она вся укутана в меха, мягкая и гибкая, как тогда в ту пьяную ночь в Ливорнии, когда он ее нес из фиакра в отель в мехах, как теплую кошку, а сейчас эту непомерно тяжелую мертвую плоть он волочет в огромный старомодный гостиничный шкаф, он чуть было не споткнулся и не стукнулся о громадную лакированную дверцу шкафа, но что самое загадочное, так это то, что мертвое женское тело на его руках дышит, стонет, плачет; свернувшаяся в клубок под мехом Карина шевелится, она жива.

[…]

В сложной ситуации, в которой оказался Нильсен и которая все еще продолжалась с одинаково постоянными неприятностями, однажды в воскресенье в первой половине дня внезапно появилась Карина, словно голос из могилы, и было это в воскресенье в первой половине дня, когда жизнь радостно бурлит, словно около человека, преследуемого фуриями, не происходит ничего, как ничего и не происходило, хотя, в сущности, уже произошло все, и все уже готово, сыграно; мы прибыли, мы здесь, и никому вокруг нас среди этой благодатной радости даже и не приходит на ум, что это уже конец, финал игры, занавес опустился, а воробей чирикает по-прежнему столь же наивно, словно не пришло письмо от Карины, ее страшное письмо, написанное в ту проклятую ночь, когда какой-то пьянчуга из похоронной фирмы прохрипел, что генеральша повесилась.

Все девушки цветут и благоухают, как цветущие персики весной, они в светлых и белых платьях, жизнерадостны и смеются, у всех мужчин брюки безукоризненны, тщательно отглажены раскаленным железом, все трамваи сверкают лаком, на террасах кафе граждане лакомятся мороженым, попивают малиновый сок и кофе, звонят колокола, поют граммофоны, фиакры снуют по улицам, словно развозят сватов, сытые кони, веселые кучера, пьяные пассажиры, бренчащие саблями господа блатвийские офицеры в парадных мундирах грызут крендельки, потягивают пиво в тени под тентами кафе, гремят трубы духового оркестра на улице, доносятся звуки рояля – воскресенье, первая половина дня, а на зеленой лужайке прыгают красные, блестящие мячи, пронзительно кричат дети и птицы, благоухает густой буковый и дубовый лес прославленного Baйдa-Xунненского парка с голубым горизонтом вдали, простирающимся вплоть до анкерсгаденской равнины на блитванской стороне.

Нильсен сидит в плетеном соломенном кресле в холодке, в тени, кругом ясный полдень с пчелами и шмелями, все торжественно – колокола, дети, мячи, жгучее солнце, звонят пятнадцать храмов посреди Вайда-Хуннена, великий, триумфальный Те Deum⁴ разносится во все стороны, дети с книгами в красных переплетах с золотыми обрезами, такие же, как и он сам, когда бежал по парку за мячом и восхищался фиакрами; бывают минуты, когда человек чувствует себя щенком, которого одинаково наивно и весело удивляет все – и скрип колес, и бег лошади, и полет птиц, и лунный свет, а ведь он и не подозревает, что судьба предопределена и что рано или поздно его укоротят на его собачью голову.

Сегодня утром в момент пробуждения укрывавший ноги Нильсена шотландский плед, как вестник зла и тревог, предстал перед ним в образе точно вычерченной в профиль головы Карины с ее высоким, интеллигентным, чуть рахитичным выпуклым лбом, с ее восковым, благородно изваянным носом, предстал в такой фантастически живой и великолепно стилизованной рельефной пластике, что он предугадал, более того, совершенно точно понял, что сегодня на него обрушится какая-то страшная беда.

«Покойники во сне приносят плохие вести», – говаривала его прабабушка, и вот утром появилась Карина с индийской шалью, плотно прикрывавшей ее заплетенные волосы. Она обычно приходила к нему, закутавшись в шаль, золотую индийскую шаль, чуть влажная от ночной росы, приходила в своей прозрачной, как легкое дыхание, индийской шали, так что он ощущал под пальцами шелковую волну ее душистых волос, которые под прикосновением указательного пальца казались тонкой скорлупой кокосового ореха; причудившийся сегодня утром в шотландском пледе образ Карины был предвестником ее письма, которое тогда, когда она предстала перед ним как привидение, судя по всему, уже пришло, только ему его еще не вручили – утреннюю почту обычно приносят с завтраком, а в то утро он позвонил сравнительно поздно.

Ранним утром в бельведерском подъезде неизвестный господин оставил для Нильсена письмо госпожи Элеоноры Якобсен, хорошей, можно сказать, близкой знакомой Карины Михельсон. Она была супругой блитванского хирурга Якобсена, с которым Нильсен поддерживал дружеские отношения как с человеком во всех отношениях любезным и прогрессивным, а когда связь с Кариной приняла интимный характер, обе пары проводили воскресный отдых вместе в полном согласии.

Наш дорогой Н., гласило письмо госпожи Элеоноры Альдоус Якобсен, мне выпала неблагодарная роль писать вам на скорую руку, воспользовавшись любезностью одного нашего приятеля, неожиданно отъезжающего в Вайда-Хуннен.

Я получила из рук Карининой Кристины ее прощальное послание, но до последней минуты не знала, как его вам передать, и вот делаю это сейчас, ибо считаю это своим долгом.

Я сожалею, что именно мне выпала столь незавидная миссия, и я прошу вас, дорогой Н., ни на минуту не сомневайтесь в нашей искренней преданности, которую мы питаем к вам с первого дня нашего знакомства.

Если эти мои несколько слов могут послужить вам утешением, то поверьте, что среди ваших друзей нет ни одного, кто бы не был склонен к кажущейся логике вашего сомнения, когда вы пали жертвой ловушки, так трагично лишившей жизни добрую душу, преданную своей любви как единственному светочу – in tenebris. Requiescat in pace⁵. Прилагаю письмо Карины. Ваша Э.А. Якобсен.
 

Письмо Карины Михельсон:

Единственная, дорогая Э., не знаю, переживет ли меня Н., ибо ветер разметал нас, но если ты когда-нибудь его встретишь, то скажи, что у меня не было другого способа доказать, что все его предположения необоснованны. Скажи ему, прошу тебя, и то, что даже сейчас, когда пишу это письмо, я не злопамятна, хотя и не понимаю, как такой ум, как у него, мог поддаться столь банальной интриге? Ты лучше всех знаешь, что он для меня значил, но вот и теперь, перед концом, молюсь мысленно, чтобы он остался жив, так как на большее уже невозможно надеяться. Благословляю всех, твоя Карина, прощай.

P.S. А вот что страшно: я слышала, как он дышит за этой проклятой дверью; я не посмела закричать, а ты не открыл мне, спасибо тебе за все, мой единственный.

Явилась ему Карина утром в пледе, и еще до своего письма распростерла перед ним целый веер деталей одной их встречи на колокольне блитваненского кафедрального собора, когда они промокли под легким весенним ливнем и спрятались на колокольне Святой Маргариты, королевы блитванской.

О, как было забавно наблюдать за людьми с высоты колокольни Святой Маргариты, с высоты пятидесяти метров, как они в глубокой пропасти передвигаются под весенним ливнем, словно маленькие волшебные зонтики в заведенной чудесной карусели, которая не может остановиться. Маленькие человечки, совсем крошечные, движутся внизу, скорее кружатся, как черепашки под своими маленькими панцирями-зонтиками, но ни один из них не оставляет следа на мокром зеркале. Автомобили скользят, как тараканы, мелькают человеческие ноги, сверху, в ортогональной перспективе, они кажутся смешными, немного гротескными отростками в зеркале асфальта, на фоне мокрой мостовой блестят зонтики, похожие на шляпки грибов или на водянистые зонтики морских анемонов. Удивительно. Карликовые гномики с длинными, как у пингвинов, ступнями, мелькающими под зонтиками, словно какие-то плоские клювики. Это забавляло, как выходки клоуна в цирке, а все глубоко внизу на улице перемещались тихо, бесшумно, как будто передвигались тряпичные куклы, точнее, чудесные букашки, и Нильсену казалось, что под ним внизу движутся фантастические игрушки под блестящими шелковыми колокольчиками, а Карине пришла на ум странная и зловещая мысль – вот бы им вдвоем броситься с этой высоты сейчас, сию же секунду, с высоты этого дождливого рандеву на колокольне Святой Маргариты, и тогда уже они непременно и никогда больше не вернутся на эту колокольню, они уйдут вместе, держась за руки, как настоящая супружеская пара, поклявшаяся быть верными до гроба!

---

¹Святой Рох из Монпелье (1295–1327) – католический святой, чудотворец, защитник от чумы, покровитель лекарей. Традиционно изображается вместе с собакой.
       ²В полном составе (лат.).
       ³Явил силу мышцы Своей; рассеял надменных помышлениями сердца их; низложил сильных с престолов, и вознес смиренных (лат.) (От Луки 1:51, 52).
       ⁴Te Deum [laudamus] – Тебя, Бога, [хвалим] (лат.). Древний христианский гимн, созданный еще в IV веке.
       ⁵Во тьме. Покойся с миром (лат.).