Андрей ПЕТРОВ. СЛОВЕСНАЯ ЖИВОПИСЬ НИКОЛАЯ ВАСИЛЬЕВА. О книгах рассказов «Я был в лесу дождем!» и «Тихий эпос года»

 

Андрей ПЕТРОВ

СЛОВЕСНАЯ ЖИВОПИСЬ НИКОЛАЯ ВАСИЛЬЕВА

О книгах рассказов «Я был в лесу дождем!» и «Тихий эпос года»

 

Книга Николая Васильева «Я был в лесу дождем!» (Москва, 2021) имеет два предисловия: одно безымянное «От редакции», другое – собственно «Предисловие» Владислава Попова. Оба – эмоциональные, личностные, душевные.

Редакционное начинается восторженным определением: «Николай Васильев – неисправимый романтик», в нем есть и восклицание: «Одним словом, душа поет от такого чтения!». Предисловие Владислава Попова тоже содержит восторги и восклицания: «Посмотрите, каким он видит снег!»; «А он, сотворец, стоит над древней Велью, смотрит на мир – "каждый кристаллик ему внятен!"»; «Вселенной нужен наблюдатель, чтоб она могла себя через него, наблюдателя, осознать!».

Действительно, в этой книге поводов для восторгов немало: неисправимый романтик Васильев смотрит на мир восторженно, замечает многое и это многое пропускает через свое неравнодушное сердце, он так делится своими открытиями, что невозможно ответить на его восторг как-то иначе, не восторгом, нельзя не порадоваться тонкости наблюдения, парадоксальности сравнения, неожиданности ассоциаций.

Не устаешь поражаться разнообразию метафор, тому, как сопоставляются, казалось бы, несопоставимые вещи. Вот «Вселенная полей», вся пронизанная космическими метафорами: «Млечный путь ромашек», «звездная соль белого клевера», «черные дыры коровьих лепешек», «синие туманности колокольчиков», «белые созвездия кашицы». А вот яркая театральность «Снежного ливня»: «Ветер то раздвигал жалюзи снегов, то захлопывал их, и мир то открывался светло и влажно, то погружался в мутный хаос, и тогда занавес не отпускающей тебя сцены рвался на мощно раскачивающихся ветвях деревьев». Завораживает «эпическое, сказочное, былинное» величие зимнего леса («Молитва зиме»). В «Баньке» с удивлением обнаруживаешь музыкальные мотивы: «симфоническую музыку деревенского сугрева», «тягучее, монотонное ариозо» печной колонки, «лирический тенор» кирпичного затвора.

А какие изумительные образы появляются на страницах книги: «Нелепый парикмахер – половодье, буйный и немного подшофе» («Слепой дождь»); «Звероватые облака, как черные дьяволы, несущиеся по небу» («Холодное»); «Серовато-желтыми ватками с юга плывут и плывут облачка. Нет в них еще пронзительной летней белизны, но и эти – легкие, уютные – как боженька в лапоточках по сердцу» («В лапоточках по сердцу»); «И весь день – улыбка Гагарина» («Ловушки лета»); «Июль – убаюкивающая колыбель вечности» («Укол вечности»).

Поражают взаимоотношения человека и птицы, о которых трепетно, проникновенно рассказывает Николай Васильев, не всякого человека, а того, чье сердце открыто для этого общения, именно к такому могут запросто заявиться в гости журавли: «Когда стемнело, в дверь постучали. Я открыл. На веранде стояло с десяток больших черных журавлей» («Черные журавли»). Такому человеку неудивителен и полет лошадей, ведь они «летучие существа»: «И вот в три часа ночи, оторвавшись от книги, я распахнул окно: – летят!» («Покрова...»); такому может явственно привидеться на берегу реки святое семейство («Святое семейство»). Внутри такого человека живет, не исчезает мальчишка: «Мальчишка визжит во мне от радости» («Малыш»).

Что такое рассказы Николая Васильева? По сути, лирические дневниковые записи (неслучайно некоторые так и названы датами: «27 января», «18 апреля», «28 мая»), эмоциональные отчеты велосипедных или лыжных прогулок. Это лирические пейзажи, которые каждый раз по-новому открываются неравнодушному, восторженному наблюдателю, однако не просто наблюдателю-натуралисту, но человеку книжному, начитанному, погруженному в искусство: музыку, живопись, оттого и ассоциации у него возникают соответствующие: «Вот и спроси себя, чего в тебе больше – отражений Левитана, Нестерова, Чайковского или в них – русских осенних просторов, совершенно ведь кротких сейчас, молитвенных, притихших?» («Дуализм»); «Нет, тут не блоковское "весна без конца и без краю" – тут левитановское что-то...» («Тут левитановское что-то...»); «– Сюда бы Клода Моне, – вздыхает мой друг» («Июнь»).

Чаще всего цитирует Васильев своего любимого Рубцова, вот и в название книги вынесена рубцовская строка. А еще васильевские пейзажи явно обладают лечебным свойством, да и сам писатель восклицает: «Вот она – терапия!» («Сегодня теплый день»). Так оно и есть.

В 2023 году в Вельске вышла небольшая книжка пейзажей Николая Васильева «Тихий эпос года», именно пейзажей, поскольку ее автор – удивительный словесный живописец, из-под чьего пера выходят замечательные картины неброской северной природы в разные времена года.

Открывается книга весенней зарисовкой «Теплый ветер дня», первая фраза которой представляет собой великолепную метафору: «Кулики звонко целуют теплый ветер». А вот и сам ветер – главный герой этой миниатюры: «И всему виновник – тёплый ветер дня. С утра он растрепал и растормошил всё живое. Набирал в свои меха солнечного света и дул не переставая».

Много внимания в пейзажах уделяется пернатым певцам, чье пение тоже представляется не иначе, как ветром: «Весенний ветер птичьего пения…» – такой начальной фразой заявлена тема миниатюры «Всё на своих местах», в которой и «урчание кулика», и «посвист скворцов», и «тихая фуга, робкое покашливание» дроздов. Образ «ветра птичьего» появится и в миниатюре «Радостное нашествие»: «Когда это ветер птичий так крепнет, что заполняет всё собой? Не уследишь… Не подсмотришь… Очнулся – а он шумит во все паруса зобиков и клювиков».

Со страниц книги реально можно услышать крик кроншнепа: «Резкий выстрел последнего слога!» («Кроншнеп»); «симфонический оркестр свиристелей» («Безвременье»); «хлесткие крики дроздов» («Мальё»); призывное цоканье дятла, пыхтение голубей, которые «заперекатывали музыкальные шарики» («День живет в тебе…»); «воробьиную какофонию» («Капля мартовского дня»); «глубокое остинато» кукушки («Остинато»); а еще «хоровое бассо-профундо шмелей» («Бассо-профундо»).

У автора неизменно рождаются неожиданные сравнения и метафоры, которыми он щедро делится с читателями: глухари «несуразные – похожи на летящих по воздуху черепах» («День живет в тебе…»); солнце – «продирающийся ко всему живому молодой великан» («К весне»); «Снег с крыш новомодных плюхнулся мордой в мостки. Пришлось поднимать и выводить в сугробы» («Мягкая геометрия оттепели»); «расползшаяся, как медуза, старая-престарая ива» – «Волшебный, колдовской спрут!» («Легкая песня дня»); «Водяной скоморох-комар на влажной глинке у самой воды встал во весь рост, размахнул крылышками и стал плясать, тыкаясь попкой в сырое» («Скоморох»); «К вечеру улочки становятся похожи на шерстяные бабушкины носки, и в них воцаряется мягкая, недокучная тишина» («Снежная перхоть»); «С церковного угора борщевик предстал спящей китайской армией, той самой, многотысячной Терракотовой армией императора Цинь Шихуанди» («К весне»); «Как огромная елочная игрушка, день висит в безвременье, покачивается яркими боками, полнится голосами, звоном и шумом, отдает смертью времени. Никакой другой день не воспринимается так сферически, как 1 января» («Послепраздничное»); «Метель, озорная баба, дует во всю силу по улочками проулкам, гонит синеватые косынки и платки, сорванные с крыш домов, сугробов. Столько в ней веселья и живой силы, что и тебе весело. Кажется, видишь ее, с кулачками бойкими, снежными, с юрким, подвижным туловищем. Мелется на воздусях с вывертами. Сама себя догнать не может!» («Озорная баба»).

Органично себя чувствуют в лирических пейзажах обладающие безграничным выразительным потенциалом безличные предложения с их неопределенностью, стихийностью, бессубъектностью: «Вязко глазу, фиолетово, неловко даже» («Фиолетовое»); «Снежно было от звезд в небе!» («Сад звезд»); «В аллее меланхолично, несуетно. От свежего морозного воздуха обморочно внутри, как будто порой дыхание сердца пресекается» («Капля мартовского дня»); «Тихо, дрёмно всю зиму» («За полчаса до февраля»); «А сегодня сморозило. Идет снег. Сухо в воздухе, чисто дыханию. И сердцу – тоже вольно» («Хочется снега»); «Рассыпались по водной глади утки с утятами. Зашумело, захлопало, заискрилось» («Скоморох»).

Метафоричны заглавия ряда миниатюр: «Капля мартовского дня», «Счастье облаков», «Мягкая геометрия оттепели», «Вселенская геометрия». Конечно же, метафорично и название всей книги, вот как оно проявляется-расшифровывается в тексте: «На закате лес холоден и розов. Потом – заснеженные вершины елей белеют в черном небе, а в прогалинах лап селится грубая твердь звезд. Меня оторопь берет от могучих заснеженных исполинов в космосе мороза, звезд и темноты. Тихий и величественный эпос, недоступный моему разумению. Смотришь – и дышать перестаёшь» («Тихий эпос»). Такое благоговение перед величием и красотой природы пронизывают все пейзажи, составляющие эту книгу.

Образы природы нередко вызывают у автора литературные или музыкальные ассоциации: «И хочется доброго, густого снега на бывшую оттепель. Выйти на улицу и стоять чеховской лошадью под добротой этой и лаской» («Хочется снега»); «…благодарны кроншнепу за секунды волшебного возвращения в пору «коня с розовой гривой» («Кроншнеп»); «И во мне звучало рубцовское…» («Метаморфозы»); «Что там “стаи легких времирей” Хлебникова!..» («Радостное нашествие»); «”В небесах торжественно и чудно!” Нужно найти в себе только смелость и стряхнуть лень, чтобы хоть раз в жизни увидеть явление звездного неба» («Вселенская геометрия»); Снегири – «как масленицы Кустодиева, как музыка “Щелкунчика”, как стихи Сурикова и Никитина о зиме… Красные шары русского Рождества на белейшем снегу!» <…> «”В этой деревне огни не погашены!” Тепло на душе от них» («Тихий эпос»).

И пробуждается сущностное, глубинное, национальное: «Тихое, хорошее рождается и крепнет в мире и в тебе» («Безвременье»); «Кажется, тут-то и есть нечто бесконечно наше, бесконечно русское, что дало нам великую поэзию, музыку, литературу…» («Люблю…»).