Александр МАЛИКОВ 
Александр МАЛИКОВ
СТАРИК И ГОРЕ
Рассказы
ПЛАН КОЛУМБА
Алексею Барышеву
В дорогом автомобиле с моментально узнаваемой рекламой – синим в залитых красным прямоугольниках по матово-белым бокам кузова («Банк «Континентальный» – фиксированный процент по кредиту и никаких скрытых переплат под звездочкой!») перед перекрестком беседуют бывшие однокурсники финансово-кредитного, а теперь коллеги. За рулем высокий брюнет с безукоризненным пробором. Он чрезвычайно росл, кузов автомобиля высоко сидит на подвеске, салон вместителен и габаритен, но для рослого человека все-таки недостаточно просторно, и приходится беречь голову. Другой собеседник, наоборот, мелковат, неопределенной национальности, скорее всего – гордость одного из северных народов. Почему гордость? Потому что не в торбасах или онучах, не в шапке из нерпы или рыбьей кожи, а как раз-таки одет в дорогое цивильное платье, аккуратно повязан безупречно подобранный галстук, и обут он, судя по всему, в не менее дорогие ботинки. А о чем говорят молодые да успешные в ожидании зеленого, известно. О сакральном. О каком сакральном? Да о том – что же эдакое сверхъестественное вытворяет мать наша природа с нынешними девчонками. Ведь ноги их теперь берут начало даже и не от подвздошной кости, а от плеч и тянутся вниз долго-долго. А линии их тел столь удачно вычерчены по современным лекалам, что, идя сзади и непроизвольно роняя слюну, от внезапно поднявшегося давления мужики вдруг бездыханно падают прямо на асфальт. Хоть складывай в штабели, постыдно обмякшие оболочки тел.
– …Собственно, из-за этих волнений и смятения в душе за руль автомобиля почти не сажусь, – делится переживаниями высокий, Сергей. – Как упрешься в перекресток, пока горит красный, как ступят они на «зебру», одна другой красивше, в организме тотчас стартуют необъяснимые процессы: психика враздрай, подбородок от вожделения начинает бить чечетку, в глазах пелена, причем они самочинно начинают глядеть в разные стороны, а в углах губ выступает пена. Ну, и прикинуты – сам видишь – как! Будто мы не в нашем Мухосранске находимся, из космоса по щиколотки безнадежно запыленном, а на Елисейских Полях. И вся коварная их суть, и красота – всё богатство – исключительно напоказ. Провокаторши! Бывает, засмотришься и очнешься, лишь когда заморгает желтый – перед тем как загореться красному по новой, а водилы подпирающих сзади телег исходят ненавистью, лица перекошены злобой, брызжут ядом, изрыгают пламень. Иной психопат бросит свое авто, подскочит и принимается сатанински колотить башкой в боковое стекло. А что я?! Я не виноват! Это все они! – Сергей кивнул на проплывающих перед капотом авто девчонок. – И знаешь, Борис, эти звезды, приводящие меня в тяжелый ступор, доводят до такого состояния, что начинаю думать, мол, неправильно и рановато женился. И порой ловлю себя на том, что неловко идти по улице рядом с моей, в общем, миленькой в ранней молодости – ты, помнится, это отмечал, – супружницей. Хорошо тебе – не женатому.
– А посмотри, Серег, – какие в офисах красавишны! – вступил со своим глубоким умозаключением Борис. – Что ни новая сотрудница в нашем банке, то модель. Откуда они берутся?! Некоторые вон утверждают – экологическая составляющая порушена, или там радиационный фон неблагополучный. Если это так, то я обеими руками за такой неправильный радиационный фон. Да что там далеко ходить, загляни хоть к нам в банк… О! – воскликнул Борис, мгновенно переключив внимание и всплеснув руками. – Вот сплошь такие стервозные фифочки, как эти! – забыв про этикет, Борис ткнул кривым пальцем аборигена, на генном уровне заточенном под установку капканов, в лобовое стекло, тогда как обе девчонки, на мигающий желтый ступившие на «зебру», оценивающе и любопытствуя всматриваются в лица за слегка тонированным стеклом, презирая правила дорожного движения, как последнего отчаявшегося и опустившегося до шныряния по контейнерам с бытовыми отходами лузера, шагают к середине дороги. – Бьюсь об заклад – наши будущие практикантки, – уверенно заключил Борис. – Во всяком случае, вон та оглобелька, что шагает впереди своей подруги и, как мне видится, добровольной служанки, гордо подняв головенку. Сейчас, Серег, придешь в офис, а она перед дверью демонстративно поправляет якобы спустившиеся колготы. И позу примет такую… – «Готова-де на всё, мой забавный шалунишка, только насыпь мне в шапку счастья полной мерой!». Специально пройдусь с тобой до директорского кабинета.
– Не сгущай краски, Борис. Ты стал безнадежным циником, и я почти готов поверить своей, что с такими настроениями ты никогда не женишься, и тем более мне не посчастливится принести букет твоей законной супруге в роддом.
– Посмотрим, кто прав…
– Посмотрим.
Сергею отчего-то очень не хотелось, чтобы и в этот раз его друг, товарищ по комнате в студенческой общаге, оказался прав. Так повелось еще со студенческой поры – неизменно и во всех мелочах. Настолько неизменно, что у Сергея на этой почве начал развиваться комплекс неполноценности. Хорошо, хоть в главном он оказался круче, его карьера пошла шибче, чем у друга. Но это единственно благодаря знакомствам отца, не последнего человека в регионе. А так бы впору удавиться, поскольку все происходило по известному раскладу: пункт первый – Боряха во всем и всегда прав; пункт второй – если Боряха вдруг оказался не прав, смотри пункт первый. Друг и при выборе жены вмешался настолько, что сумел легко сломать вполне сложившиеся отношения. Ведь уже и кольца собирались брать. Причем, по мнению того еще узурпатора и диктатора-отца, правильно отсоветовал. Поскольку-де Борис настоящий друг и не безразличен к судьбе Сергея.
Впрочем, в целом папаша их с Борисом дружбу находил странной. И жена порой демонстративно пожимала плечами, когда дома на кухне вдруг заводили разговор об общих знакомых и о Борисе, в частности. А уж у неё чуйка будь здоров: мимо Дашкиного внимания ничто не пройдет. Поэтому-то с нешуточным трепетом Сергей идет по паркету коридора к своему кабинету. Поворот. Еще один поворот. Еще один. Ба! Насколько же прав этот корякский кривоногий недомерок!
«…Оглобелька»… – метр восемьдесят пять... Смоляная грива по плечам, прядь под седину на глазах… нулевые очочки с круглыми желтыми стеклами на гиперболическом, узнаваемом любым просвещенным жителем зеленой планеты носу от Анны Андреевны Ахматовой... Не самый простенький по крою, а на самом деле – дешевый костюмчик из серого твида с едва различимой синей клеткой… – как бы говорит: oh, gentlemans, я могу показаться вам простушкой, но это только видимость; на самом деле перед вами деловая, знающая себе (и тебе, мил человек) цену, почти сформировавшаяся дама, готовая обсуждать любые вопросы, но при всем при том буду держать вас на дистанции, пока не пойму, что вы человек достойный безо всякой уценки, достойный и щедрый…
Самодостаточная «Оглобелька» установила правую ногу на обтянутый свиной кожей стул у двери в кабинет Сергея, и всецело занята приведением себя в порядок, тогда как весь остальной мир в эту минуту от неё отступил на пару шагов, поскольку любуется. Действо происходит ровно напротив стола помощницы, в свою очередь, так же нерядовой фифы, но сейчас очевидно проигрывающей и оттого заметно нервничающей. Ожидающая прихода хозяина кабинета увлечена своим занятием не на шутку, во всяком случае, в секретарше не видит конкурентки в упор и призывы к порядку игнорирует. Да, «Юная Ахматова» установила другую точеную ноженьку на дорогой стул из эксклюзивной серии, сработанный умельцами из мастерской в пригороде, к которым очередь на год вперед, и поправляет, где требуется, тогда как вторая дива, подруга, тоже ничего себе, держит в руке обе сумки, доставая косметичку для «Ахматовой». Однако припудрить носик не суждено.
– Ко мне? По какому вопросу? На практику?! – Сергей в смятении бросил взгляд на Бориса, но тот простодушно потупил взор: мол, чего ты, дружбан, я ведь тебе говорил, – и чертит носком, действительно, дорогого ботинка по ковру в приемной.
У Сергея, пока он остужал и затем пил принесенный кофе, пока говорил с девчонками за жизнь, пока обсуждал с ними план работы, пока принюхивался к запахам, источаемым молодыми упругими телами соблазнительных посетительниц, сам собой созрел проект. Он даже стал прикидывать – как бы связаться с другом детства, ныне фармацевтом, и попросить у того безболезненно уводящего в мир иной средства. Но вовремя вспомнил, что мимо чуйки супружницы и тля не пролетит, чтобы не быть зарегистрированной её радарами, и оттого, практичный и разумный, он счел идею ублюдочной и бесполезной – словом, не готовой к реализации. Да и Боряха тотчас среагировал, будто считал мысли босса:
– Не надо, Серег. Яд – позапрошлый век. И потом, знаешь ведь Дашкину чуйку: гляди, как бы тот порошок для радикальных решений не оказался в твоем бокале. Нет, ядом её не взять. – На спокойные сентенции Бориса девчонки в тревоге переглянулись.
– Да! – хлопнул себя по ляжкам Сергей, вставая из эксклюзивного кресла, обитого желтой кожей, – из другой, совсем уж малой серии. – Хорошо познакомились. Как вам кофеек? Молодцы, девчонки. Рад за ваших родителей, вырастили славных чад. Словом, нам подходите. Так как, говорите, вас зовут? А, да, забыл – Елена Александровна! – обратился хозяин кабинета к высокой. – Вот и славненько. Если все сложится удачно, милости просим. А заниматься вами, то есть курировать дипломный проект, будет вот он, – Сергей сложил ладонь лодочкой и легонько ткнул друга в бок. – Зовут его Борис Борисович. Моя правая рука. Прошу любить. И жаловать по возможности. Какая тема дипломной, говорите?
– …Тема диплома «План Колумба», – неожиданно встрял «гордость Севера».
– Почему «План Ко…» – подняла глаза на босса Елена Александровна, она же Ахматова, она же Оглобелька.
– Да! Борис, почему опять у тебя чертов «План Колумба»? – босс глянул сверху вниз на подчиненного, должно имея в виду, что Борис во многих случаях ведет себя непредсказуемо и тем нервирует его, хозяина: мол, вечно у тебя всё не слава Богу…
– Я все объясню, – нарочито демонстрируя кротость, подчеркивая лояльность и выказывая безусловную подчиненность, Борис опустил глаза, и его обычно невозмутимая смуглая физиономия, как могло показаться, чуточку порозовела. Но это вряд ли. На то он и «гордость Севера». Словом, знает себе цену. Вон, сколь лукав взгляд исподлобья.
– …Я хочу, чтобы вы подготовили, рассчитали и предложили схемы кредитования первой экспедиции Христофора Колумба, – объяснил куратор девчонкам уже в своем кабинете, гораздо более скромном, чем у босса. – Что за мужик? Как вам сказать… – озадаченно почесал левой рукой за правым ухом Борис Борисович. – А вот и узнайте для начала. Нелишне будет. А затем мне на стол пакет предложений от банка «Континентальный» господину Колумбу, – несколько раз прихлопнул ладонью по столешнице показавшийся девчонкам странным куратор, будто стремился накрыть сюрреалистическую муху, но та никак не давалась.
И практиканткам стало окончательно ясно, что руководитель дипломного проекта им попался лютый. Настроение рухнуло, будто в преисподнюю, лишь пыльное облако поднялось вверх, и дышать стало тяжело. Наглотавшись пыли, в копоти и паутине шли по тротуару от банка, стали переходить улицу в неположенном месте, и их освистал полицейский. Пригласил, хмырь в машину и принялся обрабатывать на предмет расчета натурой. Настроение и так хуже некуда, и Елена Александровна отшила охальника сразу: мол, штрафуй, зануда, но тела моего ядреного ни сантиметра не получишь. Тотчас взгрустнув, мент отпустил подруг без санкций. Чертовски хотелось скорее узнать, что за чудак на букву «эм» этот странный господин Колумб, поскольку в словах двукратного Бориса подвох вполне угадывался: чай, не дуры, и всякого жлобья за четыре года учебы навидались с лишком. Колумб? Небось, погоняло какого-нибудь мафиозо из местечковых. С вечно грязными волосатыми руками, изъеденными грибком ногтями, садистскими наклонностями и вообще сексуального маньяка. А этот… не к ночи будь сказано, Борис Борисович – неоплатный должник того мафиозо и подносчик молодых девчоночьих тел на растерзание.
Пока домой, пока интернет, пока нашли…
– Смотри, Лен, мужик-то не современный, не буржуй, а так себе лузерок то ли португальский, то ли испанский, то ли итальянский – с ходу и не понять, – чуточку успокоила Елену подруга.
– Уф, уже легче. Значит, подвох и не совсем подвох, а лишь причуда чукчонка. – Именно «Чукчонком» разом окрестили девчонки двукратного Бориса. И стало еще на толику легче. Перевели дух. Допили матушкин «Мартини» из бара. Но поняли, что волнение покинуть их души не спешило.
– Видишь же – он итальянец. Но не Аль-Капоне… – свою остаточную нервозность подруга перепасовала Елене. – Говорила я тебе: давай попросим направление в «Сбербанк», а ты что?! – В «Континентальном» де молодой босс, может, удастся развести на стоящее, хоть на поездку в Таиланд. Таиланд-Шмаиланд… – передразнила подруга Елену Александровну.
Но читать – кто таков этот прикольный: то ли португалец, то ли испанец – было не в жилу – много текста, и подруги решили пойти успокоиться в бар. В баре опять приставал прибабахнутый Леха со строительного. Тот еще герой-любовник: деревня Хацапетовка – два двора, три козла, бык посередине, за ним поваленный забор. Да хоть бы на рожу был приличный. А то по физиономии рассыпаны хотюнчики, руки в мозолях и ссадинах болтаются на уровне колен, будто у павиана, – одно слово: тракторист, сын тракториста, внук тракториста, правнук коновода. Нет, развеяться не удалось. Ночью не спалось, в голову лезли дурацкие мысли. До утра не сомкнула глаз, мысли те вымотали напрочь.
– Слышь, может дать ему? – откровенно не выспавшаяся и сердитая на жизнь Елена Александровна терзала вопросами подругу, когда шли по тротуару в сторону «Континентального».
– В смысле что, Лен, дать?
– Ну, что-что. Ежу понятно – что.
– А-а, – кое-как сообразила подруга.
– А-а-а, – скривив рот, передразнила подругу Елена Александровна, напомнив, как та передразнила её накануне. Подруга малость обиделась, поскольку и у неё настроение не очень, тоже ведь, почитай, не спала: мучиться четыре с половиной года, грызть гранит науки зубками (словно из лучшего британского фарфора), беречь их из последних сил, стараясь грызть где мягче, отбиваться от приставучих преподов-перестарков, безмозговых однокурсников и прочих окаянных, и вот так влететь перед самым финишем. Это в сто раз хуже аборта!
– А и дай, чего просит. Ты у нас, Ленка, супермодель, вся такая из себя на виду, тебе, как взводному лейтенантику, первой и подниматься из окопа в атаку, – ничуть не пожалела Елену Александровну товарка. – Не хватит злодею одной несчастной души, – так и быть, я подключусь.
– А с чего ты взяла, – вскинулась «Ахматова», – будто ему от меня что-то надо?!
– Да уж видела, как горели его глазки. Нет, я не про длинного, а про Чукчонка. Длинный походу женат – не просто же так обручальное кольцо все время ладонью прикрывал. А этот… да кто за такого… чукчонка пойдет! – в сердцах бросила подруга.
– Да уж. Позорный абориген, ничего не скажешь. С таким по городу прогуляться – засмеют и заплюют напрочь. А Леха и булыжник в спину метнет, – согласилась Елена Александровна. Тем временем подруга отлучилась к киоску, что рядом с «Континентальным», полистать новый «глянец». Елена в задумчивости стояла неподалеку и нервно теребила угол шарфика. Как черт из табакерки, подвалил некий коротконогий живчик в кепке и с ходу стал приставать. Да как! Елена тотчас пожалела, что ответила на приветствие.
– Вы в «Континентальном» работаете, манон? – живчик отчего-то решил, что «манон» выглядит комплементарно, и несколько раз, обращаясь, повторял слово, пока Елене не надоело.
– Слышь, мужик, я те не манона никакая! Да, работаю в этом банке, – чуток приврала Елена Александровна, кивая в сторону здания, окрашенного в дурацкий розовый. – Говори, че за болячка у тя, и проваливай. Только помни: по пятницам я не подаю, – Елена Александровна оценивающе оглядела приставуна и готова была уже плюнуть нахалу под ноги, но её остановил запев.
– У меня есть друг, которого зовут Христофор Колумб.
– Знакомое имечко, – сосредоточившись, Елена принялась гонять масло в голове, поскольку о чем-то названное имя ей и в самом деле говорило. – Он не в «Сбербанке» работает? Не капиталист? Нет? – подняла девушка голову и еще раз оценивающе осмотрела живчика. – Но все равно, слышала. Может, в кабаке, в «Прадике» встретились когда. Много разного народа в колхозе. Ну и что, требуется помощь? – А потом её, будто бы ударили по голове. – А-а-а, – вдруг вспомнила она и воскликнула: – Как же, знакомы с этим чертовым Колумбом. Вчера Борис нам с подругой этим Христофором мозги вынес! Ну и какого ему лешего?
– Ниче такого, – зачастил мужик в кепке. – Просто собирается снарядить пять кораблей и отправиться на поиск кратчайшего пути в Индию.
– А самолетом не проще было б? Вечно вы, мужики, все усложняете.
– В том и фокус, что надо морем. Индия, Индо-Китай. Может, даже Япония…
– Япония? У меня подруга удачно вышла за японца. Третий человек в компании. Ни хрена, дуреха потогонная, по дому не делает. Не считая разика, когда муженек с работы вернется. Все – немая домработница. Идеальный вариант!
– Вы не читали стихов Леонида Завальнюка? – продолжал живчик. – А зря. У него про эту ситуацию есть…
– Я же говорю: в рай дура попала!
– Так вот, – вернул Елену к теме мужик. – Экспедиция дорогая. Нужны деньги. Большой кредит. Словом, идет человек морем.
– Тут, слышь, требуется подтвержденное документами хорошее финансовое состояние. Чтоб была какая-то недвижимость для предоставления её в залог. Тогда можно будет взять кредит. А так…
– У дружбана всей недвижимости – авантюризм и опыт мореплавания.
– Поэтому никакого кредита и не получит. Да! – рубанула воздух рукой в перчатке Елена Александровна. – Насчет кредита пусть забудет.
– В вашем «Континентальном» запросто кредит не возьмешь, – погрустнел мужик. – Жмоты. Недавно обращался. Всё равно мужику судьба нарисовала – взять кредит именно у вас. Мы с ним ходили к экстрасенсам, там одна в черной шали таким образом карты выбросила на красное сукно, что выходит «Континентальный». Словом, которые, говорите, нужны документы?
– Смотря какой кредит берешь.
– Ему надо корабли снарядить. На жалование матросам надо, они у него сплошь маргинального типа да уголовники, попробуй не заплати. Опять же паруса новые… – принялся загибать пальцы мужик в кепке. – По нынешним временам миллиона четыре долларов.
– Это вообще сложно. Очень сложно. Во-первых, залог нужен, поручители и все документы о его финансовом состоянии.
– Ясно. Мы все кредит брали – это банально. А какой-то обход есть?
– Нет.
– Все равно по знакомству или иным способом, – например, за взятку – за откат процент сбросить, а?
– Нет, у нас ко всем относятся одинаково, – Елена Александровна решила: врать так уж уверенно и до конца.
– А, скажем, за счет личного обаяния…
– Ну, если у него такое же обоняние, как у тебя, то шансов – ноль, – предприняла попытку слегка пошутить Елена Александровна.
– …Познакомиться с какой-нибудь девушкой…
– Нет, мил человек, это банк. Это предприятие и не зависит от симпатий-антипатий.
– Что же делать? Ему позарез надо взять кредит. И именно в «Континентальном».
– Пусть пробует, а там – куда кривая вывезет, – разговор стал напрягать Елену Александровну, и, слегка нервничая, поскольку приходится выдавать себя черт знает за кого, она поглядывает на замешкавшуюся у киоска подругу.
– А если, скажем, сыграть на эмоциях: мол, коли не дадите крупный кредит – я у конкурентов возьму, – напирает мужик на функционера «Континентального».
– Коли… говорите, – сосредоточилась еще больше «Ахматова» и принялась нервно поправлять прическу. – В каком смысле? У нас есть кредитный комитет. Правление банка. Они все это рассматривают. А не то, что как бы одно лишь мое мнение: захотел – дал, не захотел – не дал. Это только в отношениях полов все просто, – зачем-то примешала купоросу в разговор на воде Елена Александровна. – И то, говорят, не просто.
– Может, есть банки небольшие, как мой портфель, – обратил внимание Елены на свой до смерти истертый портфель приставучий мужичонка, – где вся эта схема хоть сколько-то проще, а? – не в шутку разволновался мужик, и стало очевидно – Елена Александровна – его последняя надежда. Он даже кепку в руке скомкал так, что костяшки пальцев от напряжения побелели.
– Нет, у нас всё серьезно.
– Ну, как тогда?! – теряет терпение мужик. – Как Христофору собрать пять миллионов долларов в наших условиях?! – в отчаянье заламывает руки чрезмерно озабоченный проблемой друга. От накатившего даже присел в позу плода и обхватил руками живот, будто бы его стошнило. Но и этот жест на Елену Александровну впечатления не произвел.
– Нет. Никак, наверно. Может, в другой банк, – не посочувствовала «Ахматова».
– Я знаю. Еще сестру не пытал. – Поднявшись, собеседник принял прежний вид и продолжил. – Она в соседнем городе работает. Такие, знаете, банки – второго, третьего плана. Хотя и в отделении «Сбербанка» работала. Там ей не понравилось – зарплата маленькая. Значит… – нервно зачесался нечаянный собеседник, будто его доконали блохи, – сестренку я еще расспрошу. Вот. Ну, а как-то на личных отношениях – а, Лен?
– Нет. У нас никакие личные отношения не действуют.
– Совсем-совсем?! – незнакомец оживился, и в его глазах появился некий другой интерес – не меркантильный. – А вы узнайте! Если, например, Колумб через кого-то взял бы кредит, скажем, через предпринимателя Синькова…
– Для чего это? – не в шутку разволновалась Елена Александровна. – Может, вы себе хотите взять кредит?
– Нет, мне не надо. Я и так ими перегружен – сутками звонят – для окаянных ни ночи не существует, ни дня. Я вот и друга отговариваю: пусть Америку открывает кто-то другой. Живи спокойно, Христофорушка, умри тихо, и никто о тебе не вспомнит ни завтра, ни через пятьсот лет, сгниешь в гробу не клятый, не мятый.
– Все проверяется. Естественно… – крепко задумавшись, Елена Александровна наморщила лоб, будто сама мать троих взрослых окаянных детей, – знаете, сейчас вся информация по всем банкам проверяется. Поэтому, если ты хочешь взять в одном банке – тебя проверят везде полностью. Всю твою кредитную историю. Абсолютное твое это самое…
– …Не стиранное и не глаженое... – последовала неудачная реплика незнакомца.
– Вот-вот… обязательно перевернут все белье. Поэтому посмотрим: дать – не дать. Могут во всех банках не дать, если человек где-то когда-то наследил. Сейчас все проверяется, – посерьезнела Елена еще больше.
– База общая?..
– Сейчас? Да, общая.
– Нет, ну…
– Есть бюро кредитных историй. Обязательно вся информация, если человек когда-то брал кредит, естественным образом попадает в это бюро. Его кредитная история… там все это отражается, – теперь уже рассеянно поглядывает на идущих мимо горожан Елена Александровна.
– Бюро – это, наверно, контора такая… межбанковская…
– Нет, это вообще просто бюро кредитных историй. Там вся информация о тебе…
– …Выходит, они элементарно процеживают всю инфу, будто спецслужбы. Словом, это не государственная структура, так?
– Не знаю, какая это структура, нам рассказывали… – запнулась на слове Елена. И это её вконец рассердило.
– Понятно…
– Я вообще выдачей кредитов не занимаюсь. У меня другая деятельность.
– Не волнуйтесь, пожалуйста. Я точно не обращусь к вам за кредитом, у меня их, слава Богу… – собеседник рубанул ладонью выше головы.
– Я влияния никакого не имею по поводу выдачи кредитов. Поэтому…
– Да это же и хорошо! – оживился человек в кепке с потертым портфелем под мышкой.
– Это я раньше работала кредитным экспертом.
– Спокойнее жизнь…
– Почему…
– Я просто знаю. Моя сестренка, оператор в банке, хорошая девчонка, но излишне добрая душа, она помогала некоторым, кто прогорал в бизнесе и не мог рассчитаться с банком. Порой во вред карьере. Так… – наморщил лоб мужик и принялся нервно тыльной стороной кулака растирать лоб. – Но что же делать, что делать? Знаете, мне ведь хотелось поспрашивать вас под карандаш, – какие конкретно документы ему собирать. Присесть бы где-то, может, в кафе. Знаете, есть такое на Набережной…
– Он юрлицо или… ИП? – Елена Александровна не повелась.
– Я еще подумаю – он юр или ип. Это хорошая, важная деталь, уместный, своевременный вопрос.
– Нужны все документы по его финансовой деятельности. Все декларации. Все полностью. Будет делаться анализ по данному предприятию. Поэтому… все будет проверяться. Обязательно залог. Залог тоже будет ездить проверяться. Чтобы залог был не в обременении.
– И залог поедет?! – схватился за голову мужик и прикрыл рот, пребывая в крайней степени изумления. Но воспрял. – А что означает – «не в обременении»?
– То есть не заложен он нигде там… как бы… чтобы не было претендентов на этот залог. Чтобы он был свободен. Поэтому… всё проверяется. Всё серьезно.
– Что же ему делать? Где надыбать пять миллионов? Всего-то пять миллионов, чтобы открыть Америку… – потерянно, будто перед расставанием с мечтой помочь закадычному другу, произнес человек.
– Пять миллионов… – словно пробуя на вкус нешуточную сумму, Елена пожевала губы, поворочала во рту сухим языком и сморщилась: без многоступенчатого анализа не понять, на что походит вкус.
– Лен, я… чтоб вы не пугались, не подумали чего. А то кружка с чаем из рук выпадет, когда придете в офис и начнете читать на мониторе. Но действительно…
– Как, говорите, зовут вашего друга? – встрепенулась вдруг Елена и сморщила лобик, будто натужно припоминая…
– Христофор Колумб, уроженец Генуи, отец небогат, большая семья, – стал развивать тему мужик с портфелем. Однако, внимательно взглянув на Елену Александровну, на то, сколь сосредоточенно та вспоминает что-то и это приводит её в нешуточное волнение, готовое перерасти в ярость, он невольно отшатнулся.
– Идите к черту! Чего вы все меня дурачите – и Чукчонок, и вы! Достали вашим Христофором! – Елена Александровна на эмоциях схватила осточертевшего мужика за рукав и стала толкать, будто желая во что бы то ни стало выдавить за дверь. Увидев, как брызги адреналина оросили асфальт, подруга оставила журнал бабуське-киоскеру и бросилась на помощь. Вместе им – не сразу, но удалось – вытолкать доставшего Елену мужика «за дверь». Откровенно, не зло задираясь, тот некоторое время преследовал подруг вплоть до входа в вызывающе ярко окрашенное в розовый цвет здание. Внутри подруги уже не боялись преследования и потому перестали оглядываться. Приведя себя в боевой порядок, на фоне остаточного волнения они одновременно постучали в дверь куратора и толкнули её от себя.
Борис Борисович лишь глянул на них исподлобья и, кивнув на стулья, продолжил разговаривать по телефону, порой улыбаясь, а то и без стеснения смеясь на некие сентенции человека по ту сторону связи. Бросив трубку, посерьезнел и заговорил с вошедшими.
– Привет, девчонки, – вполне миролюбиво начал Борис Борисович и привычно почесал левой рукой за ухом справа. – Во-первых, я никакой не чукча и, тем более, не Чукчонок. – Его не покидало хорошее настроение, а подруг мирный запев привел в ступор: «Во, попали! Но откуда он узнал?!». – Я – коряк. Во-вторых, не так уж мы просты, я имею в виду аборигенов. Прошу вас, Елена Александровна, дать несколько определений состояния снега, – жестом пригласил к разговору Борис. – Ну же, ну… – принялся прихлопывать невидимых мух на столешнице двукратный Борис. Но Елена Александровна все никак не могла протолкнуть комок вниз по горлу, и за неё тотчас вступилась подруга:
– Ну, белый… – робко начала подруга. – Ну, ослепительно белый…
– Ну же, ну, смелее, мои бледнолицые подруги! – наблюдая за мучениями практикантки, Борис принялся нетерпеливо подгонять её. – Рыхлый, мягкий, ноздреватый, плотный, мокрый… – ББ загибал пальцы.
– …Необыкновенно белый… – родила, наконец, подруга в третий раз.
– То есть с десяток определений с моей помощью наберете, как я вас понимаю? – Борис перевел взгляд на Елену Александровну, справившуюся с волнением и в свою очередь изготовившуюся загибать пальцы.
– Уверенно наберем, – заговорила Елена.
– Молодцы! – откинулся в простом пластмассовом кресле Борис Борисович. – А знаете ли вы, что у нас в национальном языке более пятидесяти определений состояния снега. Под шестьдесят! Так что пока, мои голубоглазые фобы, гордиться вам нечем. Тем паче, что «великий и могучий» вы еще только осваиваете. Кстати! – хлопнул себя по ляжкам возбужденный абориген, – доложите, как выполнили домашнее задание!
Подруги переглянулись.
– Какое задание? – выгнула нарисованную бровку Елена Александровна и принялась виновато теребить шейный платок.
– Я же вам задал подготовиться к написанию проекта кредитования мореплавателя Христофора Колумба перед его первым походом в Америку. То есть, конечно, в Индию, – Борис с немым укором смотрит на подруг, те в свою очередь переглядываются: «Ну, я же тебе говорила: влипли мы и с этим Чукчонком, и с геморроидальным Колумбом…». – А для выполнения задания необходимо что? – вернул девчонок к реальности шеф. – Правильно! Изучить биографию Христофора Колумба! Так… – поднялся в кресле Борис, – марш в четвертый кабинет, там вам приготовили рабочие места, компьютер, Интернет, то да се. Заодно познакомитесь с сотрудниками. Не бойтесь – не кусаются.
– Если и сотрудники такие же, как этот коряк-мухолов, – то нам, Ленка, точно крышка, нам не защититься вовек.
Подруги нашли, наконец, кабинет с табличкой «4» и толкнули дверь. «Так и есть!». Первым навстречу вошедшим поднялся… мужик в кепке, с насмерть истертым портфелем. Портфель покоился на столе рядом с компьютером, а кепка – на вешалке.
…День выдался редкостно богатым на встречи и впечатления, Елена читала о Колумбе и его экспедициях, удивлялась, уважала, гордилась и влюбилась в человека без остатка. Её не остановило, что между ними ровно пять веков. Приходила в комнату мама, трогала рукой лоб, дочь с матерью была на редкость неучтива, та нажаловалась отцу, папанька издали – из кухни через прихожую и залу – грозил ремнем, затем долго гремел кастрюлями, будучи в сильном волнении. Ночью и спала, и не спала. Словно в бреду. Пришел Христофор, взял за руку и увел.
…Находясь рядом, стоя на приступке храма, она слушала обращение любимого к правительству и купцам родной Генуи, где мореплаватель просил сброситься для снаряжения экспедиции, чтобы найти короткий путь морем в Индию. Не услышали. Вместе долго добивались аудиенции у короля Португалии Жуана Второго. Вместе, обнявшись, в отчаянье плакали, когда после долгого изучения Жуаном проект был отвергнут. Вместе бежали в Испанию от преследования, и нашли пристанище в монастыре Санта-Мария-да-Рабида. Стоя на коленях, Елена умоляла настоятеля Хуана Переса де Марчена передать письмо Колумба к духовнику королевы с кратким изложением идей Колумба – что до Индии можно добраться гораздо более коротким морским путем, если плыть на запад.
Всё как в пустоту! Затем вроде смогли заинтересовать проектом кардинала Мендосу, архиепископа Толедо, и смурного, отталкивающего вида великого кардинала Испании, в итоге неожиданно благородно посодействовавшего аудиенции у католических королей.
Переживала и заболела, когда в тревоге долгое время вместе с любимым не находили себе места и приюта, пока мучительно ждали ответа назначенной комиссии богословов, космографов, юристов, монахов и придворных во главе с Талаверой. Комиссия заседала четыре года. Только любовь и спасала: возлюбленные мучились, голодали, болели, почти умирали и, понятно, отчаялись. В результате комиссия так и не смогла сформировать и оформить ответ по причине… скрытности Колумба и его нежелания раскрывать планы. Но выжили.
И снова искали властителей, способных помочь. Вроде получен благосклонный ответ от короля Англии Генриха Седьмого. Но без каких-либо конкретных предложений. Большие надежды возлагали на встречу с королевской четой в Севилье. Результат столь же неутешителен: «Ввиду огромных затрат и усилий, необходимых для ведения войны, начало нового предприятия не представляется возможным». Большие надежды возлагали на встречу с герцогом Медина-Сидония, крупнейшим магнатом, владельцем сотни торговых кораблей. Но и от него получен отказ.
Она уже не жила. Спасал Христофор. Но каково было ему самому? Он ходил в офис Медины как на работу. Но дальше приемной не пускали. Высокий, лицо слегка удлиненное, неизменно внушающее уважение окружающих, с орлиным носом, синевато-серыми глазами. Белая с краснотой кожа, рыжеватые борода и усы… – аристократическая внешность. Но он ходил по кабинетам, будто прося милостыню, и, глядя на это, она так страдала, как никогда, даже от физической боли, не страдают.
Наконец взята Гранада! Ура! На волне эйфории власть могла пойти навстречу, да и условия Колумба и Елены Александровны, на которых мореплаватель предполагал открывать и владеть новыми землями, до чрезвычайности скромны: назначить первооткрывателя вице-королем новых земель да наградить его титулом «главного адмирала моря-океана». Много?! Мало?! Но и тут облом: его величество признал требования чрезмерными, неприемлемыми и отбыл из Санта-Фе.
И тогда, отчаявшись, понимая, что это последний и единственный шанс, Елена Александровна падает на колени перед королевой Изабеллой, валяется перед ней, ползает, эмоционально и не совсем связно умоляя о помощи, и рыдая. И та сделала шаг навстречу. Идея грядущего освобождения Гроба Господня настолько захватила, что королева решает не давать великого шанса ни Португалии, ни Франции. На всхлип недовольства мужа Фердинанда Арагонского Изабелла Кастильская воскликнула: «Я заложу свои драгоценности!». В апреле королевская чета жалует им с Христофором и их наследникам дворянство и соглашается принять условия в полном объеме. Но денег не дает. Опять же неожиданно помог Мартин Алонсо Пинсон, купец средней руки. «Пинта» – была его собственностью, и снарядил он её в плаванье за свой счет. Деньги на второй корабль одолжил, чтобы Колумб смог сделать формальный вклад по договору. На третий корабль дали деньги крещеные евреи в зачет своих платежей в бюджет. Но истинную цель проекта Христофор открыл только Елене. Плыть намеревался в Чапангу, оттуда в Китай, затем в обе Индии. Про Чапангу еще Марко Поло рассказывал, будто бы там крыши домов устланы чистым золотом. Итак, – в Японию, затем – в Китай!
В тот знаменательный день она записала в корабельном журнале: «3 августа 1492 года флагман «Санта-Мария», «Пинта» и «Нинья» вышли из порта и отправились открывать новые земли. На Канарах пополнили запасы и… шагнули то ли в неизвестность и к погибели, то ли к славе».
…Шли долго. Команды кораблей роптали. Могло дойти до открытого бунта. Колумбу приходилось обещать команде все больше и больше. Между тем Елена вела второй бортовой журнал, в котором намеренно преуменьшала пройденное расстояние. Наконец, 12 октября с мачты «Пинты» послышалось «Земля!». Это был Сан-Сальвадор. Затем последовали другие открытия. Она радовалась обретению нового пути в Индию вместе со всеми и разделила счастье и славу мужа. Тем не менее была крайне разочарована, не найдя ожидаемых ею роскошных городов и несметных богатств, снившихся ей длинными тревожными ночами. И в мореплавателе слегка разочаровалась.
…Последние годы жизни Христофор провел в забвении. 20 мая 1506 год он умер. Бедный, нездоровый человек так и продолжал верить, что земля, которую он открыл, была Индией. И Елена оставалась рядом, разделяя тяготы и лишения, умерла вместе с ним и тоже до кончины верила.
…Елену Александровну рядом с Колумбом часто можно видеть вечерами неподалеку от городского парка или в самом парке. Её Колумб – небольшенький и кривоногий – горделиво держит голову, стреляет глубоко посаженными глазами по сторонам, будто сравнивает встречных и спешащих мимо высоких девушек с женой, всякий раз с плохо скрываемым удовлетворением отмечая: «А моя Елена Александровна-то выше, и намного выше». Знакомые отмечают её странное поведение, в корне изменившееся с той недалекой еще поры, когда ходила в девушках и мечтала встретить единственного – разумеется, Христофора из Генуи. И не меньше. А кого же еще? В чем странность? Она рассеяно толкает перед собой коляску и все время что-то читает, либо задумчиво глядит куда-то вдаль, держа книгу в руках или положив её в карманчик коляски. Эти очки с серьезными диоптриями, и новый внимательный умный взгляд усталых глаз. Что поделаешь: ребенок, пеленки, хлопоты, бессонные ночи. Её Колумб эмоционально жестикулирует и даже порой нервничает, пытаясь втолковать ей то, в чем уверен абсолютно.
– Новые открытые Колумбом земли сам мореплаватель до конца жизни считал восточной Азией, окрестностями Китая, Японии или Индии, – возвращается энциклопедически эрудированный муж к излюбленной теме. – Еще долго эти территории именовались Вест-Индией, буквально «Западной Индией», поскольку к колумбовой Индии приходилось плыть на запад. Потому Индию и Индонезию считали Восточной Индией.
Она упорно не соглашается с Борисом Борисовичем, может даже не разговаривать с ним вообще – и пять минут, и даже все десять. А он в свою очередь продолжает:
– Милейшая Елена Александровна, дорогая, ни в коем случае не ставя под сомнение великое достижение вашего хваленого Христофора Колумба, тем не менее, замечу, что формально он открыл лишь острова у берегов Центральной Америки. Что касается континентальной Америки, то её Колумб посетил лишь в третье свое путешествие, а в Северной Америке и вовсе никогда не был.
Она вновь с ним не соглашается. А чего спорить, коли именно она ходила в Карибском море вместе с великим мореплавателем, открыла Саргассово море и целые островные архипелаги. Она была там вместе с ним, с Христофором из Генуи. Взгляд её странно-отсутствующий, с поволокой. И спорить с Еленой в такие минуты бесполезно. Но ведь рядом не просто Борис, законный муж, а Борис Борисович, гордость корякского народа. Видя, как любимая «уходит», Борис срывается:
– И вообще, дорогуша! Какой, к чертям собачьим Колумб, какие там еще исландские викинги на весельных ялах под парусом из кожи диких зверей, что бывали в Америке задолго до Христофора, когда наши ходят через Берингов пролив уже три тысячи лет. Три тысячи! – в эмоциональном выплеске муж начинает размахивать руками и топать каблуками по-прежнему безукоризненно начищенных дорогих ботинок, приводя в волнение ребенка в коляске. Елена Александровна не спорит. Всё пустое.
– Мой индеец, – незлобиво и, может быть, даже любя, говорит она центральной своей подруге, когда касаются семейной темы.
2013 г.
СТАРИК И ГОРЕ
«Стойбенные эвенки – правильные, настоящие эвенки», – считает Захар. Поэтому, как настоящий, он в поселке больше месяца не задерживается. Его будто кто гонит: «Без тайга и водка не кусный» – разоблачил он поселковую жизнь и умотал в стойбище.
Конечно, в поселке коммерческий ларек круглосуточно работает, а днем еще и два магазина. Здесь свет по проводам и телевизор. Даже баня есть, а Захар не против бани. Иные из эвенков, кто похозяйственнее, огороды завели, а некоторые и теплицы. Машины имеют, «Бураны», почитай, у каждого – ночью в ларек ездить сподручно. Словом, от жизни стараются не отставать. Поэтому в тайге бывают лишь наскоками – пропала надобность безвылазно там куковать. А нынче соболёк шел неважно, так старики, ровесники Захара, в тайгу и не ходили. Однако – что, по мнению Захара, для эвенка самое позорное – они теперь без капусты, свеклы да картошки и жить-то не могут. В общем, с избытком хапнули цивилизации, жалко их. Неправильно живут, считает Захар, плохо. Они и медвежатину теперь варят до такой степени зло, что мясо от костей отстает. Опять же никакого скусу.
– Зачем портить мясо? – всякий раз возмущается старик.
– А затем, что от недоваренной медвежатины бывает трихинеллез! – нервничая, поучает Захара младший сын Борис, прозвище которому Горе. – По этой самой причине, слышь, старый, прежде эвенки вымирали стойбищами.
Горе столь высоко взлетел в этой жизни, что отца уже давно не называет папой или отцом, а только стариком, или, ерничая, «старым безрогим сокжоем», отцом – никогда.
– Однако, сынка, умирали-то из-за плохой водки, – уверен Захар. – Плохие начальники привозили плохую водку, чтобы эвенков меньше стало. Меньше эвенков – меньше обуза и меньше головной боли начальникам.
Да что он может знать про нашу жизнь, этот Горе? У него и кличка соответствующая: наградили еще в детстве, поскольку всегда и непременно всех поучает, вне зависимости от возраста и житейских заслуг, тогда как сам регулярно попадает в дурацкие истории. То ли дело кличка Захара – Белый Сокжой – говорящая. Во-первых, о выигрышных человеческих качествах, поскольку белый сокжой – дикий олень – редчайшее явление. Во-вторых, о том, что Захар рано стал седым – от переживаний во время походов на дизельной подлодке, когда пару раз могли остаться в пучине, да Продя – бог охоты – выручил. Бог и покровитель тоже понимает, что без Захара тайга осиротеет. Что ж, любовь и трепет у них взаимные…
Давно, когда старая была еще молодая и носила Горе в животе, она любила подначивать Захарку: мол, сын-то будет от геолога, – значит, шибко умный. Видать, ей присоветовали так говорить столь же недалекие стойбенные дурехи, решив совсем отвадить от горькой, чтобы Захарка единственно смотрел за оленями, а не за свободными стойбенными девахами, да промышлял собольков на прокорм семьи.
Однако вырос Горе, техникум в Благовещенске окончил, а ума-то особого пока не выказал. Или не стремится выказать. Между тем брехливые бабы довели Захарку до такого состояния, что теперь он воспринимает младшего сына не иначе как байстрюка. Нет, ума Горе не выдающегося, теперь это очевидно. Какой умный будет постоянно поучать отца. Выходит, не от геолога парень, от шурфаля – в то время в аккурат неподалеку от стойбища старатели по релке и руслу реки били шурфы и шарахались по стойбищу, пытаясь сбыть небольшие самородки золота, которое обзывали «солнечными семечками». Как бы то ни было, даже Захар, самый терпеливый в мире эвенк, не умеет разговаривать с этим бестолковым амаканом. Злит его младший сын. Каждым своим действием, даже если намерение бывает направлено на дело доброе. Злит отца и заводит старшего брата.
Так и в этот раз. После вчерашней стычки братьев и вмешательства при той злой сшибке Захар, дабы не накалять обстановку, ушел из поселка затемно. Между тем Горе нагнал его верхом на лошади, когда старик с оленями и собаками уже перевалил становик.
– Зачем пришел? – незлобиво, но коротко спросил Захар, давая понять, что не рад.
– Ты же в поселке целый месяц водку жрал, как бык помои. У тебя и сил-то осталось на две затяжки, один не дойдешь. Вон и мать так же считает.
Трудно говорить с младшим. Очень трудно. В разговоре он цепляется за каждую мелочь, и что бы ему ни сказали – всё поперек.
Молча брели почти все светлое время дня. Останавливались ненадолго, мечтая притулиться спиной к поваленной лесине либо выворотню да передохнуть. Перехватив кукуре – вяленого мяса лося, и запив его горьким, обжигающим губы чаем, приготовленным на костерке, спешно собранном в укрытом от ветра местечке, кряхтя и вздыхая, вставали и двигались дальше. Захару хотелось еще до первого промежуточного пункта – зимовья на средней Норе – дойти засветло.
Нынче старик особенно зол на сына вот по какой причине. В поселке старый товарищ предложил Захару выбрать из последнего помета «от умной Луны» пару щенят. Он и выбрал, как водится, проверив щенков на живучесть. Вынес их на ветродуй, засыпал крупчатым снегом и взял двух, сумевших самостоятельно выбраться из-под снега. Однако отобрал их лишь до следующего испытания. Главного. Он кладет щенков на столешницу и наблюдает, как те передвигаются, ползают. Того, который, почуяв опасность, умеет вовремя остановиться на краю стола, Захар и берет – навсегда. Упавших – в брак.
Такого рода жестокость оправдана, уверен старик. Когда в тайге один на один с медведем, вся надежда на собственную сноровку да охотничьи качества, но не меньше – на собак. Прежде, когда у Белого Сокжоя еще не было полуавтоматического карабина, а была лишь мелкашка, он мог себе позволить в поднятого собаками на берлоге медведя стрелять до десяти раз. Так здорово, надежно умели «держать» лютого и крайне опасного зверя его собаки. Однако Горе, понаблюдав за «издевательствами» отца над слепыми кутятами, разразился отборной бранью – жалко, видите ли, стало.
И это все при старом товарище Захара, с которым они некогда привели семьи на Нору с верхней Буреи. «На самом деле, выходит, от шурфаля…» – нешуточно рассердился старик. Впрочем, настроения своего не выказал. Не зря, видно, в стародавние времена корреспондент областной газеты, побывав в стойбище, понаблюдав за укладом жизни, в газетной статье назвал Захара гордостью малого народа. Полторы сотни собольков в ту пору – в период между рождением сыновей – отлавливал за зиму Белый Сокжой. Герой газетных полос. Однако бумага тех газет уже давно обидно пожелтела. Вспоминая о былом, Захар вздыхает, не замечая, как его сына это все больше злит.
Продолжили идти неспешно, молча, пока не заметили на снегу следы. Случайный в тайге человек мог бы подумать, что прошел двуногий в валенках. Ведь лишь приглядевшись, можно различить оттиск когтей. Откуда, казалось бы, в феврале быть на снегу следам медведя? Захар рассуждает: «Амакан поднялся из берлоги рановато. Может, напугал его кто, или же он больной, может, жирку недобрал». По следам видно, что косолапый шел неспешно; брел, успевая местами пригнуть и ободрать осинку, чуть подрыть да перехватить кое-каких кореньев. Но лишь чуть-чуть. Значит, вернется в берлогу, решил старик. Он остановился, огляделся и прикинул, куда мог идти медведь, где может быть его берлога. Если берлога рытая, то вместе с сыном на лыжах они могли бы подобраться к жилухе медведя на выстрел. Но если берлога верховая – под вывороченной лесиной, в местечке ближе к подошве горы или увала, где звук шагов громкий, словно бубен шамана, то шансов у них маловато. К тому же выходило: мишка прошел не так давно, может, накануне вечером.
Некоторое время Белый Сокжой вел оленей цугом. Впереди сам, сзади на лошади – Горе. Но затем следы медведя повернули резко в обратном направлении. И целый час преследователи амакана шли параллельно своим и медвежьим следам, пока не пришли к месту, где Захар понял: мишка сделал петлю намеренно. Косолапый захотел поглядеть, кто пытается его тропить. Кто пойдет по следу. Тем временем сам залег чуть в сторонке и наблюдал за медленно бредущими следом за ним. Увидев, понаблюдав, амакан на махах ушел в чащобу. Специально заберется в непроходимые дебри, попробуй продерись с оленями в упряжи. Пришлось распрячь оленей.
– Э-э, Белый Сокжой, медведь сделал тебя, будто несмышленого ребенка из поселкового интерната. Совсем уже древний сокжой, совсем из ума выжил, – недружески посочувствовал Горе. Хоть не похлопал по спине, снисходительно и свысока, как стойбенного дуралея. И за то спасибо. Но Захар сыну не ответил. Борис больше учился не в тайге, а в интернате и в городе. Там учат иначе, нежели здесь. Видно, ему, старику, этого своим замшелым умом не понять. Правда, все-таки бесит, когда Горе кличет отца как равного, а порой ерничая либо откровенно издеваясь. Старик вздохнул: в других семьях ребятишек хоть из тайги, хоть из стойбища – в интернат не выгнать, а тут было все с точностью до наоборот.
– Давай сделаем петлю, старый. Я сейчас пойду и загоню глупого медведя. А ты будь готов встретить его, когда рванет своим следом, – объявил сын и, не дождавшись ответа, ускакал вперед.
Захар продирается по ерникам, идет временами в обход – на опережение, но чаще прямо по следам медведя. Понимает – чревато, но все время приходится думать о безопасности шального сына. Медведь – зверь серьезный, и пусть уж лучше он на опытного Белого Сокжоя набросится, чем на бестолкового Бориса, – рассуждает бывалый эвенк, идя по следу, в возбуждении поправляя ремень скорострельного карабина, проверяя, наполнена ли обойма. И тут впереди раздались выстрелы. Борис стреляет, как всегда, не жалея патронов. Было в обойме десять – десяток и выстрелил.
Между тем, пройдя еще сколько-то по следу, Захар вдруг наткнулся на только что оставленную берлогу, еще дышавшую теплом. Выходило так: чуток подкрепившись, и, странное дело, презрев опасность или не посчитав её серьезной, медведь все же залег. И теперь его подняли выстрелы. Далее рассчитывать на подарок судьбы не приходится. Другого шанса амакан не даст, поскольку, действительно, опытный. Посокрушавшись, старик направился на выстрелы. Через полчаса вышел на марь, где Борис заканчивал разделывать косулю.
– Табушок был штук на двенадцать. Но уж больно шустро уходили. Только одну и зацепил, – сообщил явно взбодренный и взволнованный удачей Борис, и глянул на отца, как смотрят кормильцы – нарочито устало, снисходительно: мол, как я устал горбатиться на вас, как вы все мне… дороги.
К полуночи они добрались-таки до промежуточного зимовья. Горе, приказав старику заниматься по хозяйству, сам отправился на лошади в поиск: «Прошлой осенью нашел свежую берлогу. Медведя в ней не оказалось, однако она уже была выстлана ветошью, мхом и сухими листьями. Добуду я тебе, хромой сокжой, косолапого». И вышел. Захар долго стоял, тупо глядя на дверь, голова его непроизвольно покачивалась в нервном тике, затем он будто очнулся, махнул рукой, спроваживая наваждение, занес, было, руку, чтобы перекрестить дверь, как это делал командир их подлодки, последним ступив на трап, брошенный от пирса к рубке субмарины, – на дорожку, на удачу и от излишних случайностей, а то вечно с Борисом что-то приключается: «Эх, горе ты мое, горе…».
Растопил металлическую печь, она сколько-то посопротивлялась, подымила, но после приговора Захара, похожего на молитву, перестала дымить, на колосниках весело заиграл, заискрил огонь. Белого Сокжоя отпустило.
Вода в кастрюле вскипела, первые бульки обмыли выступающие части большого куска, и стали всплывать вареные сгустки крови. Старик берет мясо, срезает обваренные кипятком края ножом и возвращает кусок кипятку, чтобы тот еще поработал, постарался – теперь уже для сына, для Бориса. Захар хватнул глоток из фляжки, подарка старшего сына, которого Белый Сокжой всякий раз благодарит, отвинчивая пробку сосуда из белого металла с позолоченными инкрустациями на уплощенных боках и надписью с тыльной стороны на иностранном языке. Золото пообтерлось, однако фляжка служит уже с десяток лет и старика не подводила ни разу, поскольку влаги в ней всегда хоть сколько-то да бултыхается. Захар поел. А не сильно-то и поешь: зубов, почитай, не осталось. Пока мучился, пытаясь насытиться, в башку пришла глупая мысль: может, правы его ровесники, в зимнюю пору предпочитающие оставаться в поселке. Жуют себе картошку да капусту, такую пищу рвать зубами не надо – сама внутрь падает.
Старика сморило. Лежа на нарах, он наблюдал, как пляшут в печи языки пламени, да так и уснул. Правда, сон, как водится, чуткий, а тут еще мышка покою не дает – в зимовье теплей, и ей веселее. И кутенята в холодном углу поскуливают. Захар сполз с нар, настроил мышеловку, бросил пару тыквенных семечек на приваду и попытался уснуть. Щелкнула мышеловка, старик вздрогнул. Воцарилась умиротворяющая тишина. Но ненадолго. Как-то по-особенному жалостливо заскулили кутенята. Захар шепотом посочувствовал щенкам, поговорил с ними, пообещав новую мамку, у которой «мынога молока». Только это будет послезавтра, когда они доберутся до стойбища.
Однако покоя нет. Скоро рассвет, а Горе всё не возвращается. Старик вышел из зимовья и дважды выстрелил в воздух. Подождал, затаив дыхание и не шевелясь, но ответа не последовало. Еще постоял, переминаясь с ноги на ногу, не разрешая себе мерзнуть, послушал песни волков и вернулся в зимовье. Лежа на нарах, рассказывал себе таежную правду про то, что сын не знает и не желает знать тайги, что утром нужно будет отправляться на поиск. «Конечно, – рассуждал Белый Сокжой, – зачем Горю тайга насовсем? У него в городе горячая вода из крана течет, и нет нужды кормой причаливать в сугроб. Летом туда-сюда по Зее на пароходе сходил, а на зиму – к отцу в тайгу, как на экскурсию да на откорм. Может, и Захару в город податься? Какой ни бракованный сын, а к себе жить зовет. И невестка не против. Захар временами и сам к тому склонялся. А теперь даже и решил: объявится сын, и вместе – обратно в поселок. Хватит! Вот если бы в тайге осталось больше лосей, изюбров да соболей, то старик попытался бы себя уговорить остаться. А так… нет, – в поселок. Или даже в город! Или все-таки для начала в поселок? Он как-то удачно расположен между городом и стойбищем, легче вернуться. В тайгу.
Но тут вернулся Горе и прервал течение неспешной мысли.
– Заблудился? – коротко и миролюбиво спросил старик сына.
– Нет, нашел берлогу. Но другую. Сунул палку – он засопел, – Борис набросился на еду, не переставая эмоционально делиться волнениями по случаю встречи с опасным зверем. Захар не очень-то и поверил сыну. Такое бывало: наговорит-наговорит, а на деле – пшик. Сыновы эмоции остынут, быстро забудет, а Захару от всего этого сделается неловко, и чувство то не оставляет долго, лижет сердце, выматывает душу. В этот раз Горе не дал отцу расслабиться: мол, добираться долго, поэтому, чтобы вернуться засветло, надо затемно выйти. Вышли.
Борис излишне суетлив, ему непременно хочется оторваться от спокойного и рассудительного старика, который своей аборигенной степенностью уничтожает психику сына: «В таком замедленном ритме люди нигде в мире уже давно не живут!». Борис не выдерживает пытки и гонит лошадь вперед. Следом устремились собаки. Впереди марь, за ней в ста метрах взгорок. Берлога рядом. Это видно и по первозданному снегу. Ведь обычно вблизи берлоги не бывает никаких следов копытного зверья, сторонящегося таких мест, даже если тут у них были набиты вековые тропы.
Вот и берлога. Заволновались собаки. От дыхания спящего медведя устье берлоги и близко стоящие кусты покрыты желтоватым «никотинным» инеем. Следов «босого» у входа в берлогу нет, только следы охотника, – значит, хозяин здесь.
…И вот уже на лай собак медведь из логова отвечает ревом, в горловине мелькают когтистые лапы рыжего, ему хочется зацепить досаждающих и злящих собак, но выбираться наружу хозяин не спешит, – может, обойдется, хотя уже примешан в воздух непонятный, отличный от собачьего, дух, и это тревожит больше и больше. Собаки совсем доконали, и медведь высовывает из берлоги то голову, то лапу, желая захватить ею досаждающую собаку, сон как рукой сняло, он готов выйти и примерно наказать. Но собаки у Захара опытные, их никак не удается схватить.
И все-таки будь сын хоть чуточку менее суетлив, куда спокойней были бы и собаки, а так паника Бориса передалась хвостатым, собаки на охотничьем кураже делают опрометчивые выпады в сторону крупного зверя, все больше рискуя. Нет плана, и собаки понимают, что его нет, все чаще оглядываются, обращая взгляд на заместителя хозяина: «Ну, что же ты медлишь, пора выпускать на волю стальных мух?!». Но тут проворно и резво огромный медведь выскочил из берлоги, набросился на ближнюю собаку, как на самое ненавистное существо. Трудно было себе представить, что медведь может быть столь большим! Это был самый удобный случай решить дело точным выстрелом, однако Борису в нутро пробралась паника, и он роковым образом промедлил.
Одним движением рассерженный хозяин порвал замешкавшую собаку, заметался вокруг горловины берлоги, намереваясь догнать и разделаться с другой. Борис в оцепенении наблюдал за происходящим. Вдруг, будто что-то вспомнив, медведь резко остановился напротив Бориса, заглянул ему в глаза – возможно, желая высказать нелицеприятное, накопившееся за минуты общения с непрошеными гостями, – легонько махнул лапой, будто желая поправить Борису прическу, но тотчас обмяк, словно потеряв интерес к стоящему на задних лапах непрошеному гостю. Обмяк и завалился вперед – на молодого охотника. Хозяин тайги мирно лег, крови пока не видно, собака умотала встречать Захара, а под шкурой медведя продолжаются некие процессы, и молодой охотник, придя в себя, поспешил выбраться из-под зверя. В отдельные моменты гигант чуть вздрагивает, в животе у него урчит, исходит жидкость и весь его вид будто говорит: я спокойно спал, а тут нелегкая принесла непрошеных гостей и все испортила; ушатали вы меня, чуток отдохну на снегу, да и пойду в берлогу досыпать.
Неспешно от мари поднялся на взгорок Белый Сокжой. Присев на корточки, приподнял голову лежащего рядом с медведем сына, осмотрел раны, поцокал языком и вернул голову на снег. Затем отошел к оленям, связал в одну тягловую силу лошадь и оленей, вернулся к сыну, заставил его подняться и сесть на лошадь. Услышав негромкую, но обязательную к исполнению команду Захара, караван отправился в путь. Борис прикладывает к лицу снег и с сожалением понимает, что рана неглубокая, снег уже и не кроваво-красный, а розовый, даже бледно-розовый. Между тем, Горе стал прикидывать, как он будет гордиться такими ранами, как станет рассказывать о схватке с медведем и о победе. Отец не болтлив и уж точно никому не расскажет, что на самом деле все происходило, как смалодушничал сын, как выручил Белый Сокжой.
– Слышь, отец, а чего ты шкуру оставил, желчь и мясо, не по-хозяйски как-то, а?
– Идти близко стойбище, потом вернусь, вертолета надо – рана плохой.
– Слышь, Белый Сокжой, а со скольки метров ты стрелял? Мне показалось метров с четырехсот, а?
– Не-а, мала меньше.
– А я тебе говорю, с четырехсот и ни метром меньше!
– Не-а, мала меньше.
– А я тебе говорю, полных четыреста. Вот махровый дундук! Не меньше, как по стадиону круг пробежаться. В аккурат четыреста! Я на физкультуре бегал быстрее всех в техникуме…
– Не-а, мала меньше…
В стойбище сына осмотрела Галина, жена Захарова брата, учившаяся в свое время на акушера. Не найдя ничего опасного, свояченица отсоветовала вызывать вертолет, но предложила Горю отправиться в поселок вместе с её мужем, едущим на большую землю за продуктами: мол, составь компанию, перестрахуйся, хорошо бы толковому хирургу показаться.
У излучины реки, где Нора будто бы начинает бежать вспять, Захар простился с сыном. «Рана, бать, пустяковая, но ехать надо – время готовить карабель к навигации». Старик посмотрел вслед удаляющемуся на лошади сыну и в какой-то миг едва удержался, чтобы не пойти следом, сделал шаг-два – и остановился.
Почти созрел, почти готов был последовать. Но не сумел договориться с собой. «Если бы не эти чертовы капуста да картошка, жить бы можно и в городе. Живут же другие. Мучаются, но живут».
2000 г.