Евгений ЛЕОНОВ 
Евгений ЛЕОНОВ
СУМАСШЕДШИЙ МОЙ ВЕТЕР…
ГОВОРИ!
Остро чувствую – пульсом боли:
нестерпимо горит внутри.
Этих пауз не надо более,
говори со мной, говори!
Я по горло сыт пустотою,
у меня аллергия на вакуум.
Говори, говори со мною!
Я привык: насмотрелся всякого –
Ничего... Молитва без отклика
в полутёмном стакане каменном.
Не молчи, моя синеокая,
приглядись, я же весь – внимание.
Из рубахи смирительной выбраться,
в рукавах сумев не запутаться, –
странный подвиг необходимости.
Говори, не молчи! Минутами
Жизнь по капле в сухую почву –
полумёртвую, опустелую.
Говори и гори, не бойся же,
я любить тебя, обгорелую,
буду больше ещё.
От голоса стены рушатся мироздания –
ерунда. Я построю новые.
Говори, ко всему заранее.
Я готов. Из теснин и прошлого,
из юдолей, черных от копоти,
я шептал тебе, говорила чтоб,
и себя искал в этом шёпоте.
Что там дальше?
Известно, надвое,
но молчать – почти преступление.
Говори и гори. А я твоё
всем собой поддержу горение.
НАЖАВ ЕЩЁ…
Нажав ещё – совсем чуть-чуть – до лёгкого
Щелчка на точку встречи подсознания
С реальностью молчания неловкого
И мыслей: если б это знать заранее,
То... ничего. Придумывать, отыгрывать
Сценарии, пустыми монологами
Себя спасти пытаться. Для эпиграфа
На мемуары – разными предлогами
Тащить своё же. Думать о несбывшемся.
Подбрасывать монетку своенравную,
Не веря ей. Себя почти смирившимся
Считать, переживая боль заглавную
По новой. И восторженно-простуженным
До хрипоты вдыхать закат подраненный.
Непонятый. Непринятый. А нужный ли?
Щелчок. Неловкость. И опять молчание.
КОНЕЦ ДВАДЦАТОГО ВЕКА
Трубочка с кремом, молочный коктейль и пломбир
В шумном кафе – окончание четверти надо
Как-то отметить. Борьба за безъядерный мир
С телеэкранов. И гильза с Победы парада
Как талисман дорогой у портрета вождя.
Книжная полка, большая модель самолёта
На пианино. И летнего запах дождя.
Вот оно, детство счастливое. Точка отсчёта.
Школьные годы в моменте безумной эпох
Смены. Картошка на завтрак, обед и на ужин.
Чёрные новости, что заставали врасплох.
Холод и серость. И поиск каких-то отдушин –
В книгах и фильмах. Экзамены и выпускной.
Годы студенчества. Надо же, первые деньги…
Девочка та, что однажды ушла не со мной.
Лестницы в небо залитые солнцем ступеньки.
Предновогодние бдения. Руковожу
Жарким мангалом, а где-то гремит дискотека.
Вдруг телевизор. И Ельцин. Устал, ухожу…
И впереди первый день двадцать первого века.
СУМАСШЕДШИЙ МОЙ ВЕТЕР
Написать бы тебе, что очень скучаю без,
Да кому будет лучше от этого – вот вопрос.
Я на мысли себя ловлю, что почти исчез,
А с исчезнувших – ты же знаешь – какой с них спрос?
Моим голосом стал закат, я ему шепчу,
Что не видел тебя давно – миллионы лет.
Он приносит обрывки слов. А я тут свечу,
И надеюсь, дойдёт к тебе мой душевный свет.
Вдохновляет писать стихи тишина вокруг.
Вдохновение это – самый большой недуг.
В голове всё кружится: вдруг... Понимаешь, вдруг!!
И слова о том, что скучаю, мой милый друг.
И не в скуке дело. Занятий – хоть пруд пруди...
Надо душу наполнить как парус, чтоб кораблю
К берегам желанным дойти. Я прошу, приди,
Сумасшедший мой ветер! И да. Я тебя люблю.
ТЁМНЫЙ ПОЛЁТ
Перелёт через ночь. Понимаю, что снова не выспаться.
Местный кофе хорош, только горек и слишком бодрит.
Стюардессе к лицу униформа, и надо бы высказать
Комплимент. Но нет сил. Да и душу ужасно саднит.
Я лечу в те места, где плакучие ивы склоняются
Над гранитом украшенным берегом тихой реки.
Очень нехорошо. Под крылом все быстрей удаляются
Покорившие сердце когда-то Москвы огоньки.
Подрастрачена жизнь. Все некстати и очень невовремя.
Юность вновь не на радость, на горе протяжно зовёт.
Я не слышу турбин, я лечу в абсолютном безмолвии
К роковому «назад» при стремлении только вперёд.
Заплатил по счетам. Только их почему-то прибавилось.
Беспокойство ушло как ненужное, как рудимент.
Раньше было одно: «Почему ты так рано состарилась»,
А теперь и совсем. Слишком горький и грустный момент.
Раньше было иначе. В дом горе несла телеграмма.
А теперь по звонку, задыхаясь, собрал чемодан.
Я стал старшим в семье. Раньше это была моя мама.
Очень трудно лететь, понимая, что ждёт меня там.
Горсти теплой земли и портрет с чёрной рамкой. Не чокаясь
За помин и за здравие – «Не пропадать же добру».
Горе-горе моё... Почему ж ты такое глубокое?
Как бы мне тебя вместе с вещами раздать по двору?..
Розовеет полоска востока, идём на снижение.
Через сорок минут приземлимся, а там и домой,
Где не ждёт меня больше мне жизнь подарившая женщина.
Как же грустно, мамуля, лететь на прощанье с тобой...
* * *
Во сне мы пили кофе из бумажных
Стаканчиков и грели ими руки,
Бродили где-то, где – не так уж важно.
Осенних улиц запахи и звуки
Отчётливо так слышались! Закатом
И желтизною город был украшен,
Как в сказке, недописанной когда-то,
Когда весь мир был безраздельно нашим –
Большим и ярким... Звёзды, появляясь
На небе, наблюдали с интересом
За нами, что вдвоём внизу гуляли –
Счастливыми драконом и принцессой...
ВО-ВТОРЫХ
Не хочу, чтобы день подчинялся погоды прогнозу.
Новостей не хочу, где у смерти опять бенефис,
Где всё снова не так, а сухую статистики прозу,
Восхищаясь её красотой, повторяют на бис.
Не хочу наблюдать за дебатами: там среди криков
Коллективная совесть потеряна, как и мораль.
Слышать звёзд одной песни, что так разномастно-безлики
Не могу, не хочу. Мне на это так времени жаль.
Выбирать между зол не хочу, так устал от пророков!
Ветер с гор мне нашепчет о том, что скрывает восход
Я ему – про закат. Всё по-честному: око за око.
И смешаются мысли в безумия водоворот.
Белоснежные крылья надеть и подальше от шума,
Упиваясь свободой в кругу облаков кучевых.
Если спросят, зачем, я отвечу, во-первых, не думать.
А при этом «во-первых» к чему там ещё во-вторых?
А КАК ЖЕ Я?
Закат не тот, и жизнь не та, а совесть
Умолкла. Очевидно, что-то знает
Такое, что молчит, не беспокоит.
Отрадно, что хоть кто-то не терзает.
Мне холодно. Дрожать так надоело!
А сумрак выворачивает душу.
Она, бездарно запертая в тело,
То просится, то требует: «Наружу!».
Шестою переменною в системе
Пяти простых, казалось, уравнений.
Мелькнула жизнь – и растворилась в пене
Обид, тревог, печалей и сомнений.
Шагаю по дороге еле слышно
Среди домов и улиц – будто спящих.
«А как же я, Малыш?» – грустит на крыше
Последний друг из детства. Настоящий.
БАШНЯ
Я уйду, не вопрос. Я всегда ухожу, если надо,
Если сил нет остаться; молчу, когда надо молчать.
Это, право, не подвиг, зато по нему и награда.
Но совсем не по мне – если незачем – существовать.
Быть обузой – претит. Это так тяжело – быть ненужным!
Слышать тяжкие вздохи, с работы домой приходя,
И с тоскою смотреть, на давно остывающий ужин,
Понимая, что он приготовлен был не для тебя.
Плохо спать по ночам, всё пытаясь твой шёпот расслышать,
Я не жду в нём имён, всё как прежде, Отелло – не я.
По утрам, просыпаясь, вставать и стараться быть тише:
Начинается день, счёт – 0:0, волевая ничья.
Всё, что строилось нами – увы, Вавилонская башня.
Ни снести, ни достроить, и даже не бросить как есть.
Миражи мироздания. Странное эго на марше,
Заменившее разум, и совесть, и чувства, и честь.
Я уйду. Без вопросов. И будет безжалостно время
От момента ухода, как будто от Хиджры считать
Наши годы без нас. Так бывает. Бывает со всеми.
Я, конечно, уйду. Но сперва научусь забывать.