Анатолий АНДРЕЕВ. КОГДА КАРАВАН ПОВЕРНЕТ НАЗАД… Цикл притчей

 

Анатолий АНДРЕЕВ

КОГДА КАРАВАН ПОВЕРНЕТ НАЗАД…

Цикл притчей

 

***

Караван повернул назад.

Хромой верблюд оказался первым.

И, естественно, застопорил движение каравана.

«Ага, – зевнул владелец резвых кораблей пустыни, – хромой верблюд – везде обуза, будь то во главе каравана, будь то в хвосте. Убью».

 

***

Вернулся блудный сын домой.

А дома, собственно, нет.

И никого нет, ни отца, ни матери.

Некому выпороть.

 

***

Пришли две женщины к Царю и принесли двух своих младенцев, только один был мертвый, а второй живой. И стали просить Царя рассудить, кому из них достанется живой ребенок.

И сказал Царь: «Принесите мне меч».

И принесли меч Царю.

И сказал Царь: «Уберите от меня меч мой подальше, ибо мне нестерпимо хочется обезглавить этих дур».

И убедились все, что Царь мудр.

 

***

Мудрец медитировал под деревом – до тех пор, пока не понял, что пустота есть сущность всех вещей.

Вдруг на него с дерева свалилась дохлая крыса.

«О, боги, что это за знак?» – вопросил Мудрец.

Боги молчали.

«Ах, да, вокруг же одна пустота. И крысы никакой нет», – догадался Мудрец.

– И не воняет пустота, – сказал он, отшвырнув крысу далеко в сторону.

 

***

Шел Мудрец по берегу реки.

Вдруг видит, под деревом сидит Царь всемогущий. Только одет он был как нищий и вел себя как нищий.

– О, Царь! Разъясни мне, какой смысл в твоих действиях? Я чувствую, что мне не хватает ума, чтобы постичь их, – взмолился Мудрец.

– А никакого смысла в моих действиях нет. Просто я непредсказуем.

– Но почему?

– Скорее всего, сумасшедший я, – сказал Царь и со всей силы стукнул палкой Мудреца в лоб.

Тот упал замертво.

 

***

Жила одна добрая женщина.

И вдруг к ней пришли злые мысли.

«Ах, – подумала она, – неужели я настолько плоха?».

И она со своими сомнениями пошла к Мудрецу.

– Думать еще не значит делать, – ответил Мудрец. – Я вот часто думаю: Боже, каких идиотов Ты посылаешь ко мне! Забери у меня мой дар, дай мне пожить спокойно. А не то я, не ровен час, наброшусь на этих добрых людей и покусаю их. Но я еще никого не укусил. Пока.

– Так что же мне делать? – спросила добрая женщина, обнаруживая под слоем доброты недюжинное упрямство.

– Попробуй вот так, женщина, – сказал Мудрец и в ту же секунду укусил её.

– Но это же глупо! – воскликнула укушенная.

– А я о чем! – возрадовался Мудрец.

 

***

– Все на свете ничто, – сказал Мудрец. – И глупо молиться ничему, которое не бывает никогда. И нигде. Ясно я выражаюсь? – поинтересовался он у своих учеников.

– Яснее некуда, – ответил самый способный из них. – Только какой смысл говорить ни о чем, если оно ниоткуда, о, Учитель?

– Хороший вопрос, сын мой, – сказал Мудрец, основатель самой уважаемой Школы мудрецов. – Смысла нет, ибо откуда ему взяться, если вокруг пустота на пустоте и пустотой погоняет. Нет смысла. Но жить-то надо…

– А зачем?

– Пустой вопрос, сын мой, ты не находишь?

– Вы хотите сказать…

– Ничего я не хочу. Пустота разве способна хотеть?

– О, Учитель…

– Молчи, грусть. Учись у пустоты.

 

***

К Мудрецу пришел юноша.

– Я хочу познать природу добра и зла, – сказал он.

– Это похвально, – ответил Мудрец. – И как ты собираешься это делать?

– Я собираюсь стать добрым и никогда не творить зла.

– И это похвально. Только ты станешь святым, но не философом. Ты пришел не по адресу: я не святой.

– А разве философы могут творить зло?

– Философы мыслят. Святые считают это злом…

– О, Учитель…

 

***

К Мудрецу пришел юноша.

– Я хочу избавиться от зависти, – сказал он.

– Боюсь, не в моих силах избавить тебя от этого ужасного порока.

– Почему?

– Я завидую твоей самоуверенности.

 

***

У Мудреца умер верный пес.

Он не мог сдержать слез.

– Разве достоин уважения тот, кто плачет? Разве проявлять свои чувства – не слабость? Разве не этому учили вы нас, о, Учитель? – зароптали ученики.

– Разве я учил вас, что бесчувствие – это достоинство? Разве может называться мудрым тот, кто не ведает, что такое слезы горя?

– Мы запутались, Учитель. Так слезы – это хорошо или плохо?

– Вы рассуждаете как люди, которые еще не ведали утрат. Для вас это хорошо. Плохо то, что утраты неминуемы. Хорошо, если вы сможете перенести их с достоинством. Плохо, если утраты не затронут вашего мышления. Что хорошо для правильного мышления, хорошо и для вас.

– Да, Учитель. Мы чувствуем, что вы правы. Но мы не понимаем вас...

– Это хорошо.

– ?..

 

***

К Учителю пришел ученик.

– О, Учитель! Вы знаете все на свете!

– Да. Почти все.

– Как вам это удалось?

– Это просто: я жил, когда размышлял, и размышлял, когда жил.

– А есть еще что-то, чего вы не знаете, о, Учитель?

– Есть. Я пока не знаю, зачем мне знать все на свете.

 

***

К Учителю пришел ученик.

– О, Учитель! Вы знаете все на свете! А можете ли Вы научить меня всему и сразу?

– Могу.

– Так научите, о, Мудрец из Мудрецов!

– Это просто. Видишь ли, сын мой, знания, которые приобретаются с таким трудом, бесполезны…

– О, Учитель! Вы подарили мне целую жизнь, которую я собирался потратить на пустое приобретение знаний!

– Правильно, сын мой, пусти свою жизнь прахом. Только имей в виду, что в конце жизни ты горько пожалеешь о том, что не посвятил себя знаниям. Ты проклянешь себя. Но не проклинай тогда память обо мне: я тебя предупредил.

– Что же мне делать, о, Мудрейший?

– Думать. Ты уже начал приобретать знания, сын мой… Боюсь, ты уж сделал свой выбор.

– О, Учитель…

 

***

К Учителю пришел ученик.

– О, Учитель! Случилось ужасное и непостижимое: брат мой единоутробный превратился в фашиста! Скажите, как мне жить дальше?

– Это несчастье. Но это и урок. Присмотрись к себе – и ты увидишь немало интересного.

На следующий день ученик пришел опять.

– О, Учитель! Все пропало! Оказалось, что я тоже фашист! Я чуть не убил брата, а он едва не убил меня…

– Это второй урок. Присмотрись к окружающим.

На следующий день ученик пришел опять.

– О, Учитель! Кажется, только один вы не фашист. Как вам это удалось? Вы убили фашиста в себе?

– Разве я похож на убийцу?

– Конечно, нет, Учитель, но…

– Я не стал убивать фашиста в себе, иначе бы я тоже превратился в фашиста. Я создал внутри себя диктатуру разума – такой режим, при котором все живое и здоровое цветет, а низменное – питает высокое. Фашист во мне стал слугой культуры.

– Но при чем здесь разум, Учитель?

– Глупость – мать фашизма. Чем умнее человек, тем меньше в нем фашизма.

– О, Учитель!

 

***

К Учителю пришел ученик.

– О, Учитель! Вы знаете все на свете! Скажите мне, писать ли мне мой роман для народа, для широкой публики, или постараться сделать вещь, за которую не будет мне стыдно? Но серьезные вещи не интересны народу…

– Видишь ли, сын мой, один граф написал однажды роман для народа. «Четверг» называется. Или «Пятница». Не помню уже. До этого граф написал великую «Эпопею» о народе, но не для народа. Народ её не понимает и вряд ли когда-нибудь поймет.

– О, Учитель! Конечно, следует писать для народа. Я все понял.

– Ты все понял потому, что не дослушал. Народ считает графа великим, и пытается читать его непонятную «Эпопею», преклоняясь перед ней, а роман для народа народ не уважает, почитая его блажью графа.

– О, Учитель!

 

***

К Учителю пришел ученик.

– О, Учитель! Вы знаете все на свете! Меня так хвалят за мой роман, а я не испытываю при этой никакого удовольствия…

– Лучше критика мудреца, нежели похвала глупца.

– Но почему? Разве похвала не может быть просто похвалой? Удовольствие – просто удовольствием?

– Кто тебя хвалит, сын мой? Мелкие души. Подобные мелким грызунам, они по себе судят о достоинствах других. С точки зрения мышей, самый большой комплимент другому – назвать его Крупной Мышью. Но лучше быть хоть немного, но великим человеком, нежели Очень Крупной Мышью.

– О, Учитель! Я прекращу писать для мелких душ и незрелых умов.

– Кто же тогда укажет им путь к великому?

– ?..

 

***

– Маленький человек мало думает о великом, великий человек посвящает великому всю жизнь, – сказал Учитель.

– О, Учитель! Укажите мне великую цель – и я стану великим человеком! – воскликнул ученик.

– Великие люди не нуждаются в указаниях, они сами указывают путь человечеству.

– Вот вы – великий человек! Но я никак не могу взять в толк, какой путь указываете вы?

– Я не великий человек; возможно, я стану великим учителем – если мне удастся воспитать из тебя великого человека.

– О, Учитель…

 

О, БОГИ, БОГИ!
 

Homo homini deus est – человек человеку Бог.
Homo homini lupus est – человек человеку волк.

Ученик пришел к Учителю и сказал:

– О, Учитель! Я принес вам свою рукопись.

– Как она называется?

– «О, боги, боги!».

– Так себе название. Оставь, я почитаю. Приходи завтра.

 

Рукопись

Однажды Истинный Христианин нашел рукопись, в которой черным по белому было написано: у Иисуса Христа, того самого, который не так давно восстал из мертвых, имелось два единоутробных брата, а сам он был женат. На обычной женщине, в меру смазливой и не в меру сварливой. К рукописи были приложены документы, подтверждающие написанное.

Перед Истинным Христианином встала проблема: сжечь рукопись – или сохранить её?

Он решил поделиться своими сомнениями с Другим Христианином.

– Если я сожгу рукопись, будет уничтожена правда. Если я не сожгу рукопись, то все узнают о том, что Иисус был всего лишь обычным человеком… Разве это правда?

– Ты должен её сжечь! – без сомнений заявил Другой Христианин.

– Я не могу этого сделать! В этом случае я предам заветы христианства, главный из которых гласит: правда, только правда и ничего кроме правды! У меня как у Истинного Христианина рука не поднимается сжечь частицу правды, какой бы она ни была!

– Правда в том, что если ты не сожжешь рукопись, ты превратишься в Безбожника! Правда далеко может завести… Вера выше правды. Сожги её!

– Не могу! Я верю в то, что правда сильнее всего на свете! Я не желаю становиться предателем! – воскликнул Истинный Христианин в надежде на то, что силы небесные его услышат, поймут и поддержат.

– Тогда я сожгу этот свиток, источающий нездоровые соблазны! Отдай мне его!

– Нет!

– Отдай!

Два добрых христианина сцепились насмерть, демонстрируя друг другу несокрушимую силу веры, которая превратила их лица в волчьи оскалы. Ни один из них не сумел одолеть другого.

Они погибли оба, мертвой хваткой сжимая правыми руками рукопись, а левыми – острые ножи.

На два остывающих трупа набрел Безбожник. Он заинтересовался рукописью (карманы добрых христиан, увы, были уже пусты), изучил её и был до крайности поражен известием о том, что Богочеловека не существует, и, следовательно, Бога также нет.

Поразмыслив, Безбожник чего-то испугался, и решил от греха подальше сжечь запачканный кровью свиток. Он развел костер из толстых сухих сучьев и бросил в него рукопись, но оступился на ровном месте и сам свалился в огонь, а рукопись, цела и невредима, отлетела в сторону.

Наутро к догоревшему костру, в котором угадывались кости человека, подошел пьяный Мелкий Жулик. Он ничему не удивился, поднял валявшийся в пыли свиток, внимательно вчитался в содержимое и глубоко задумался.

Через час он был уже у ворот дома, в котором жил Ученый Монах. Жаждавший похмелья Мелкий Жулик предложил Ученому Монаху рукопись. Всего за тридцать сребреников. Ученый Монах, не веря своему счастью, с трепетом принял рукопись и тут же сел её внимательно изучать. Мелкий Жулик тем временем подался в ближайший винный погребок, предвкушая добрый глоток тягучего прохладного вина.

Решив докопаться до Истины, Ученый Монах пошел к дому, в котором проживали родные братья Иисуса. Громко постучал толстым железным кольцом. Тяжелую дверь открыли братья, как две капли воды похожие на бессмертного Иисуса. Один был пониже, другой повыше ростом.

Ученый Монах поклонился им до земли, поцеловал кончики их одежд и, не поднимая головы, подал им рукопись. Браться удалились в палисадник, не сказав ни слова. Ученый Монах был озадачен. Истины ради он приложил ухо к неплотно закрытой двери и услышал, а также увидел, немало любопытного.

– Опять этот Иисус! – сказал один из братьев, тот, что пониже. – Все ему мало. Женился на красавице Марии. Теперь вот о нем пишут!

– Знаешь, что… – сказал более высокий из братьев, – давай его убьем. Пусть опять воскресает – но только не в этой жизни. Мария останется вдовой…

– И кто из нас на ней женится? Мы оба влюблены в неё.

– Я на ней женюсь, – сказал более высокий тоном, не допускающим возражений.

– Почему ты?

– А вот почему!

Более высокий достал нож и вонзил его в живот брату. Более низкий не остался в долгу: он собрал все свои тающие силы и бросился на брата. Так они и остались лежать на земле, всадив друг в друга ножи по рукоять. Рукопись откатилась от тел в сторону.

Ученый Монах, не веря собственным глазам, открыл дверь и вошел в палисадник. Взял рукопись в руки. Потом бережно опустил её на траву. Потом упал на колени перед рукописью и стал страстно молиться, прося силы небесные о помощи. Звезды то ли с укором, то ли равнодушно взирали на эту сцену.

Вдруг рукопись вспыхнула и загорелась. Сама. Без участия человека.

Ученый Монах явно не рассчитывал на подобный поворот событий. Он перестал молиться, сел на траву и стал смотреть, как догорал свиток, испуская тоненькое синеватое пламя. Осталась горстка пепла.

Пылающая голова Ученого Монаха была преисполнена еретических мыслей. Как же так, ведь Иисус был женат, ведь это правда…

Зачем небесам скрывать правду?

Но небеса ничего не скрывали. Просто они оставили Ученого Монаха один на один с собой и со звездами, тем самым на что-то намекая.

Ученый Монах сидел на траве до тех пор, пока звезды не побледнели в свете утра. Тогда он поднялся и вышел из ворот, не закрывая двери.

Если бы он оглянулся, то увидел, что запачканная кровью и пылью, слегка обугленная рукопись осталась лежать на траве рядом с телами братьев Иисуса. Цела и невредима.

Один из братьев был пониже, другой повыше ростом.

Казалось, что они лежат в обнимку, и уже было не разобрать, кто из них повыше, а кто пониже.

 

---------------

На следующий день ученик вновь пришел к Учителю.

– Вы прочитали мою рукопись, о, Учитель? Что вы скажете?

– Сожги её, сын мой.

– Но зачем?

– Ты заглянул в тот уголок души, куда человеку заглядывать не следует. Где горит волчье око, божественному не место.

– Но разве не вы, о, Учитель, открыли мне глаза на то, что на свете превыше всего правда, только правда и ничего кроме правды!

– Боюсь, ты меня неправильно понял.

Учитель и ученик, не сговариваясь, стали смотреть на рукопись.

Вдруг рукопись вспыхнула и загорелась. Сама. Без участия человека.

– Как вам это удалось, о, Учитель?

– Я думал, это сделал ты, сын мой.

– Вы шутите! Сила моей мысли не настолько велика, чтобы жечь или испепелять. Я только учусь управлять мыслью. Как вам это удалось?

– Сила мысли здесь ни при чем. Я верю в то, что на свете превыше всего правда, только правда и ничего кроме правды!

– Но вы учите меня мыслить! Жечь глаголом – значит мыслить!

– Если вера родилась раньше мысли, то рукопись не сгорит, ибо сыра; если вера родилась в результате верной мысли, то за рукопись также не стоит беспокоиться: её непременно сожгут.

Учитель и ученик долго смотрели на горстку пепла, которая осталась от рукописи.

Учитель о чем-то сожалел, ученик недоумевал.

 

***

– В вашем мире так легко быть хорошим…

– А в вашем, Учитель?

– В моем мире быть хорошим почти невозможно.

 

ЧЕРНЫЙ СПИСОК СУДЬБЫ
 

Ученик пришел к Учителю и сказал:

– О, Учитель! Я принес вам еще одну свою рукопись.

– Как она называется?

– «Черный список судьбы».

– Интересное название. По-моему, я тебе его предложил, нет? Оставь, почитаю на досуге. Приходи завтра.
 

Рукопись

В городе Капернауме, что располагался в римской провинции Иудее, жил-был Левий Матфей, которого еще в детстве за подлый нрав прозвали Засранцем. Его призванием было завидовать другим; тщеславие его было столь болезненно раздуто, что, казалось, выпирало из него. Он был худым, живота не было вовсе, но все равно всем казалось, что из тщедушной фигуры Матфея что-то выпирает. Он ходил, задрав голову, ступая медленно, тяжело – так, по его мнению, следовало передвигаться божественной особе императора (которого Матфей, конечно, никогда не видел). Император, казалось Матфею, был всегда и во всем прав. По определению. И это состояние абсолютной правоты, перетекающей в абсолютную власть, представлялось Матфею верхом блаженства.

Он был уверен, что из всех смертных именно он был достоин статуса императора – уже по силе своего желания только.

Ему всегда казалось, что он не получал от судьбы и малой доли того, чего заслуживал, что положено ему было по уму, силе характера и страстному желанию быть абсолютно первым. Судьба отмеряла щедро – да только сама не торопилась воздавать обещанным.

Медленно ходил-слонялся Левий Матфей по берегу Галилейского моря, на первый взгляд, бесцельно. Но взор его был цепок, мысль работала быстро и безжалостно – он изучал людей, он познавал, он по себе судил о других – он постигал тайную науку управлять «стадами».

Когда разнеслась весть о том, что наместник ищет мытаря, все почему-то сразу повернули головы в сторону Матфея. Он встретил их взгляды строго, сверху вниз.

Матфей решил, что судьба начинает платить по долгам.

Конечно, он царственно принял эту милость.

И стал он мытарем, грешником окаянным, втайне презирая «овец», которых стриг безбожно в пользу Рима (не забывая, само собой, о себе); «овцы»-иудеи искренне платили ему той же монетой, поражаясь прирожденному бездушию и острому уму нового сборщика податей.

Вскоре Матфей знал о людях все.

Левию пришло в голову написать что-то вроде кодекса, вроде пособия по руководству в жизни: как стать успешным, что следует любить, что – презирать, а что – ненавидеть.

И тут в Капернаум вошел Иисус Христос, сын плотника. И стал он проповедовать то, с чем сразу же в глубине души соглашался Матфей. Христос озвучил то, о чем давно уже думал Матфей. И Христу верили, за ним шли, в городе обильно творились чудеса – в них охотно верили и, вследствие того, еще более верили Христу.

Однажды Христос, выйдя из города Капернаума по берегу Галилейского моря, направился в сторону мытницы, места работы Матфея.

Прямо перед мытницей Христос вошел в воду и совершил свое знаменитое хождение по морю аки по суху, и народ несказанно дивился чудесам. Это был, как позже выяснилось, знак судьбы.

– Льдина, – сказал Левий Матфей, выйдя из мытницы. – Ты идешь по льдине, которая покрыта водой.

– А ты спроси у людей. Где я шел, люди?

– По морю, по морю! – раздались крики.

– Надо верить в чудеса, – убеждающим голосом проговорил Иисус.

– Ты чародей? – спросил Левий.

– Нет, нет, Боже упаси! Я свидетель и отчасти творец чуда. Пойдешь со мной?

Народ зароптал: Матфея не любили.

– Пойду, – сказал Матфей.

– Будешь моим учеником?

– Буду. Любимым…

Левий Матфей понял, что, наконец, дождался своего часа. Зависть в нем вскипела, и он знал, на кого направить ее жало. Нежданно-негаданно выпал эпохальный шанс: ни много ни мало стать Богочеловеком на ровном месте, стать пастырем для всех еще вчера презираемых ничтожеств.

Скрупулезный делопроизводитель, днями напролет перебирающий бесконечные долговые расписки и прочие дорогостоящие бумажки, он до буковки записывал изречения, иносказания и поучения Христа, каждую секунду напитываясь величием простых и соблазнительно доступных идей.

Писал он по ночам, а днем, чуткий на ухо, смиренно ходил в свите Христа.

Через некоторое время Матфей исчез из свиты Учителя.

Еще через некоторое время он стал неистово проповедовать – стал вдруг громко озвучивать записанные истины, «забывая» при этом поминать имя Христа-автора.

Случилось чудо. Ученик вдруг свято уверовал в то, что записанное со слов Учителя превратилось в сотворенное самим учеником. И не надо никого стесняться. Истина не принадлежит никому, даже Учителю (между прочим, слова самого Учителя); но на истину, каллиграфически занесенную на бумагу, у Матфея было больше прав, нежели у того, кто просто говорил. Устное слово не имеет веса, его можно по-разному понять. Как понял – так и записал. Кто записал – тот и автор.

Каждую букву стал он считать своей. Записанное на бумаге стало представляться Левию Матфею единственно веским доказательством авторства. И перестал он различать грань между усвоенным (услышанным) и созданным (записанным). С помощью такого нехитрого трюка Матфей из секретаря-евангелиста превратился едва ли не в Бога – ну, хорошо, в наместника Бога на Земле. После чего стал с чистой совестью проповедовать христианство в своей версии.

И, естественно, возненавидел Христа как соперника, бросая ему дерзкий вызов. Называл он при этом Сына Божьего лжепророком, укравшим у него, Матфея, главные идеи. Истину. «Что есть истина?» – громко вопрошал Матфей.

Все замирали. «Истина есть то, что говорю вам я».

– Эй, Засранец! – выкрикивали иногда из толпы.

Матфей и ухом не вел в таких случаях.

– Оставь нам рукопись своего Благовествования! – толпа в целом была явно на его стороне.

Принять смерть ради всех – Иисус уже успел поведать ему о своей судьбе – с некоторых пор перестало казаться бессмысленной трагедией; напротив, раздирающее душу деяние стало представляться шагом в бессмертие.

Тщеславие стало религией мытаря, и ради веры своей готов был Он, Левий Матфей, принять распятие. Зависть, дочь тщеславия, поселилась в его сердце раньше веры в добро.

Но случилось то, что должно было случиться. Богоизбранный Христос, смертию смерть поправ, обрел вечную жизнь; самозванец же Матфей бесследно сгинул – кажется, в Эфиопии, в земле антропофагов, то есть людоедов.

И поделом. Казалось бы, тут и притче конец.

Оказалось, там, где кончается притча, начинается миф.

Многие до сих пор путают Христа и Матфея, изучая деяния Христа по писанию Матфея. Для них Христос и Матфей слились в одну сакральную фигуру.

Человек, чрезмерно наделенный страстью завидовать, едва не вошел в историю как полноценный автор священного текста – как Тот, из Чьих рук нам достались Божественные заповеди. Левий настолько завидовал Иисусу, что возомнил себя подлинным Христом. Настоящим!

И получилось!

Ну, почти получилось. Судьба занесла Левия Матфея в черный список, однако в историю он вошел в списке белом.

Чистое зло едва не вошло в состав добра.

Или – вошло?
 

---------------------

На следующий день ученик вновь пришел к Учителю.

– Вы прочитали мою рукопись, о, Учитель? Что вы скажете?

– Я скажу словами Мудреца Руми:

Волною моря пена рождена,

И пеной прикрывается волна.

Так истина, как моря глубина,

Под пеной притч порою не видна.

– Вам не понравилась моя притча, Учитель?

– Неплохая аранжировка. Только ты украл все мои мысли, сын мой. Почти все.

– Разве? Мне казалось, что вы мыслите гораздо глубже, о, Учитель.

– Знаешь, каково это: видеть свое – в чужих руках?

– Я не хотел обидеть вас, Учитель.

– Получилось, что пытался нанести обиду.

– Я готов загладить вину.

– Как?

– Я укажу, что автор рукописи – вы, Учитель.

– Не знаю. Надо подумать. Пожалуй, я бы согласился, если…

– Только тогда получится, что вы украдете у меня мою рукопись, – перебил Учителя ученик.

– Ты так считаешь?

– Да. Знаете, каково это: видеть свое – в чужих руках?

– Как же быть? – развел руками Учитель.

– Я думаю, следует поступить таким образом: до тех пор, пока вы были недосягаемы, вы мне великодушно дарили свои мысли; как только я вырос до вашего уровня, вы стали считать, что я вас коварно обкрадываю. Чистое зло входит в состав добра?

– Что-то я перестал улавливать твою мысль.

– Кто-то из нас стал сильно завидовать другому, Учитель.

– Кто кому завидует, сын мой? – продолжал недоумевать Учитель.

– Вы меня учили так, о, Учитель: всегда завидует тот, кто слабее. Спасибо вам за науку.

– Тебе кажется, что ты достойно отблагодарил меня за науку. Что ж, я знал, на что шел. Позволь дать тебе последний совет. Хочешь вырасти до небес? Возьми себе хорошего ученика, который станет угадывать твои мысли. Только помни: плох тот ученик, который не выдает мысли учителя за свои.

– Позвольте и мне задать последний вопрос: вы тоже, гм-гм, пользовались мыслями своего Учителя?

– Я был хорошим учеником, достойным своего Учителя. Он меня уважал.

Учитель твердо посмотрел в глаза ученику, тот отвел взгляд.

 

МАТРИЦА
 

Однажды к Учителю пришел ученик и сказал:

– О, Учитель! Вы же в годы зрелой молодости были замечательным писателем. Все мы восхищаемся вашими книгами. Почему же вы, о, Учитель, не берете в руки перо последние двадцать лет? Вы уже сказали о самом главном и вам больше нечего сказать? Почему вы замолчали как писатель?

– Боюсь, я просто не знаю, как сказать о самом главном самое главное.

– Я не верю собственным ушам! Этого просто не может быть! Ведь вы всегда говорите о самом главном и ни о чем другом!

– Да, я всегда говорю о главном. О личности. О разуме. Но это главное становится самым главным только тогда, когда общество готово отнестись к самому главному так, как оно того заслуживает. В противном случае главное не становится самым главным.

– Я вас не понимаю, о Учитель.

– Представь себе, что я накопил много золота. Но оно лежит бесполезной грудой холодного металла. Оно не приносит пользы. Добра не становится больше.

– Так отдайте его людям!

– Я даю, они не берут.

– Вы нас учили: если из твоих рук не берут добро, значит, что-то не так с добром.

– А если с добром все так, а его не берут?

– Разве так бывает?

– Еще как бывает.

– О, Учитель… Голова кругом. Я не чувствую в себе крепости мысли… Зачем же мы тогда толкуем о силе истины и добра?

– Слушай меня внимательно. Ничего не упускай. Да, я настроил тебя на волну истины и добра. Теперь ты знаешь, что это самое главное в жизни. Ты ведь готов посвятить себя утверждению самого главного?

– Конечно! Иначе – зачем жить?

– Полностью с тобой согласен. Ты благородный юноша. А теперь представь себе, что твою готовность бороться со злом искусно и коварно используют те, кто выступает против добра и истины. Тебе кажется, что ты сражаешься со злом, а на самом деле именно ты искореняешь добро.

– Вы полагаете, что я не способен отличить добро от зла? Прошу извинить мою дерзость, но я о себе более высокого мнения!

– Отличить добро от зла – это половина дела, и этому мы посвящаем молодость. Эта пора жизни прекрасна, ибо нас воспитывают идеалы. Идеальная пора! Но вот утверждать добро приходится людям взрослым, иногда – в форме зла. Силой принуждения. Важно не путать цель и средства. Умению не превращать средства в цель мы посвящаем зрелость, золотую пору нашей жизни.

– Но ведь есть еще и мудрость, то есть высшая ступень зрелости, не так ли?

– Мудрость приходит тогда, когда ты понимаешь, что цель недостижима, и в целях выживания позволяешь себе средства превратить в цель, никогда при этом не теряя цели из вида. Ты понимаешь, что все на свете яд, и все – лекарство. Ты спокойно общаешься со злом, становясь при этом все чище и совершеннее. Для человека наступает время, когда мощь интеллекта легко укрощается мудростью разума. Против разума коварство интеллекта бессильно. Перед смертью наступает пора бессмертия. Это величественная фаза жизни для человека. Если ты понимаешь, о чем я…

– Понимаю, понимаю. Я не в силах это выразить, но я кое-что понимаю.

– А теперь я скажу самое главное о самом главном. Готов ли ты услышать меня?

– Я весь внимание, о Учитель.

– Гм-гм. Для большинства людей мудрость – пустой звук, зрелость – понятие абстрактное. Все, что они имеют за душой, накоплено ими в начале молодости. Тем, кто осознает разницу между средствами и целью, ничего не стоит вложить в голову «безголовым» любую мотивацию и цель. Человеком можно манипулировать. И тогда человечество превращается в средство достижения цели людьми неразумными, но интеллектуально весьма искушенными. И потому – злыми. Там, где интеллект захватил власть в голове человека, там царит зло. Злые люди ставят перед собой неправедные цели, и заставляют глупых, но благородных людей достигать их с упорством, достойным лучшего применения. Эти добрые люди манипуляции принимают за мудрость. Ты, способный отличить добро от зла, будешь сражаться на стороне того «добра», которое ведет к утверждению зла. Если это не модель ада для людей, то что это?

– Но это какая-то мрачная фантазия! Хороших людей больше, чем плохих! Это всем известно!

– Хороших и добрых людей большинство, но именно они творят главное в жизни зло.

– Я не готов принять такую картину мира. Это чертовщина какая-то. Я не верю в это.

– Вера в добро сегодня представляет собой именно ту волшебную энергию, которой питается зло. Без добрых людей, становящихся инструментом зла, само зло превращается в пустую идею.

– Вы подталкиваете меня к мысли, что какая-то кучка злодеев-вампиров правит миром? Чья-то злая воля. Это же сказка! Не верю! Все мое существо отказывается в это верить! «Миром правит воля к добру». Это ваши слова.

– Слова мои. В них заключена только часть смысла. Надеюсь, сегодня ты готов к тому, чтобы воспринять часть другую. Миром правит воля к добру, направляемая, увы, злой волей. Так вот, если без купюр.

– Учитель, проницательности вашей нет равных, вы все понимаете, вы семи пядей во лбу, вы видите на семь аршин под человеком, допустим, вы даже правы (но я не верю в это, не верю!). В таком случае, кому как не вам изменить полюса нашей жизни? Пусть миром правит воля к добру. И точка.

– Я не Иисус Христос, я не могу изменить мир; я вообще не верю, что мир можно изменить силой веры; я всего лишь один из людей.

– Но если на вашей стороне сила истины, то неверно называть себя одиноким. Вы представляете все человечество и отвечаете за все человечество.

– Ты подталкиваешь меня к мысли, что миром должна править какая-то кучка мудрецов, подобных мне? Шайка мудрецов, посредством путча свергнувшая кучку злодеев?

– А почему бы и нет? Если средство превращается в цель, это не означает, что цель исчезла.

– Браво, сын мой. У тебя неплохие шансы достойно пройти все этапы жизни человека. Но только есть одна заковыка. Кучка злодеев может править миром, а кучка мудрецов – нет. Более того: кучка злодеев всегда будет стремиться к неограниченной власти. Чем меньше кучка – тем прочнее власть. «Кучка мудрецов» – просто глупость, такого не бывает; мудрецы не кучкуются; может быть союз, орден, идейное сообщество, но не кучка. Прочность кучек замешана на крови; прочность союзов вдохновлена идеями добра.

– Но это же чушь! Добро должно быть с кулаками!

– Сила добра в том, что оно не манипулирует сознанием, а пробуждает его.

– В этом не сила добра, а слабость.

– Браво! Именно слабость – с точки зрения кучки злодеев. Манипуляция всегда будет сильнее просвещения, но просвещение может изменить мир, а манипуляция может его только погубить.

– Что же делать, о, Учитель?

– Теперь ты готов увидеть мир сквозь призму, которая на порядок увеличивает сложность мира. Представь себе, что мы живем в некой Матрице, творении отчасти природном, отчасти рукотворном. Всем обитателям Матрицы кажется, что они думают, хотя на самом деле за них думают другие. Вот мы с тобой вырвались из тенет Матрицы, мы стали свободны разумом и волей. Как бы ты поступил с нами на месте кучки злодеев, уверенных в том, что они, воплощая все лучшее в человеке (то есть распределяя все ресурсы человека таким образом, что они максимально реализуют его теневую сторону), тотально контролируют мир?

– На их месте я бы убил нас, ибо мы для них – высшее воплощение зла. Именно так: я бы рекомендовал им убить нас.

– А теперь я возвращаю тебе твой вопрос: что же делать нам? Мы понимаем, что правы мы, а не они, что людям нужны мы, а не они, хотя люди выбирают их, а не нас. Люди лезут в пасть к чудовищу, но растерзают любого, кто встанет на их пути. Ибо они ведают в жизни только одно наслаждение – лезть в пучину гибели. Их энтузиазм и энергию используют во вред им же. Люди – биомасса, субстанция, производящая энергию. Таково системное устройство Матрицы, Империи зла. И это не плод моей фантазии, и не сказка (сказка ложь, хотя в ней и намек); это грубая и скучная реальность. Что нам делать? В ответе на этот вопрос суть самого главного о самом главном.

– Вы подталкиваете меня к ужасной мысли…

– Какой? Что может быть ужаснее Матрицы, этого концлагеря планетарного масштаба? Ничего. И обрати внимание: ни один сумасшедший не написал стихов во славу Освенцима; а во славу Матрицы – сплошные славословия в массмедиа. Смелее, сын мой. В чем ужас твоей мысли?

– Если я не убью их, следовательно, они непременно убьют меня.

– Убийство кучки злодеев ты предлагаешь сделать целью? Вот так унизить мудрецов?

– А вы предлагаете бездарно сгинуть, пойти на корм этой стае?

– Пойти на корм – хорошо сказано. Мы для них только взбунтовавшийся корм. Расходный материал. Сгинуть – разве это мудро? Мудрости без жала не бывает, ибо мудрость призвана оберегать истину.

– Что же делать?

– Прежде чем задавать этот вопрос, надо осознавать всю его сложность и многомерность. Проблема ведь не в кучке злодеев; проблема в природе Матрицы, в ее системности. Устранишь одну кучку – появится другая шайка шайтанов. Матрицу под силу победить только Империи разума. Воины Матрицы – добрые люди; воины Империи разума – личности, люди разумные. Конечно, личностей не может быть много; однако их явно поболее числом ничтожной кучки злодеев. Дело не в количестве добрых или злых, дело в качестве отношения к людям. Превратить Матрицу в Империю разума – вот цель. Средство – информационный контроль за умами и душами людей. Продукт Матрицы – это ведь не люди; это… информационные огрызки. Инвалиды. Надо вернуть им, всем нам, человеческий облик. Мы находимся на этапе, когда средство надо превращать в цель. Это ответ на вопрос «что делать».

– Хорошо. Допустим. Как превратить Матрицу в Империю добра?

– Прошу прощения, я не говорил об Империи добра; я говорил об Империи разума.

– Да, конечно; прошу прощения. Вы знаете цену словам. Как превратить Матрицу в Империю разума?

– Как превратить Матрицу в Империю разума? Какими должны быть первые шаги? Я всего лишь мудрец, я не социальный мыслитель. Боюсь, этот вопрос не по адресу.

– Кажется, я понял, почему вы перестали писать, о, Учитель.

– Надеюсь, я сумел разъяснить тебе то, что мне самому до конца неясно. А ты все пишешь и пишешь, сын мой?

– Пишу. Превращаюсь из назойливого критика общества в его лакомую мишень.

– Будь осторожен. Матрица не промахивается. По себе знаю.

– Вы мне все разъяснили. Я все понял. Только что же мне делать? Я не готов отказаться от мысли бросить творчество; но о чем же мне писать?

– О самом главном, разумеется. Ты же понял, что является самым главным в жизни?

– Понял. Борьба с Матрицей.

– Разве об этом мы с тобой говорили?

– ???

– Прошу прощения, ты меня неправильно понял. Самое главное – стать счастливым. Вопреки всему.

– А как же Матрица?

– Стать счастливым – значит, в личном противостоянии одолеть Матрицу. Победа над Матрицей складывается из маленьких персональных побед. Счастье личности – вот яд для Матрицы.

– О, Учитель…

 

КОВАРСТВО МУДРОСТИ
 

Однажды к Учителю пришел ученик и сказал:

– О, Учитель! В последнее время мне стало казаться, что путь мудрости есть не что иное, как путь разочарований. И сама мудрость – это итог разочарований.

– Так и есть, друг мой.

– Вы мудры, Учитель. Получается, я вижу перед собой бесконечно разочарованного человека?

– Не совсем так, друг мой. Разочаровываться весело.

– Мне не до шуток, Учитель. Я проницательно, «вашими глазами» (ваше выражение), смотрю на жизнь и начинаю понимать ужасные вещи. Я умнее многих, без ложной скромности; однако первыми будут они, а не я.

– Это верно, таков закон жизни.

– Но я же понимаю больше, чем они!

– А зачем тебе понимание?

– Как зачем? Понимание делает сильнее. Тот, кто понимает законы жизни, становится лидером. Первым. Разве не так?

– Жизнь – это жизнь, а понимание – это понимание. Первым становится не тот, кто больше понимает, а тот, кто очень хочет быть первым. Понимание этому как раз мешает. Вот я в твоем возрасте пытался изучать историю, где на первых ролях, как известно, первые. И я быстро пришел к разочаровывающему выводу: для умного человека это занятие, изучение истории, должно быть под запретом. Умный очень быстро понимает, что история – это россыпь бесконечных мифов про глупость человека, которые выставляют человека героем или жертвой. История ужасает нормального умного человека, уничтожает его мотивации и деморализует его. История – это способ убивать здравый смысл. История – это память о том, как мы должны были сто раз погибнуть, но по каким-то непонятным причинам избежали на роду написанной жалкой участи. История не может вдохновлять умного человека, история вдохновляет дурака. Единственный твердый урок истории состоит в том, что людьми всегда правила и правит глупость. Если уж никак не обойтись без изучения истории, то главным побудительным мотивом следует признать интерес к глупости. Если ты хочешь войти в историю, забудь про ум и мудрость.

– Ваш подход к истории также не вдохновляет, Учитель.

– А кто сказал, что мудрое отношение должно вдохновлять? Мудрость мистична. Ее при нашей истории не должно быть, но она есть. Разочарования должны бы убить мудрость, но они ее не убивают.

– Почему?

– Это единственный вопрос, который интересует меня в жизни. Мудрость яд разочарований превращает в лекарство, в эликсир жизни. Мудрость ночное сознание превращает в свет разума. Мудрость чем-то похожа на чудо.

– Вы заговорили как алхимик. Это смешно, Учитель, прошу прощения. Вы же учили меня, что чудес не бывает.

– Да, чудес не бывает, они случаются только в истории и только с героями, поэтому история ничему не учит. Чему учат чудеса? Только тому, что чудо выше закона, чудо отменяет и срамит закон. Но это ложь, автор которой – глупость. Чудес не бывает – а мудрость бывает.

– Это слабое утешение.

– Утешение ищи в разочарованиях. Пока ты на этом этапе.

– Разочарования не утешают меня, они приближают мою погибель!

– Но ты ведь жив. Значит, разочарования не только губят, но и помогают жить.

– Зачем нужна такая мудрость, которая не приводит к успеху? Не помогает стать первым? Ваша мудрость похожа на идеологию осажденной крепости. Мудрые защищаются, но не наступают, и потому не побеждают. У вас нет навыка побеждать. У вас есть навык с достоинством принимать поражения. Тот, кто вынужден только защищаться, рано или поздно проиграет, Учитель. Вы так говорили. Я это усвоил. Вы всегда готовитесь к поражениям, никогда к победе.

– Разве «с достоинством принимать поражения» не является формулой победы?

– Нет, не является. Формулой победы является «быть первым всегда и везде», «никого впереди», что-то в этом роде. А ваше алхимическая формула «превращение поражения в победу» обладает всеми признаками поражения. Вы хотите сохранить лицо, а не познать истину: вы переходите эту тонкую грань, которую сами же и обозначили, о, Учитель.

– Надеюсь, это не упрек в том, что я противоречу сам себе? Терпеть не могу подобное проявление сермяжной глупости. Хотя «терпеть не могу» – это тоже глупо, если разобраться. Да, противоречу, ибо все на свете яд и все – лекарство. Иногда защита – лучшее нападение. «Познать истину» иногда означает «принять поражение», то есть именно победить.

– Только жить от этого не легче.

– Не легче, если это вопрос эмоций; но будет гораздо легче, если ты превратишь его в вопрос понимания. Эмоции всегда подтягиваются к пониманию. С пониманием жить можно, и вполне сносно. Жить легко в принципе нельзя, однако глупцы тратят всю свою жизнь, чтобы опровергнуть эту истину. Хотя сам факт, что они как-то живут, свидетельствует в пользу того, что они тоже в чем-то правы. Жизнь их терпит.

– Значит, глупцы тоже правы. Они могут быть первыми.

– Конечно, правы. Только когда караван повернет назад, хромой верблюд окажется первым.

– Хромой верблюд – это метафора мудрости?

– Это просто метафора. Мудрым может быть ее истолкование.

– Что вы хотите сказать?

– Если мудрость совместима с жизнью, как и глупость, лучше быть мудрым. Больше шансов оказаться первым, хотя кажется, что меньше.

– А по-моему, лучше быть во главе каравана, а не хромать. Лучше быть здоровым и богатым, чем больным и бедным.

– Ты скоро разочаруешься в своем убеждении. Первые только кажутся здоровыми и богатыми; на самом деле их богатство прикрывает нищету, а здоровье – смертельную болезнь.

– Вы так веселы и беспечны потому, что вам нечего терять? Пустота и бедность как доблесть? Вы учили, что нельзя унижаться до пустоты. Первому есть, что терять… Первый теряет больше, чем тот, у кого верблюд хромой…

– Мудрость не в том, чтобы загнать себя в состояние «нечего терять»; мудрость в том, что любую потерю можно обернуть приобретением. Мудрому не жалко терять. Потеря – инвестиция в будущее.

– И какой вывод мне сделать из ваших слов, о, Учитель? Я пришел к вам как к Мудрецу. И что я слышу? Сладкий шум, который сопровождает переливание из пустого в порожнее. Я пришел не за утешением и не за тем, чтобы насладиться блеском парадоксов; я пришел за рецептом победы. Я хочу быть первым. Зачем еще нужна мудрость? Чтобы объяснить, что первым ты не будешь? Тогда мудрость есть жалкая форма слабости. Разве Мудрый может быть слабым?..

– Если ты пришел ко мне, следовательно, ты уже способен понять, что человек сложен. Первыми становятся весьма просто устроенные люди, которые видят мир в черно-белом свете, и парадоксы им только мешают, раздражают их. Сложность раздражает просто устроенного человека.

– Вы хотите сказать, что сложно устроенный человек не способен стать первым? Либо сложный – либо первый?

– Все зависит от того, на каком временном отрезке ты соревнуешься с простым. Здесь и сейчас ты проиграешь, а потом, в иной жизни лавры достанутся тебе. Если, конечно, глупая история сохранит твое имя, имя сложности.

– Когда караван истории повернет назад и хромой верблюд окажется во главе истории?

– Именно.

– Но я живу здесь и сейчас. Мудрость в том, чтобы признавать и принимать этот прискорбный факт. Разве нет?

– Вот и получай здесь и сейчас удовольствие от общения со сложно устроенными людьми, которые противоречат себе на каждом шагу, не противореча при этом истине. Только сложные умеют любить и дружить, ибо выстраивать отношения – это целая наука. Простые стремятся быть первыми, опрометчиво делая себя пупом земли, ограждая себя от сложности, обрекая себя на одиночество. Наша история – протокол деяний простых, имя которым легион; сложные занимают свое почетное место на обочине истории, являясь не только фоном, но и скрытой причиной истории, а не ее ломовой движущей силой. Вот и пользуйся этим шансом. Простота – форма пустоты, если простота не является выражением сложности. Пока пустые суетятся в поисках легкости, ты просто живешь.

– Вы уверены, Учитель, что это мой шанс, а не трагедия?

– Я уверен в том, что не познавший мудрость напрасно прожил жизнь. Поэтому простак, ставящий первых выше мудрых, начинает мстить сложным. Из зависти. Которую он по невежеству принимает за силу.

– Теперь вы говорите не как защитник вечно осажденной крепости, у которого нет шансов на победу…

– Я живу не в крепости, а на просторах, во времени и пространстве, на семи ветрах, здесь и сейчас, потом и всегда. Только простаку могло прийти в голову, что мудрость подобна крепости. Это обманчивая метафора. Мудрость веет, где захочет, а глупость отсиживается в крепости и по себе судит о свойствах мудрости.

– Значит, все же существует рецепт победы?

– Существует возможность написать его самому. Мой рецепт может оказаться для тебя инструкцией к капитуляции.

– Все на свете яд и все – лекарство?

– Именно.

– О, Учитель… Ваша уверенность непонятно в чем как-то придает мне силы. Похоже, я получил больше, чем рассчитывал получить. Мне уже трудно без улыбки смотреть на первых.

– То ли еще будет. Но хочу тебя удивить. Повеселить, если угодно. Ко мне ты придешь за пониманием, а к первым и пустым пойдешь за советом.

– Я пойду к ним? За советом?

– Именно. Безусловно. Сложность прирастает простотой. Кстати, своим визитом к простому ты даешь ему шанс прикоснуться к сложности. История помнит такие моменты. Но первый – крепкий орешек, поэтому он тебя разочарует. Что заставит тебя приходить к нему снова и снова. Советы первого, преображенные мудростью, становятся ключом к реальности.

– Первые – это посланные нам во искушение демоны. Верно?

– Нет, неверно. Первые – это инструменты демонов. Человек может служить как добру, так и злу в форме добра. История может быть как историей глупости, так и историей упущенных возможностей, историей становления мудрости. Сама мудрость, неисчерпаемый источник силы человека, иным кажется проклятьем и слабостью…

– О, Учитель…

– Горе от ума: слышал что-нибудь об этом?

– Слышал.

– Это сказано глупцами. Умные полагают иначе. Настоящее горе приходит тогда, когда ты считаешь, что оно бывает от ума.

– О, Учитель…

 

КАРТИНА МИРА
 

Однажды к Учителю пришел ученик и сказал:

– О, Учитель! Что означает для Мудреца любить Родину?

– Почти то же, что и для всех остальных. В чем подвох твоего вопроса?

– Любовь – умное чувство. Это ваши слова, о, Учитель. Дурак любить не умеет, ибо любовь – это история про ум, хотя кажется, что про чувство. Подвоха нет. Вопрос простой. Что значит с умом любить Родину?

– Хороший вопрос. Ты начинаешь задавать правильные вопросы, а у меня появляется чувство не напрасно прожитой жизни. Я бы тоже начал с простого. Если ты умный человек, ты обязательно будешь любить свою Родину. Будешь патриотом.

– Ум не бывает без патриотизма?

– Не бывает. И без любви тоже не бывает.

– А патриотизм без ума бывает?

– Бывает то, что очень напоминает патриотизм, что очень хочется считать патриотизмом. Видишь ли, любовь к Родине украшает даже дурака; но любовь дурака никогда не доводит Родину до добра. К чему ни прикоснется дурак своей любовью – добра не жди.

– Вы отказываете глупцу в чувстве патриотизме?

– В чувстве – нет. Я отказываю дураку в наличии ума.

– А я бы пожал дураку руку за его любовь к Родине. В конце концов, народ состоит далеко не из одних только умных. А любить Родину, что ни говори, – любить свой народ.

– Я бы тоже пожал. Проблема только в том, что я не подам руки дураку.

– Почему?

– Потому что он тут же начнет считать меня предателем и врагом народа. Народ свой, как и Родину, я люблю, а дураков, любящих Родину, – нет.

– Нелюбовь к дураку – это не эмоция? Не попали ли вы под власть эмоций? Умный, по вашим словам, не поддается эмоциям, он ими управляет.

– Нелюбовь к дураку – это умная эмоция. Умное чувство. А умное чувство – это уже позиция. За которой стоит Картина мира.

– О, Учитель! Вы слова не скажете в простоте душевной. За каждым словом у вас позиция. Все под контролем, все под контролем, все, все…

– Конечно. Именно так. Зачем говорить слова, за которыми не стоит Картина мира? Ты же не за словами ко мне пришел; ты пришел за Картиной мира. Ты же не с вопросами ко мне пришел; ты пришел с сомнениями, которые подтачивают твою Картину мира. Разве не так?

– Вам трудно возразить. Но еще трудней бывает с вами согласиться.

– И это прекрасно. Именно так крепнет Картина мира.

– Иногда я чувствую себя дураком. Но вы же подаете мне руку. Подавали…

– Тот, кто чувствует себя дураком, уже не дурак. Вот тебе моя рука.

– О, Учитель…

 

***

Однажды к Учителю пришел ученик и сказал:

– О, Учитель! Я устал от притч. Вы можете донести до меня истину, изложенную не языком темных притч, а простыми и ясными словами?

– Могу. Ты считаешь, что перерос притчу. Это хорошо. Теперь тебе предстоит до притчи дорасти.

– Учитель, вы по-прежнему изъясняетесь загадками.

– Нет, мой друг. Все просто: истина в том, что иногда истину легче донести с помощью притчи. Смотри, как это сделал Мудрец Руми еще в XIII веке:

Придется ль мне до той поры дожить,

Когда без притч смогу я говорить?
 

Сорву ль непонимания печать,

Чтоб истину открыто возглашать?
 

Волною моря пена рождена,

И пеной прикрывается волна.
 

Так истина, как моря глубина,

Под пеной притч порою не видна.
 

Вот вижу я, что занимает вас

Теперь одно – чем кончится рассказ,
 

Что вас он привлекает, как детей

Торгаш с лотком орехов и сластей.
 

Итак, мой друг, продолжим, – и добро,

Коль отличишь от скорлупы ядро!

                                               (пер. В.Державина)

– Кажется, я начинаю понимать…

– Человек, который научился обходиться без притчи, обязательно обращается к ней, чтобы донести свое понимание до других, не столь искушенных в науке понимания. Ты прошел школу притч; теперь ищи своих учеников.

– О, Учитель…

– Кстати, что есть истина?

– О, Учитель! Я как раз принес вам еще одну свою рукопись, чтобы прояснить этот вопрос...

– Притчи?

– Пока да. Я хочу сказать, что пока только с помощью притчи могу донести свое понимание. Я собирался отказаться от языка притч, но теперь вижу, что еще недостаточно хорошо владею этим языком.

– Интересно. Почитаю на досуге… Приходи завтра.