Сакинат МУСУКАЕВА. ЖЕЛЕЗНОЕ ДЕРЕВО – ТЕМИР ТЕРЕК. Перевод с балкарского Нины Поповой
Сакинат МУСУКАЕВА 
Сакинат МУСУКАЕВА
ЖЕЛЕЗНОЕ ДЕРЕВО – ТЕМИР ТЕРЕК
Поэма, перевод с балкарского Нины Поповой
I.
О, внуки мои! Любопытнее нет!
И главный вопрос:
– Сколько бабушке лет?
А кто это знает? Попробуй – измерь…
Лет сто… Или больше? Кто скажет теперь?
Железному Дереву годы не в счёт,
И кажется – Вечность по венам течёт,
Молчат уже крепко, кто знал на земле,
Осталась одна в опустевшем селе.
О, сердце! Я слышу – кричишь: не одна!
Оправой для фото покрыта стена.
Но фото в них нет. Для чего же они?
А в них – моей жизни печальные дни.
И видя пустые места на стене,
Вновь дети предложат заполнить их мне.
Но в них – галерея из лиц дорогих,
Дороги судьбы одинокой без них.
И пусть для других пустота… ничего…
Я вижу в них тех, кто дороже всего!
Всем рамкам дала я свои имена –
Да разве им будет на свете цена?
II.
Вот здесь, в самом центре – Маммат, мой отец.
По внешности – словно пророк и мудрец.
С почтением к людям он жил с ранних пор,
В традициях древних незыблемых гор.
Он душу отдал бы, увидев свой род,
И был бы потомками трепетно горд:
Они сохранили отцовский очаг,
Служили народу, не ведая страх.
В горах он трудился и ночи, и дни,
Снискав уваженье семьи и родни,
Загоны полны были тучным скотом –
И всё поднималось отцовским трудом.
Молилась семья об отце Небесам!
Когда он спускался, то делал байрам1,
А сколько даров приносил и тепла!
Округа отца благодарно ждала…
Зимовка в горах – очень трудный удел,
Ты должен быть ловок, отчаянно-смел.
Отцу помогал Байрамук, мне он брат,
Чтоб вместе отары пасти в Ирик-Чат2.
И умер отец так же тихо, как жил.
Родне своей близок, соседям всем мил.
Он умер в дороге, спускаясь с горы,
Но дни его были здоровьем щедры.
Жанай, его друг, нам оттуда привёз –
Не счесть безутешных рыданий и слёз.
Но, слава Аллаху, отец не болел…
Да разве плохим стал у горца удел?
Могила – в родном ему горском краю,
Пусть вечно душа пребывает в раю!
III.
А рядом с отцом – видишь, сердце! – Самат,
И здесь неразлучно близнец с ним, Ахмат.
Самат старшим стал, хоть совсем на чуть-чуть,
Но братьям по жизни один выпал путь.
И сколько же радости было в дому!
– Ой, бабушка, что-то тебя не пойму,
Сама ведь сказала – они близнецы,
Не сходятся что-то с рожденьем концы! –
Смеется Муратик, мой умница-внук,
Он тоже родной мне, хоть дед – Байрамук,
Он – крепкое зёрнышко нашей семьи
И любит истории слушать мои.
– У всех близнецов свой рожденья черёд,
Один из двоих свет увидит вперёд!
Ему объясняю я много вещей –
Понятно сказать ты попробуй сумей!
…Вдвоём прошагали дороги войны
И вместе погибли – Отчизны сыны.
Про смерть Байрамук никому не сказал,
Не смог маме сердце сразить наповал.
Он взял похоронки, упрятал беду,
Что хищно слетела к родному гнезду.
Он – старший! И жгучего горя прилив
Он принял, ни с кем его не разделив.
IV.
Внимательно слушая, скажет Мурат:
– Давай фото братьев поставим мы в ряд!
Но сгинувших в огненном смерче войны
Нет фото. И в этом – есть горечь вины…
В тоске депортации, в горькой беде
Забыты альбомы в слепой суете.
А может, в предчувствии будущих мук,
Валилось тогда всё из маминых рук?
А может, искрился в душе уголёк,
Что скоро вернётся в родной уголок?
Терзалась потом, не изведав покой,
Что нет фотографии с ней ни одной.
Вот их бы погладить, прижаться бы к ним,
Таким нестерпимо, до боли родным!
И горько корила себя (не меня!),
Тем самым невольно мне сердце казня.
V.
Внучок Байрамука, мне тоже родной,
Стоял перед горькой пустынной стеной,
И чуткое сердце забилось сильней:
– А дедушке место найдём на стене? –
Мы вставили в рамку, и слёз не сдержать –
И снова кругами у времени гладь:
Такой здесь красивый, сияние глаз!
Злосчастная смерть разлучила и нас.
А здесь на стене, как мерцанье зари,
Сестрёнки мои, ангелочки… Смотри:
Жаннета, Мару, Аминат, Рабийга –
Ложатся на рамки седые снега.
Ушла мама первой, не видя их смерть,
Наверно, и смерть тоже может жалеть…
Мне кажется, после ушла я сама –
Счастливая девочка, я – Кызтума3!
О, сколько же промысла имя таит!
В моём нет ни света, ни блага молитв…
Мой дядя, в сердцах и в минутную власть,
Назвал так меня… Но ведь я родилась!
Когда пятой девочкой стала в семье,
Такое вот имя носила в селе.
Сейчас не назвали бы девочку так –
Ребенку тяжелым, зловещим стал знак.
…И лица размыты в судьбы зеркалах.
Достался земле неповинный их прах.
Вот так и уходят семьи имена,
Но их сохраняет пустая стена…
VI.
И мамы моей фотографии нет,
Угас её имени любящий свет,
Я нежно шепчу: «Жумарук… Жумарук…» –
Вкушая прекрасного имени звук!
– О, бабушка милая, мне расскажи
Про маму свою, про забытую жизнь!
– Мурат, наливается сердце свинцом…
Смотри – вот она, снова рядом с отцом.
В ауле любимицей мама слыла,
Дарила всем столько добра и тепла!
А если встречала детей на пути,
Старалась им сладости всем поднести.
Наверно, Аллах ей вручил этот дар,
В Хуламе родился о маме хабар4.
Земля приняла тех, кто память хранил,
Лишь ветер гуляет меж старых могил…
Когда для хорошего будет черёд,
То мама приходит во сне и поёт.
Слагали джигиты напевы о ней,
Поют их в селе до сегодняшних дней.
Песня о маме
У прекрасной Жумарук
Лебединый шаг,
Я страдаю от разлук
Горше бедолаг.
Для любимой Жумарук
Лишь со мной судьба,
Всем соперникам вокруг
От меня беда!
Так красива Жумарук,
Что слепит глаза.
Не кори меня, мой друг,
Слово дай сказать!
Голос милой Жумарук
Как родник журчит,
Слышу сердца жаркий стук,
Не найду ключи!
Жизнь прожить бы, Жумарук,
Рядышком с тобой,
И любой тогда недуг
Вылечит любовь!
В нашем счастье, Жумарук,
Тени нет беды!
Но смеётся Жумарук
В зеркальце воды…
Слагали о маме напевы любви,
Восславили имя в сиянье зари…
Вот всё, что я знаю о маме своей.
От песни из прошлого сердцу больней.
И сердцу назначено вечно болеть,
Когда разлучает с любимыми смерть.
Хоть имя взлетело в прекрасную высь,
Скатилась судьба, словно солнышко, вниз.
Чужбина жестоко сломала судьбу,
Забрала всё счастье в обмен на беду.
А я – дочь нежданная, я – Кызтума,
Железным вдруг деревом стала сама.
VII.
Когда говорю так, наверно, смешно,
Что жизни моей так сложиться дано:
Нет сына, согревшего старость мою,
И дочери милой во сне не спою.
Она бы с заботой спешила ко мне,
Прижалась бы крепко в ночной тишине…
Семейное с милым не свила гнездо,
И даже в мечтах оно не обжито.
Так много пришлось в этой жизни страдать,
Но славлю Аллаха опять и опять:
Не выпало мне одиночества мук –
Есть веточка, что прививал Байрамук.
И сын его стал мне, поистине, – сын!
И траур сняла я постылых чужбин,
И вот я живу в бесконечности лет,
Но в сердце – немеркнущей памяти свет.
…Я в том же дворе родилась, где живу,
И память листает опять наяву
Страницы судьбы, и слова, и людей,
И песню весны и труда «Эрирей».
Не вовремя роды пришлись, по всему,
Когда трудовую встречали весну,
Где надо пахать и работать с зерном,
А маму держали младенец и дом.
Золовка её, поворчав сгоряча,
Но всё ж помогала и люльку качать,
И мыть, и кормить, и меня пеленать,
Пока не окрепла достаточно мать.
И так я росла – среди гор, среди скал,
Где солнечный круг надо мною сиял,
Где падали звёзды в земную ладонь
И маминых глаз зажигали огонь.
VIII.
И там, вдалеке, согревали меня
Живые крупицы родного огня,
Я видела сердцем родные места,
Ко мне приходили они неспроста.
Когда жизнь молола в своих жерновах,
Когда разрывали печали и страх,
Когда я была всем ненужный изгой –
Мне память во сне приносила покой.
И в ссылке казахской я видела дом,
Тогда исцелялась навеянным сном:
Я видела лица родные вокруг,
Забыв лютый холод смертельных разлук.
Связала сноха мне пуховый платок,
Чтоб холод не смог отыскать закуток.
Но стужа приходит ко мне, не смирясь,
Не рвётся с прошедшим гнетущая связь.
Какие же косы у мамы моей,
Их не было гуще, нежней и длинней!
К такой красоте прирастал будто взгляд,
Любой на такие сменяться был рад!
Когда умерла на чужой стороне,
То косы примёрзли к промозглой стене.
Ледышками стала в них каждая прядь…
Их люди пытались с трудом отодрать.
Ах, если б могла я найти столько слёз –
Оттаять бы лёд с длинных маминых кос!
Мучительно вспомнить, но память честна –
Листок за листочком листает она.
Вот воду горячую где-то нашли…
А следом за мамой и сёстры ушли:
Жаннета, Мару, Аминат, Рабийга –
Так рушила ссылка семьи берега.
В земле неродной отыскали приют,
Но в памяти – видишь! – они все живут…
А я вот осталась, железом звеня,
Наверное, смерть позабыла меня.
… Смогли схоронить их лишь поздней весной.
В десятке один оставался живой.
Где стынет могила сестрёнок моих?
Следов не отыщешь теперь никаких.
Мы стали бедны на изломе беды:
Не рядом, не вместе, мы – две сироты.
В таком одиночестве рядом лишь боль
И слёз горемычных тяжёлая соль.
IX.
Вот был бы со мной старший брат Байрамук,
Не выпало мне столько тягостных мук,
Мы с ним разделили бы всё пополам,
А может, и меньше досталось бы нам.
Как часто его не хватало плеча,
Тогда бы надежды сияла свеча
И не было тяжких потерь, горьких слёз,
И жизнь не пошла бы моя под откос.
Мой брат заблудился на трудном пути,
В кошаре смогли его люди найти,
Мы с мамой Всевышнему слали мольбы!
Попал в Кыргызстан он веленьем судьбы.
Нас пятеро девочек с мамой одной,
И голод стоял нестерпимой стеной,
Держались мы стойко, но близок конец –
И в землю легло пять любимых сердец…
Но сильный народ и в невзгодах – скала,
Он выжил, его не спалили дотла.
Трудились на совесть, достойно и впрок,
Чтоб выдержать жизни тяжёлый урок.
Страданий мы вынесли – не перечесть,
Нам смерть посылала без устали весть.
Терпела и я под железной бронёй,
Сплетаясь корнями с чужою землёй.
Душою устала, но крепла внутри
И соки тянула из горькой земли.
– Железное дерево? Шутишь, скажи?! –
Не верят мне внуки, но нет в этом лжи!
Железное дерево – это душа,
В своих испытаньях дорогу верша,
В бессмертье шагнёт и великой любви
Протянет усталые ветви свои.
X.
Век долгий и длинный получишь как раз,
Листая мой каждый правдивый рассказ,
Мне сложно без слёз все слова донести,
Я всем пожелаю иного пути.
…Комиссия едет одна в Казахстан,
Для ГЭС изучить рек стремительных стан,
Проверить, подходит ли водораздел…
Один из приезжих меня пожалел.
Привёз он меня в свой большой сытый дом,
Я словно в раю оказалась земном,
Но вдруг рассердилась так сильно жена,
И стала кричать по-казахски она.
Я так испугалась, до дрожи в груди!
– Кого ты привёл? На неё погляди:
Она умирает и мне не нужна,
Смотри на неё – как худа и страшна!
Мне нужен ребёнок, красивый такой,
Счастливый и умный, чтоб стал мне родной!
Я помню, мужчина вздохнул:
– Чепуха!
Помой ты её, и она неплоха!
Но только не рада жена его мне –
И снова кричит. Не переча жене,
К столу подошёл, протянул белый хлеб,
И я поняла, что мне места здесь нет.
XI.
Так холодно было, терзали ветра
И прочь выгоняли с чужого двора.
В хлеву приютилась в соседнем дворе
И счастьем казался приют в конуре.
Согрелась и тем обманула я смерть…
Да много ли надо – ребёнка согреть?
А утром хозяин меня там нашёл,
Увидел испуг, посмотрел хорошо.
И жалость раскрыл мне внимательный взгляд,
Как часто глаза больше слов говорят!
Вздохнул тяжело и налил молока,
Чуть дрогнула, капли пролила, рука.
– Прости, не прими за плохое, дитя,
Нет сил приютить нам ещё и тебя.
Двенадцать детей! Тяжело нам вдвойне,
Ведь дети погибшего брата на мне.
Сыскать себе дом ты иди на базар! –
И даже дорогу туда указал.
Запомню навек я его доброту –
Хоть голоден сам, накормил сироту.
XII.
Азартно гудели базара ряды,
Товар богачей и товар бедноты,
Так много людей, словно весь Казахстан
На торжище это был радостно зван.
Так много всего и на всё есть цена,
Но нет ни копейки и так голодна!
Глаза разбежались, язык присыхал:
Печален желудка голодный сигнал.
Здесь мёд, толокно, банки с горкой муки,
Здесь яйца и масло, урюк, курдюки…
Такое обилие вкусных вещей,
А голод ведь косит и косит людей!
Как тень я ходила меж сытных рядов,
Никто даже крошки мне дать не готов,
И доброго слова никто не сказал,
Лишь прятали люди слепые глаза.
И вдруг я увидела пояс-кямар,
Снохи нашей пояс! И памяти дар –
Играли мы с ним на отцовском дворе,
И камешек выпал в азартной игре.
Я к поясу руки невольно тяну –
Надежда пробилась сквозь горе и тьму.
Лучи серебра освещают лоток…
Но пояс казашка свернула в платок.
И словно в испуге направилась прочь,
Не слушая и не пытаясь помочь,
Бежала она от меня и людей,
Хотела исчезнут от всех побыстрей.
XIII.
Я тенью прокралась за нею – след в след,
Надежды другой у меня больше нет!
У дома догнала, не видя преград:
– Скажи мне, что знаешь ты о Халимат?
Казашка услышала и поняла,
Посыпалась чёрных известий зола:
– Бедняжка в последний отправилась путь,
Она умерла и её не вернуть.
– Где дети её, где сынишка и дочь?
– Все вместе они, им теперь не помочь. –
И боль пронизала – кричи не кричи! –
Погасли последней надежды лучи.
…Давайте немного о них расскажу,
Хоть память изрежет, подобно ножу.
Чужбина открыла глаза им на то,
Что выдержать в жизни не сможет никто.
Жена Байрамука – с прекрасной душой,
Сама хороша, да и нрав золотой,
Доходчива доброго сердца мольба…
Жестоко скосила семейство судьба.
И сын Орусбий был чудесный в семье,
Пятнадцать всего, в самой юной поре.
И где бы мне счастье такое найти,
Чтоб снова увидеть его на пути?
Красавица дочка у них – Ахузат,
Такой одуванчик, помладше, чем брат,
Лицо в обрамлении светлых кудрей,
А имя бабуля придумала ей.
Да разве опишешь словами печаль?!
Да разве измерить, как сердцу их жаль?!
Любили в селе их семью и детей,
И я до кончины запомню своей.
Как плакала я, Байрамук тосковал,
Я думала – горе сразит наповал.
Он выплакал сердцем озёра из слёз,
Не знаю, как это он всё перенёс.
Что проку пенять на былое судьбе?
Что проку рвать душу и сердце себе?
Ведь жизнь устремляется в завтрашний день,
И солнце закроет вчерашнюю тень.
Обрёл Байрамук новый дом и семью,
Родился Хорлам5 – и в родимом краю!
Рожденьем он крылья отцу подарил –
Сияющий лучик живительных сил.
О, брат Байрамук, нет надёжней тебя,
И снова я плачу, о брате скорбя!
Недолго прожил он, вернувшись домой…
Железное дерево, где твой покой?
XIV.
Да, многое мне довелось испытать,
Заплакал бы мир и родимая мать!
Но память, мой самый жестокий палач,
Всё дальше листает судьбу мне, хоть плач!
Лишь сворой собачьей приветил базар:
В мороз грели шкурой, хранили от свар.
Кто раз в этой жизни был так одинок,
Поймёт, как там выжил несчастный щенок.
Родных не нашла и куда мне идти,
Не ведая дома, не зная пути?
В попутчики кто меня взял бы тогда? –
Поставила метки так щедро судьба.
Никто даже слово сказать не хотел,
И серая тень свой познала удел,
Кто взял бы заботу о тени такой –
Болезненной, грязной, совсем неродной?
Сжимал часто голод жестоко тиски –
Нечасто бросали собакам куски.
И я выживала с великим трудом –
Собаки делились с приблудным щенком.
Но свора чужая прибилась туда
Собака большая была в ней – беда,
Тот пёс лютовал, лаял хрипло он всласть,
Зубами он выгрыз над слабыми власть.
Однажды на землю швырнули нам хлеб,
И я потянулась, но пёс был свиреп:
Вцепился зубами он в ногу мою
И вырвал лепешку в неравном бою.
К щенку на защиту на лютого пса
Набросилась стая, хвала Небесам!
Кусали, таскали за пакостный нрав,
И он убежал, жалко хвост свой поджав.
Со слабыми лютый, со стаею – трус!
Но тело моё отравил тот укус.
И метки на теле – получше вглядись! –
Не зубы собаки оставили – жизнь!
XV.
Я знаю, что любят собаки людей,
Мой главный завет – никогда их не бей!
Я помню, как стая спасала меня,
Всегда защищаю, кормлю – как родня…
Пришла на чужбине другая беда,
И боль от укуса совсем не проста:
Ведь пёс разорвал сухожилие мне,
Горела нога будто в страшном огне.
Распухла нога, не могла я ходить,
Теряла сознания тонкую нить…
И будто бы рай распахнул настежь дверь –
Айше, ты на Небе, я верю теперь!
Айше, ты на солнце похожа была,
Прекрасна душою и словом мила,
Дала мне чурек, повела за собой,
Купала, возилась со мной, как с родной.
Впервые за долгие-долгие дни
Я в чистом, сыта и никто не бранит!
Но в зеркале я не узнала свой вид.
Как будто чужая оттуда глядит.
Целителя тоже нашла мне Айше,
Храню благодарность за всё я в душе!
За руки её, что и пуха нежней,
Тепло, что бальзамом на жизни моей.
Но мужа Айше я боялась всерьёз:
Сердито смотрел, а во взгляде вопрос,
Когда я из дома его уберусь –
Помеха ненужная, тягостный груз.
Что делать Айше, раз такие дела?
Лечила мне рану и слёзы лила.
Пришлось в детский дом ей меня отвести,
И сердце терзалось её на пути.
Пускай же в раю она встретит меня!
С великой любовью пред нею склонясь,
Скажу ей спасибо, не ведая зла,
Что мимо ребёнка в беде не прошла.
XVI.
Кормили хоть мало, но голод ушёл.
Судьба поступила тогда хорошо!
Забылись невзгоды, забылся и страх,
Но таяла память о дальних горах.
Я там позабыла родной свой язык,
Никто ведь на нём говорить не привык.
И вскоре в покое забыла сама,
Что дочка Балкарии я – Кызтума.
И стала девчонкой-казашкой Кызтум,
Смышлёный имела и навык, и ум,
Жизнь в своре собачьей закалку дала,
Всегда я имела кусок со стола!
Земля, где приют, называлась Талас,
И больше не вспомнят ни сердце, ни глаз.
Судьба испытала на крепость меня,
Мала я была, чтобы что-то менять…
Но я вспоминаю, хотя и с трудом:
Однажды приехали люди в детдом.
Знакомой мне вдруг показалась их речь,
Наверное, память сумела сберечь.
Не выдержав, я подошла к одному
И тут на казахском сказала ему,
Дрожа от волненья, справляясь едва:
– Мне кажется, я понимаю слова.
Скажите ещё что-нибудь мне, ага,
Так мамочка пела мне у очага…
Я слёзы увидела в добрых глазах,
Как много Всевышнего дара в слезах!
Склонились все четверо вдруг надо мной:
– Балкарка? – взволнованно молвил второй.
Потом очень глухо спросил, как сквозь шум:
– Тебя как зовут?
Я сказала: – Кызтум.
Нежданно я вспомнила имя сама:
– А раньше… давно… я была Кызтума.
– Фамилию помнишь? – белел он, как мел…
Никто и не знал, подсказать не сумел.
Мне трудно его было выдержать взгляд –
О многом страдания мне говорят.
Стояла, глаза опустив до земли,
Чтоб горечь страдания в них не прочли.
– А может быть, помнишь родных имена?
– Да, помню… – (Тогда уже встала стена!) –
Маммат папа мой, ну а мать – Жумарук.
– А братья?
– Ахмат и Самат, Байрамук.
– А сёстры?
Опять заметает пурга:
– Жаннета, Мару, Аминат, Рабийга… –
Душою прониклась я к тем, что пришли,
Я словно к родным прикоснулась вдали…
XVII.
Неделя прошла. Не унять сердца стук.
И вдруг… приезжает за мной Байрамук!
Его не узнала, казался чужим,
Хотя из семьи только двое мы с ним.
Но я убежала и не подошла –
Доверие к жизни сгорело дотла.
Он был, словно снег, абсолютно седой.
Такого не знала – не свой, не родной,
И я не признала – с ребёнка что взять?
Его не признали отец бы и мать…
Да нет в седине Байрамука вины –
От тяжкого горя тот снег седины.
Расстроился он, заблестели глаза…
Потом Байрамук мне сердечно сказал:
– Я брат твой, поверь же ты мне, Кызтума!
Нашел я родню! Ты – сестренка моя!
Тогда подошла, робким сердцем узнав:
Мой брат Байрамук – мудрый ум, добрый нрав!
Меня посадил он на лошадь к себе.
Я не обернулась. И в старой судьбе
Ничто и никто меня не удержал –
Отрезала всё, словно острый кинжал.
XVIII.
Изломаны ветви – их вновь не взрастить.
От пряжи семейной осталась лишь нить…
И боль причиняя и мне, и себе,
Расспрашивал брат о жестокой судьбе.
И жаждая доброе что-то узнать,
Расспрашивал брат неустанно про мать.
– Жаннета, Мару, Аминат, Рабийга? –
Он ранил мне душу сильнее врага…
Узнал Байрамук про жену и детей,
Могилы нашёл среди стольких смертей
И часто ходил к ним, пролил море слёз,
Искал он ответа на горький вопрос:
Какую вменили вину палачи? –
Да только ответ не найдёшь, не ищи!
А сердце горело, огонь негасим:
Жена, мама, сёстры… и дочка, и сын.
Однажды приснилась ему Халимат,
И утром в печали рассказывал брат:
– Лицо, как в тумане, сама не видна,
Пытался спросить, а в ответ – тишина.
Тоскую всё больше, неведом покой,
И вижу во сне между светом и тьмой.
Неясен и голос, что ветра река
Приносит течением издалека:
– О, муж мой, всё видно в небесной дали:
Что памяти угли всё сердце сожгли,
Что в муках живёшь, нет покоя в судьбе…
Боюсь, что болезнь постучится к тебе!
Да, правда, что голод терзал нас и гнул,
Не даст нам судьба возвратиться в аул,
Земные страдания ждали всех нас,
Не раз умирали, а тысячи раз.
А здесь всё не так – Рай открыл кротко дверь,
Мы счастливы, горя не знаем теперь.
И сын твой, и дочь, старики – все в тиши,
В покое… Но ты к нам, прошу, не спеши!
Родной, успокойся, не мучайся ты,
Нам здесь хорошо, шлём за близких мольбы,
Смотрю я отсюда и вижу беду,
Тогда и во сне я к тебе не приду.
Чтоб память такой не чинила урон,
Не буду тревожить приходами сон.
Как жаль, не могу нежных рук протянуть,
С тобою пройти предназначенный путь.
Нельзя жить прошедшим, не будет в том толк,
Хоть трудно и тяжко, но помни свой долг:
Согреют пусть сердце твоё Небеса,
И новых детей зазвенят голоса!
Тогда и надежда вернётся в твой дом,
И встретится счастье в истоке земном,
Аллаха прошу – на нелёгком пути
Тебя от беды и страданий спасти.
Всё это могу я сказать лишь во сне.
Ты знай – ни единой обиды во мне!
Надеюсь, поймёшь! Ухожу я, прощай,
И так задержала земная печаль.
XIX.
И слава Аллаху, прислушался брат.
И снова заздравные тосты звучат.
Родился Хорлам, для меня стал сынок!
Не будешь ты в общей семье одинок.
И вышла из сердца страданий игла –
Хорламу счастливое имя дала,
И песни родные я пела теперь,
Качая с любовью его колыбель.
Но сильно, до боли, так хочется мне,
Чтоб мама и сестры являлись во сне!
Пусть души на небе, в чужбине тела,
Но сердцем привет бы услышать смогла.
Хоть выпал мне случай к родным заглянуть,
Но было так трудно пройти скорбный путь,
Увидеть могилы – в достатке ли сил!
Но, может быть, память мне путь облегчил.
Забыла бы груду поваленных тел,
И давний кошмар до сих пор не болел.
Там был Байрамук – он ведь старший в семье! –
И вновь побывал в безотрадной поре.
Вернулся и сделал поминки родным,
По душам их светлым, сердцам золотым,
Наверно, довольны отец наш и мать,
Сестренки и братья, с детьми Халимат…
В том истинном мире, Небесном Раю,
Родные все вместе, а я всё стою –
Я всеми забыта, никто не зовёт,
Изорваны связи, закончился счёт.
За давностью лет истончились слова
И лица родных теперь помню едва,
Не стёрты из памяти лишь имена –
За них воздаю подаянье сполна.
Молитвы, как гальку, шлифуют года,
А в рамках пустых разместилась беда…
Взмолилась с надеждой к бесценной мечте –
Припомнить их лица во всей красоте!
Смотрю я вослед уходящим домой –
В молчанье, с тяжёлой железной слезой…
Железное Дерево, так и живу –
Является прошлое мне наяву.
О, внуки, частицы души вы моей,
Зачем говорю вам о жизни своей?!
Но кто вам поведает, если не я,
О том, как жила и погибла семья?..
Прошёл долгий век… Вроде, всё позади,
Но горе горит и в железной груди.
Делюсь этим с вами, ведь память корней
Питает и силу растущих ветвей!
Вот старость пришла и все тайны – долой!
Они растерзали мой хрупкий покой.
Чтоб долю такую ни с кем не делить,
Не стала свивать я семейную нить.
Не хочет Всевышний отправить к родным –
Обнять их, пройти по дорогам святым.
Железному Дереву выковал суть:
Врастать в память рода, но крону – не гнуть!
1Байрам – веселье, праздник.
2Ирик-Чат – горное ущелье в Приэльбрусье.
3Кызтума – это имя означает буквально: «чтобы девочки не рождались».
4Хабар – сказание, рассказ, легенда.
5Хорлам – это имя означает «победа».