Сергей СТРУКОВ. ОТВЕРГНУТЫЙ ВОЛХВ. Повесть

 

Сергей СТРУКОВ

ОТВЕРГНУТЫЙ ВОЛХВ

Повесть
 

Посвящаю
Сергею и Марине Комаровым
 

Астроном изучал звёзды... Много было звёзд. Разными были звёзды: крупные и очень крупные, звёзды-гиганты и маленькие, и совсем крохотные, красные звёзды и звёзды зелёные, планеты серые и спутники серебряные, кометы яркие, цветные и голубые осколки ледяных глыб, которые тоже сами по себе напоминали маленькие звёзды…

У астронома была большущая подзорная труба с синими, как морская вода, стёклами. Он навёл уже давно эту трубу на далёкие космические державы и с самым замечательным удовольствием пересчитывал «своё сокровище»... Мысль его витала среди галактик, и дух учёного уже давно не приземлялся в саду, который когда-то был самым прекрасным в городе и посреди которого стоял некогда самый красивый дом.

Астроном изучал звёзды, и мысль аналитика путешествовала вместе с планетами, и он совсем уже забыл, что давно ничего не ел, и что давно уже от него ушла жена, и выросли двое детей, которые тоже очень давно уехали от отца... Но кропотливый труженик неба познавал звёзды и не мог отвлекаться по мелочам...

Астроном «испытывал» звёзды и не слышал, как рядом с его телескопом встали два жирных беса и тоже нечто изучали... Они подсчитывали дни астронома, потраченные им впустую. И уже у них подходила к концу тетрадка для подсчёта дней, проведённых напрасно; та самая тетрадка, выданная им самим Супостатом, в преисподней…

Бесы устали смеяться над членом академии наук и рисовать в тетради полумесяцы, которые означали бессмысленно проведённые человеком дни. Они хотели позабавиться чем-либо более интересным, чем искушение бестолкового фанатика, надоедливо торчащего возле своих стёкол...

Бесы с нетерпением подытоживали, в том числе и дни до кончины учёного, когда он, наконец, умрёт с открытыми глазами возле бесполезной трубы... Они в нетерпении щёлкали хвостами и дули на линзы телескопа...

А астроном уносился от Земли легковесностью мечтательной мысли, путешествовал по мирам и галактикам, по безводным планетам и блестящим серебристым астероидам, по тем самым скоплениям красочной звёздной пыли, которые он видел в удивительном окуляре... Он забыл обо всём на свете...

Иногда бесы изображали из себя самые горькие для астронома сцены его жизни... Например, один из жирных бесов терял полноту и превращался в худенькую, измождённую заботами и тревогами времени жену межгалактического «скитальца»...

Бес изображал, как скромная несчастная женщина подходит к беспрестанно занятому мужу и становится на колени, умоляя того оставить на время занятия звёздами и заработать для неё и его постоянно голодных детей хоть немного хлеба... Она плачет, складывает в отчаянном молитвенном прошении руки, вопиет, рыдает, проливает напрасные и потому безмерно горькие слёзы и затем падает рядом с телескопом, ухватившись одною рукою за полу халата одержимого супруга...

Астроном, лишь на одну секунду отвлёкшись от невероятно красиво летящего болида, смотрит на свою «непонятную» для него женщину пустыми невидящими глазами, теми глазами, за которыми распознаётся работа мысли, ещё не остывшее переживание умом предыдущей крайне интересной идеи, которая, быть может, вот-вот станет прелюдией к новой, столь ожидаемой человечеством и при всём при этом, конечно же, внезапной и сенсационной теории…

Астроном, посмотрев так на плачущую женщину, вновь поднимает глаза к продолговатому моноклю телескопа...

Там сейчас разыгрывается невероятное сражение между ледяными скоплениями и потоками стремительных комет! Что-то будет?! Вот взметнулись сказочной красоты фейерверки от врезавшихся друг в друга, как будто бы ненароком, алмазных болидов. Но он-то, астроном, знает, что столкновение это неслучайно, и только наивные простаки верят в случайность полётов небесных тел!

Но он-то знает, что своим восхитительным телескопом заглядывает в самое сердце великой тайны мироздания, и Сам Бог (в которого учёный не верил) раскрывает пред его самоотверженным духом великие тайны космического зодчества.

Тут бесы оставили изображать жену астронома и принялись вылепливать из себя двух маленьких детей, в разодранных штанишках и царапинах на щеках и лбах. Они подбежали, крохотные и смешные, к своему папе и, ухватившись за полы халата, за те самые полы, которые только что держала в кистях рук в последнем и немощном призыве их мать, завопили в туманной памяти астронома: «Папа! Папа! Папа! Мы хотим кушать! Папа! Нам холодно! У нас нет ботиночек, у нас нет носочков и штанишек… Папа, мы умираем от голода! Папа, спаси нас!».

Астрофизик лишь на несколько секунд отвлёкся от подзорной трубы, которую он считал своим вмешательством в таинственные свершения Вселенной, и вспомнил о том, что когда-то у него были дети, и они носились вокруг него и о чём-то просили, а потом куда-то пропали, убежали, подевались или сгинули, или уехали сами собой, или были увезены их не понимающей ровным счётом ничего в космических энергиях матерью, – вновь возвратился к разгоравшимся и остывавшим галактикам...

 

Бесы смеялись, катались по полу, драли глотки, выкрикивая названия страстных чувств, приковавших астронома к телескопу! Орали имя самого «пастуха звёзд», его жены, детей, старых и больных родителей – тех несчастных стариков, чьим сыном был заядлый пожиратель Вселенной...

Бесам, однако, уже опостылело изображать отца и мать астронома. Все эти сцены «с его слезливыми родственниками» порядком надоели нечистым духам и только одно ещё доставляло им удовольствие – будоражить тягостные воспоминания «звёздного фанатика»...

Они приводили ему на память благочестивые мысли его самого в то доброе время, когда он был крайне привязан к семье и размышлял так: «Я очень люблю свою жену, моих удивительных крошек-ребятишек! Вот сынишка... Когда он бежит… О! как он похож на летящий гигантский, величественный астероид! А дочь просто одна к одному с феерически путешествующей по звёздному небу пышной разноцветной кометой! Да я, пожалуй, самый счастливый отец во Вселенной!».

«Моя Галактика!» – так иногда говаривал он, обнимая жену и обоих детишек. И он был готов ради них на всё! На любые жертвы и подвиги! Рядом с ними астрофизик чувствовал в себе такие силы, упоминание о которых затмило бы энергии самых огромных квазаров!.. О! Какое это было время! Как он любил свою молодую семью и старых добрых родителей, и друзей... А теперь остались только воспоминания...

Да ещё бесы, иногда извлекали из болезненной памяти учёного его же искренние и честнейшие слова самых пронзительных признаний, заверений, убеждений...

Всё это делалось лукавыми силами для того, чтобы привести астронома вначале к грусти, затем ввергнуть в тоску, в бесполезное переживание ушедших безвозвратно дней, того благословенного времени, когда он был счастлив и вполне чувствовал себя состоявшимся отцом семейства и владельцем большого дома...

 

Но ровным счётом ничего у демонических сил не выходило...

Бездушная страсть звездочёта, та самая страсть, к которой бесы, положив столько-то трудов, приучили человека, эта же самая страсть, уничтожившая семью «звёздного фанатика», его положение в обществе, доведшая почти до полного истощения, обнищания и уничтожения его самого, его дом и некогда дивной красоты сад, эта алчная страсть теперь спасала учёного и отбивала коварные нападки духов злобы поднебесной...

Бесы кружились вокруг безумца и кружили в его голове бурные меланхолические воспоминания, срывали в дикие и непристойные хороводы отточенные в рациональной школе мысли, а он только и знал себе, что смотрел в окуляр телескопа и внимательно изучал поверхность Марса или Луны... Все самые идеально разработанные коварные операции по сталкиванию человека в хмурые недра отчаяния, все самые восхитительные методы развития нервного расстройства, навязчивых воспоминаний и твёрдого убеждения в безнадёжности своего положения; всё, без самого малого остатка, напрочь перечёркивалось, уничтожалось, низвергалось его непостижимым, ничем не преодолимым, титанически «икаровым» стремлением к звёздам!

Сколько бы ни приступали к фанатику бесы с каким-либо искушением, кроме «звёздного», всё завершалось, как всегда, полным провалом...

Много духами было потрачено усилий...

И наконец, они... сдались! «Пусть себе считает свои проклятые звёзды! – решили жирные бесы. – В конце-то концов, никуда не денется. Пожалуй, и «телескопа» будет для нас предостаточно...».

И астроном продолжил считать звёзды... Мысль его по-прежнему усердно улетала в космические пространства вместе с кометами, метеоритами, ледяными айсбергами, проносившимися в галактиках с непостижимой уму скоростью!

«Как прекрасен Космос! – думал законник галактик. – Как загадочен, как восхитителен, как упоителен, и поэтому непостижим, Космос! Ведь красота и тайна подобны двум сёстрам, рука об руку бредущим в истории эстетической мысли человечества!..

Нас породил Космос. Мы вышли из таинственных недр материи, начали дышать воздухом, мыслить, творить так же, как творит Космос, так же как когда-то он создал нас, мы теперь создаём будущий биологический мир Галактики; рассылаем по безжизненным планетам наши растения и животных...

Мы и есть Космос! Мы, люди... Мы созданы мега-космосом и сами стали, и должны были стать, венцом галактик, только разве что меньших размеров... И, конечно же, я сам – часть непостижимого мироздания. И, быть может, одна не из самых последних её частиц... И, наверное, потому, что проникаю во все глубины универсума и постигаю тайны невидимые и неведомые для простых смертных... Быть может, тот хаос, который вижу пред собою – не хаос, а организация вещества особого рода? Возможно, Космос – мой ум? И этот ум, который теперь предо мною, эти мириады небесных светил – всё это мой интеллект, мои чувства, мои эмоции и переживания... Я – Космос!

Если б кто из смертных понимал, что я открыл и частью какой великой тайны теперь стал?! О, Боже! Ведь всё, что, выйдя однажды ночью на крыльцо или балкон, видит обыкновенный обыватель, всё это есть Мозг величайшего Существа! А мы только находимся внутри гигантского интеллекта! Мы, наша солнечная система, – лишь один из нейронов головного Мозга сверхъестественного Мыслителя! Я, рассматривая отдаленные галактики, туманности и квазары, всего лишь вижу нервные образования, энергии великих чувств Гигантского Ума, вижу функциональные скопления проводящей ткани непостижимого головного Мозга...

То, как в его радиоактивных сосудах течёт плазма, ощущается мною по мере активности земного Солнца... А то, как мыслит этот Мозг, как развивается и прогрессирует его сознание, заметно в мой телескоп...

Вот появляются новые звёзды: мириады, миллиарды, биллионы новых светил – всё это новые нервные клетки! Дендриты, аксоны, соединительная ткань, волокна, биоимпульсы...

Никто другой, но я-то понимаю, проникаю в суть происходящего, наверное, потому что Мозг избрал меня из бесчисленной тьмы созданных им человечков, из бесчисленных и пустых, и бесполезных биологических организмов избрал для сакрального, страшно-таинственного действия: постигать на творческом алтаре его космического Гигантского Ума круговорот жизни, созданной Им, смысл существования Вселенского Разума, смысл бытия Его Самого и созданной Им природы, смысл бытия Мысли!.. Постигать и участвовать, именно участвовать, в предвечной космогонии сверхъестественных, творческих сил Космоса!..».

 

«Помнишь, как это было, когда впервые в твоём доме появился телескоп?.. – Учёный почувствовал присутствие посторонней мысли. – Но мысль повторилась опять: Помнишь этот день? Яркий солнечный день и сложенные в зале в виде пирамиды бумажные коробки с новеньким, подаренным тебе на третью годовщину свадьбы кем-то из дальних родственников, телескопом?». «Ах, эта проклятая память! Я всегда считал, что излишняя чувственность и слезливые воспоминания мешают делать гениальные открытия, вредят развитию прогресса!» – Он, на секунду отстранившись от окуляра, вновь возвратился к звёздам...

«Арктур... О! Арктур!..». Вдруг что-то, казалось, упало и разбилось... Громкий звук прервал его научные занятия...

Астроном, отведя в сторону взгляд, прислушался... Всё было тихо. Он вновь обратился к телескопу... И когда вновь углубился в поиск, резкий звук повторился. Тогда он встал и пошёл к входной двери, оттого что уже давно взял в толк: если откуда-то доносится стук или раздаётся какой-либо грохот, нужно идти к двери, ведущей на улицу... «Это, по всей видимости, те люди, которые живут в окрестных домах вокруг меня... Они ничего не понимают в астрономии и только мешают...».

Он отодвинул засов и толкнул дверь... На пороге стояла невысокого роста, одетая в ветхое платье женщина очень пожилого возраста. Она была столь стара, что казалось чудом то, что ей удалось выйти из своего жилища и вообще ходить по улице…

Астроном невидящими глазами смотрел на женщину... Она что-то говорила, но он не слышал... За спиной блюстителя галактик, толкая друг друга, хохотали два жирных беса.

«...Я становлюсь… Нет… Скорее, уже стал частью Всемогущего Ума, этого Сверхъестественного Существа, стал частью его нравственной воли, превратился в одну из лучших частей его замыслов и вселенских расчётов...». Женщина ещё раз заговорила, при этом с большим оживлением и пущей убедительностью, но стоявший пред нею бородатый и худой хозяин старого дома, по-видимому, вместо глаз имел стеклянные протезы и ровным счётом не видел ничего…

Она даже заплакала, но бородатый человек, не изменяя выражения лица, продолжал смотреть куда-то сквозь неё на дорогу. Тогда женщина осторожно отступила и пошла вдоль улицы... Дверь закрылась...

«...Гейзер на Инцилате? Разве это не свидетельство закономерно-успешного экономического развития стран, расположенных в северном полушарии земного шара?..». «Законник комет» с быстротою молнии преодолел долготу коридора и стремительно прильнул к окуляру телескопа... «Вот его колоссальной величины фонтан!..». Но вдруг раздался страшный грохот, и астроном оказался повергнутым на спину, словно пришлёпнутый к полу чьей-то мощной ладонью. Когда он садился у телескопа, то отчётливо видел потёртое кресло, которое много лет служило ему. А теперь кожаное седло находилось в нескольких метрах от чудесных стекол трубы...

Он ушиб затылок, поэтому перед глазами рассыпались искры и оранжевые круги расходились, словно водяные от брошенного в воду камня. «Проклятие!» – зверски проскрежетал он зубами...

Бесы не могли навеселиться... Эта проделка с креслом была их затеей. «Он станет нашим теннисным мячом, и мы будем швыряться им, как заблагорассудится! Только что он оттолкнул протянутую ему руку несчастной нищенки... Она просила немного хлеба и, конечно же, ей негде было переночевать... Мы будем швыряться им, как метеоритом! Он наш, наш!» – вопили жирные бесы. Но духи злобы поднебесной вновь переборщили. «Хватили лишку!» – как им, наверное, сказали бы в преисподней. Ударившись затылком, звездочёт повредил, хотя и не очень сильно, отдел мозга, занятого распознаванием видимого, чувственного мира.

То и дело теперь взгляд наполняли оранжевые круги и искры, похожие на любимые звёзды, но столь слабого света, что, казалось, кто-то набросил тонкую пепельную вуаль ему на глаза...

Астроном не смог сесть в тот вечер за телескоп... На следующий день, промучившись два часа за окуляром, он так и не сумел разглядеть свой любимый гейзер и едва добрёл, обессиленный, до кровати… Всё проносились перед глазами цветные пятна, и страшно болела голова.

Осознав свой недопустимый промах, склонные во всех ошибках к взаимному обвинению «толстые стервятники» накинулись друг на друга с такой силою, что если б у них и были где-нибудь на теле так же, как у бойцовских петухов перья, то сии перья разлетелись бы в разные стороны, подобно осколкам разорвавшейся гранаты.

Звездочёт уже не мог бесконечными часами смотреть в стеклянный глаз чудесного, увеличивавшего галактики, инструмента. Он лежал чаще всего на спине и держал на глазницах марлевую повязку, смоченную холодной водой.

Бесы были вне себя от ярости! То и дело сыпались взаимные упрёки, оскорбления, раздавались многообещающие угрозы… Как ни странно, для того чтобы отнять здоровье, астроном им нужен был работоспособным. И, конечно же, повторюсь, духи злобы поднебесной совершили ошибку, которая теперь во все учебники по демонологии в аду войдёт под названием «седалище астронома»… Наконец они притихли, и казалось, что-то придумали...

 

«...Я слишком далеко зашёл в своём таинственном постижении Вселенского Разума... Быть может, на время «Мозг» хочет, чтобы я оставил Его в покое... Наверное, совершается какая-то страшная непостижимая мистерия, готовится рождение новой сверхмощной цивилизации или гибель нашего мира?..».

Но «звёздный пастух» не был просто счетоводом светил с фанатичной идеей постижения космоса и извлечения из эмпирического хаоса неких сверхъестественных мистерий…

Пётр Туров был всего-навсего обыкновенным астрономом с обыкновенным дипломом астрофизика… Что и говорить, его, несомненно, отличало «нечто» от его сверстников и затем выпускников в университете. Это «нечто» таилось в особенностях его характера, к главной из которых почти все преподаватели, за исключением той старой женщины, которую мы с вами видели в начале повести и которая постучалась в дом астронома, относили упрямство, твёрдость убеждений и неиссякаемую веру в личную победу…

Прошу быть дорогих читателей внимательными и отметить именно то, что не во всякую победу и не во всякого человека верил Пётр Туров. Он верил именно в «свою» победу и стремился к ней так, как стремится раненый боец вернуться в строй, как летит орёл к своей орлице, как бежит лань к прохладному ручью, как идёт на смерть за свой народ царь…

Эта черта характера вначале притягивала к нему людей, и вокруг него появилось немало друзей: учёных, просто симпатизировавших ему, девушек, искавших его благосклонности, – в общем, близких ему по духу людей…

Сие расположение окружающих позволило ему жениться, еще будучи студентом, и сразу же по окончании университета защитить диссертацию (которую он начал писать за ученической партой), получить степень кандидата и приобрести дом почти в центре столицы.

Однако по истечении некоторого времени сначала его близкие друзья, затем преподавательский состав и знакомые стали убеждаться в справедливости слов старейшего преподавателя Звёздной Академии знаменитой Гайды Озрик – той самой старой женщины, постучавшей в дом неравнодушного астрофизика.

Уже в начале учёной карьеры Петра Турова, едва ли не на самом пороге его появления в университете, она сказала, что «нам не стоит обольщаться и ждать добра от этого молодого человека и, по всей видимости, будущего большого учёного… Твёрдость его духа станет могильщиком не только нашего университета, но и его семьи…». Тогда все только посмеялись над пророчеством Гайды Озрик и никто не обратил на него серьёзного внимания…

А молодой учёный работал и работал, писал и писал… Рефераты и почти уже серьёзные труды выходили из-под его пера так споро, как вылетают из клетки пойманные и посаженные туда птицы на праздник Благовещения Пресвятой Богородицы! Десятки новых талантливых сочинений явились миру из его рук в ультракороткий срок.

Учёное сообщество не знало предела ликованию! Аспирантура, магистратура легли у ног Петра Турова, как поверженные в бою солдаты. Его лучший друг по студенческой скамье Олег Яснев принёс однажды самостоятельно изготовленный лавровый венок и в присутствии старейших учёных академии возложил его на главу юного гения со словами ликования и под аплодисменты… «Венчается раб божий Пётр Туров, – говорил он, – на царство Звёздной Академии, во веки веков!».

Таким образом, Гайда Озрик осталась белой вороной в сообществе учёных. Её мнение о молодом и дерзновенном пилигриме больше никого не интересовало, пока, наконец, однажды в один осенний солнечный денёк Пётр Туров не заявил, что его расчёты привели к Новому открытию в астрофизике…

Коллегия учёных согласилась, разумеется, выслушать Петра Турова, и назначила коллоквиум на 27 октября…

 

Время бежит для каждого из нас по-своему. Для тех, кто много работает, оно пролетает пулей, для тех, кто считает ворон, тянется медленно, подобно воде в высыхающей реке…

27-ое октября для Академии было лишь сроком, когда очередной покоритель вселенной на удивление сообщества обещал устроить «открытие Америки». Попросту говоря – очередная версия, будоражащая умы, и не более того… Для Петра Турова 27-ое октября стало величайшим Днём, к которому он готовился так же, как, пожалуй, генерал к войне или жених к свадьбе... В этот день должна была решиться его судьба… Поверят ли ему собратья по науке или нет? Простая психология решала очень многое… Если поверят – значит существует тот заряд доверия в государстве, который подпитывает всякого смельчака, взявшегося перевернуть мир… Люди и весь общественный «сонм» в лице учёных академиков словно бы говорят молодому учёному: «Смело шагай вперёд! Если ты оступишься, мы поддержим! Мы знаем тебя! Мы верим в твою молодость и заносчивость! А если бы ты и ошибался – что ж, мы готовы простить и вновь поверить в тебя!».

Такую веру в одного из своих членов, и быть может, и чаще всего, в малознакомого человека, здоровая общественная среда содержит в себе и располагает ею. Эту веру можно было бы сравнить ещё с некоим «кредитом» – с «денежной суммой», которая кладётся «на счёт» новорожденного, после чего развивающийся молодой человек, ничего не подозревая о вере общества в него, волен или наращивать невидимую сумму «кредита» или транжирить её направо и налево! Блажен тот юноша, который, не зная ничего о «лежащей» где-то в мыслительной сфере «денежной сумме», бережёт и умножает выделенный ему народом кредит доверия… И горе тому, кто нисколько не ценит уважение людей и готов швыряться оным уважением во все стороны, не подозревая того, что сия невидимая ценность дороже всяких видимых денег…

Одним словом, когда подошло время, 27-ое октября встало пред Петром так, как встаёт вооружённый охранник перед человеком, чья судьба решается после его конвоирования в суд... Пётр Туров был взволнован и совсем не почувствовал, как мраморные ступени Звёздной Академии одна за другой начали упираться в подошву его башмаков, а холодные дубовые двери махать широкими створами, пропуская молодого новатора внутрь…

Учёных в актовом зале академии собралось чрезвычайно много. «Кредит доверия», которым располагал Туров, был колоссально велик. Некоторые корифеи науки пришли даже с жёнами и детьми. Все ожидали чего-то сенсационного. Трепетные сердца искателей славы взволнованно готовились к самым неординарным поворотам доклада Турова. Его молодость, его дерзкий талант подавали повод так думать…

И вот Пётр Туров, бледный и нерешительный, вышел перед огромной аудиторией и начал читать свой доклад вначале сбивчиво, затем более уверенно… По мере чтения надежда его на одобрение учёных росла так, как растёт снежная лавина, не встречающая препятствий на своём пути… Зал, замерев в ожидании, не смел проронить ни звука. Пётр постепенно успокаивался, несмотря на то что подходил к наиболее революционному заявлению своего доклада и чувствовал, как сердце, дотоле бившееся где-то под подбородком, принялось опускаться и вставать на своё место в грудной клетке… Он немного развёл локти, поднял плечи, одёрнул пиджак и, решив, что теперь всё пойдет как по маслу, произнёс: «Я беру на себя смелость утверждать, что Звезда Рождества Христова – не легенда и существует реально!». Зал ахнул и вначале отчего-то посмотрел в сторону окон, потом на говорившего.

– Да, я утверждаю, что Звезда Рождества Христова существует реально и покоится на месте, будучи Эпицентром Большого Взрыва… И не только… Солнечная система подлетает к Вифлеемской Звезде с периодичностью около двух тысячелетий… И мои последние подсчёты говорят о возможно скором, приблизительно через двадцать лет, соединении нашей планеты с Вифлеемским космическим телом…

 

Зал зароптал и потерял к докладчику внимание. Пётр Туров продолжал говорить, но его почти не слушали…

– Я также беру на себя смелость утверждать – Звезда Рождества Христова, скорее всего, – туманность крестообразной формы, состоящая из золотой и алмазной крупы, не обладающая большой массой, но способная излучать электромагнитные, фотонные и ультрафиолетовые волны…

Кое-кто в зале начал вставать и выходить вон. Жёны просили своих мужей остаться и дослушать до конца, но седовласые, с объёмными животами астрофизики не слушали ни их, ни лектора. Они говорили таким полушёпотом, который без особого усилия можно было услышать в президиуме: «То, что он пытается доказать, – не наука… Не надо делать из меня, дорогая, такого же проходимца, как он!», «Я не хочу слушать этот бред!», «Сегодняшний вечер испорчен!», «С таким же успехом можно было бы сходить в психиатрическую больницу!».

– Я беру на себя дополнительную смелость, – продолжал Пётр, – и утверждаю, что мы приближаемся к Вифлеемской Звезде… Через два десятка лет Вифлеемское откровение предстанет во всём величии во временном промежутке между Рождеством Христовым и Крещением Господним!

Туров продолжал говорить, несмотря на достодолжное свидетельство его глаз о почти полном «побеге» из зала достопочтенных учёных. Те, кто пока не ушёл, готовились освободить свои места, слегка ёрзая и нервно подпрыгивая в креслах. Туров остановился… начал читать, опять остановился… и опять начал читать… Он думал о том, как совсем пару часов назад боялся вот этого «непонимания»… А ведь оно наступило и он совершенно спокоен…

– По всей видимости, Свет Звезды Вифлеемской объясняется геологическим веществом крестообразного сверхоблака. А именно, большую часть породы составляют элементы натурального титана, плутония, радия, золота, алмазов… Возможно присутствие камней, которые мы на Земле называем драгоценными… На мой взгляд, несомненно, присутствуют рубины и редкие камни: топазы, сапфиры… Ионизирующее излучение Звезды обеспечено наличием в её составе радия, плутония, радона, актиния, трития, урана… Излучаются и другие энергии, до сих пор не изученные астрофизикой… Энергии эти обращают молекулярное движение вещества вспять…

Когда доклад закончился, в зале оставались считаные единицы учёных. Некоторые из них дремали, другим некуда было идти…

Докладчик сошёл с кафедры, и по его лицу нельзя было сказать, что он остался доволен своим выступлением. Но несмотря на полный провал новой теории, Пётр Туров ощущал в себе некоторую теплоту и очевидную духовную чистоту и уверенность, взявшиеся у него невесть откуда, но по его собственным чувствам возникшие именно после того, как академики начали демонстративно покидать зал.

Председатель академии и его секретарь, несмотря на очевидное «положение дел» с докладом и докладчиком, очень любезно раскланялись с Туровым и просили посещать здание академии, «когда ему будет угодно…». Очевидно, за этим «угодно» стояло нечто большее, а именно «провал», постигший молодого учёного…

Туров с супругою и двумя детьми ехал в карете, запряжённой парой отличных рысаков, и всё повторял доступные слуху только его жены слова: «А всё-таки она вертится… Всё-таки вертится…».

 

Просидев дома двое суток и проведя всё это время почти в беспрерывном отказе от еды, предлагаемой ему его женой, гениальный учёный-астрофизик Туров Пётр вышел из дома в направлении Звёздной Академии.

Когда обитая натуральной кожей дверь в кабинет председателя распахнулась и пропустила его невыспавшееся тело, а бледное лицо молодого учёного предстало пред самым главным в Академии, любой из нас сказал бы, что вошедший человек пришёл за своим смертным приговором…

– Видите ли… – начал издалека председатель, – дорогой Пётр Туров… Ваш позавчерашний доклад о Вифлеемской Звезде, несомненно, нёсший оригинальную мысль и по своей научной свежести превосходящий всё написанное обычными академиками о нашей «потрёпанной» вселенной, отличала столь незаурядная логика и простота, что сообщение ваше показалось некоторым учёным весьма и весьма проблематичным… Вам плохо? Что с вами, Пётр? Присядьте, пожалуйста… Нет. Лучше на скамейку… Эти кожаные кресла столь излюбленное место наших профессоров… Как бы вам сказать… осторожнее… Помягче…

– Вы знаете мою склонность к прямым вопросам и ясным ответам… Говорите как есть.

– Дорогой Пётр Туров… Учёное сообщество в лице известных и весьма многоуважаемых профессоров нашей Академии несколько обескуражено… Если не сказать более очевидно – шокировано! Вы разбили их привычные представления о космосе, вселенной и человеке… Внесли совершенно неприемлемые для науки понятия! Простите… Может быть, вам нужно что-то принять, чтобы не быть настолько бледным?

– Мои выводы строились на точных расчётах… В дальнем космосе покоится небесное тело с особой энергетической константой и в ближайшее время Земля должна приблизиться к светящейся крестообразной туманности некогда, две тысячи лет назад, называвшейся Вифлеемской Звездой... Небесное тело сие имеет массу в несколько септиллион килограмм и приблизительно по весу равно Земле…

– Таких расчётов не может быть, уважаемый молодой учёный… – председатель встал и приблизился к неподвижно сидевшему Петру.

– Отчего же не может быть, если расчёты эти есть и лучше всего нам всем поторопиться и принять меры… Оттого, что Земля может пройти под оконечностью Крестообразной Звезды и повредить свою атмосферу и кору…

– Таких расчётов… расчётов о путешествующей где-то в космосе комете-планете Вифлеемская Звезда быть не может!

– Простите… Не Звезда «путешествует»... Мы… подлетаем…

– Если эти расчёты существуют, то нет нашей Академии! Ибо если есть Вифлеемское Знамение, то десятки академиков – профаны, другие тысячи профессоров-астрофизиков – дураки и не более того! Вы переворачиваете все наши представления о космосе и делаете нашу работу пустой и бесполезной! Вы своим докладом перечеркнули всё астрономическое сообщество и все труды академиков! Вы своей теорией сделали нашу многолетнюю работу вредной и ненужной обществу! Вы уничтожили все пенсии и все награды людей, прежде вас долго и кропотливо трудившихся на благо науки… Ваша идея о Вифлеемской Звезде ставит всех нас на чашу страшных весов. Потому, как если есть вы – то нет нас! И если есть мы – то не должно быть вас!

Тут благородный и честный ум Петра Турова начал кое-что понимать. «Ах! Вот где собака зарыта? Значит, нет ни меня, ни Вифлеемской Звезды?» – горько подумал он. Пётр молчал, и одутловатый профессор Звёздной Академии тоже… Возможно, своим молчанием опухший от безделья председатель Академии хотел нечто показать рвущемуся в научный бой молодому учёному?.. Быть может, он хотел, чтобы Пётр Туров понял это «нечто», осознал свою скоропалительность, юношеский задор и вернулся в лоно здравомыслящих астрономов?

Но – нет! Председатель лучше самого Петра Турова понимал, как же он прав, этот «молокосос»-учёный! Как совершенно точны и безукоризненны его расчёты! Осознавал, насколько правильны его решения, выкладки, прогнозы! И, соответственно, допускал существование Вифлеемской Звезды и неоспоримый факт приближения к ней солнечной системы... Было председателю также ясно и то, что Земля скоро врежется в Крестовидное Свечение и именно тогда и так, как предсказывает Туров! Но у председателя была жена и дети, а у этих детей были другие дети… И всех их нужно было кормить, обувать, одевать и учить… И понимал, как же всё недёшево в этом лучшем из миров, как трудно добывают его потомки самую простую, самую мизерную копейку на исполненной скорбной юдоли в затерянной где-то в бескрайних просторах галактики планете Земля! Он знал, конечно, и то, что благодаря поддержке друзей-академиков занимает это кресло… И если их труды и их научную работу, приносящую им зарплату, перечеркнёт фанатичная идея зарвавшегося юнца – тогда дети и внуки останутся без еды и тепла, тогда скорбь и изгнание взмахнут своими проклятыми кнутами над их несчастными головами!

– Нет! – взревел, словно медведь, одутловатый профессор и ударил широкой и жирной ладонью по столу.

– Что нет?! – робко спросил Пётр Туров.

– Ваши расчёты глупы и неприемлемы для нашей Академии! Вы ошибаетесь и ошибаетесь серьёзно! Характер вашего сочинения, прочитанного перед академической аудиторией, говорит о том, что вы не имеете научного дара и не можете работать в стенах нашей заслуженной Звёздной Академии! Вот передо мной на столе «Учёная записка» Академического Сообщества, в которой группа академиков, руководствуясь правилами и уставом организации, а также аналитическими ошибками, найденными в тексте вашего безумного доклада, считает вас неспособным к ведению методической научной работы… А также Академическое Сообщество утверждает, что вы не можете быть членом Академии, ввиду, цитирую: «…патологической склонности к синтезированию антинаучных теорий, вроде Вифлеемской Звезды…». Ходатайство, разумеется, содержит прошение о вашем исключении из Звёздной Академии…

В этот момент самому председателю стало неловко. Он даже несколько осунулся и опустил голову, когда произнёс слово «исключение»…

Пётр сидел неподвижно и только волны внутренних переживаний, плохо скрываемые им, прокатывались по лицу.

– Академическое Сообщество считает вас шарлатаном и не даёт вам ровным счётом ни единого шанса… Но я позволю вам спасти своё имя и в личной встрече с академиками раскаяться в порочащих честь учёного заблуждениях… Вы приглашены по моей инициативе на коллоквиум академиков, который пройдёт в малой зале Академии одиннадцатого ноября, в десять утра… Там у вас будет шанс убедить учёных не исключать вас из состава кафедры «Отдалённых галактик» и тем самым сохранить причитающееся вам жалование и льготы…

Председатель сел на место с красным лицом и добавил через зубы:

– Больше я ничего не могу для вас сделать…

Пётр Туров поднялся со скамейки подобно тому, как покойник поднимается из гроба. Пошатываясь, он вышел из кабинета…

 

Через некоторое время бледный и неуверенный внешне, но убеждённый и решившийся стоять «насмерть», он открыл дверь в свой добротный дом. Жена встретила его и, конечно же, первым делом расспросила о том, как прошла встреча с председателем Академии. Пётр некоторое время не мог говорить и всё вспоминал пророческие слова Гайды Озрик, звучавшие в его голове непрекращавшемся шумом морских волн…

– А всё-таки она вертится… – произнёс Пётр и потом более или менее подробно рассказал обо всём, что было на приёме…

Его несчастная и неуверенная жена вначале поддержала мужа и сказала: мол, нельзя отступать с избранного пути и нужно «сражаться за свою правду», «нужно добиваться», «нужно стараться» и она ему «поможет выстоять в этой борьбе»…

Пётр рассказал матери двоих детей о возможной встрече с Научным Сообществом Академиков, которая, если он согласится, должна состояться одиннадцатого ноября, где ему будет предложено отречься от своих идей и вернуться к прежним «методологическим принципам»… Если «покаяние» не будет принесено «триумвирату» академиков – его отчислят из Звёздной Академии без права заниматься преподавательской и научно-методической деятельностью…

Этот мучительный для любой другой женщины рассказ не поколебал решения жены идти за своим мужем до конца…

– Двадцать лет… Всего лишь двадцать лет, и они сами, все сами убедятся в правоте моих слов… – Пётр, сидя в кресле, говорил неясно и нечётко, почти бредил наяву.

– Тебе обязательно нужно пойти на коллоквиум, – сказала жена.

– О чём ты говоришь, дорогая?

– Тебе нужно пойти и доказать им ещё раз! Тебе нужно объяснить им, что ты не сдашься! Тебе нужно доказать им, что у тебя есть семья и ты будешь сражаться ради своей семьи, и ты будешь сражаться ради правды – и победишь! Ты будешь воевать с ними и добиваться истины ради своей семьи и ради науки! Ничего, мы выживем! Мы пойдём за тобой и победим вместе с тобой…

 Пётр не сказал больше ни единого слова, а только восхитившись ещё раз мужеством её любви, перебрался на кровать и уснул мертвым сном.

 

***

Две недели пролетели быстро. Пётр почти не думал об отступлении и не готовился к новому докладу на коллоквиуме… Он работал в саду с детьми и женой и вдыхал ароматы тропических яблонь, росших в его огромных парниках. Он продолжал преподавать основы астрономических знаний в Академии, и был совершенно уверен, что Сообщество астрофизиков поймёт свою ошибку и признает его Петра Турова правоту…

 

Наконец пришёл «день судный» для мечтателя и учёного, скромного защитника Вифлеемской Звезды... Он вышел из дома провожаемый двумя детьми и женой, сжимавшей в судорожных руках платок мокрый от слёз.

Пётр отправился пешком, намереваясь немного освежиться перед тем, как вновь попадёт в переполненную академиками аудиторию. Его путь пролегал через дворцовую площадь, мимо памятника освободителю и завоевателю Диру. На площади двое: старик и девочка собирали милостыню – старик играл на гитаре, а девочка танцевала. Туров бросил монетку и немного загляделся на вращавшуюся в беспечном вальсе девочку. Солнце светило ярко в этот уже поздний осенний день. Ветер срывал позолоченную листву со стоявших по контуру площади клёнов. Золотые листья летели под ноги прохожих и старика с девочкой; и Турову казалось, что если простоит он тут тысячелетия напролёт, то ничего не изменится… Всё также будет играть на гитаре старик и будет плясать девочка со смешливым лицом, и будут идти мимо прохожие и звенеть монеты, падающие в старый потёртый футляр музыканта. А он – Пётр Туров – ненужный никому и непризнанный учёный будет всё также стоять и смотреть на обездоленную старость артиста и на изувеченное детство девочки, и ощущать собственную бесполезность и ненужность… «Ибо, – думал он, – непризнанный талант, так же, как и нищета, и обездоленное детство – вечны и бесконечны, подобно вечности и бесконечности самой вселенной…».

 

***

Он пришёл с некоторым опозданием…

Толстые и худые академики уже заполнили собою, и своим вполне удовлетворённым в сей временной жизни тщеславием, малую аудиторию Звёздной Академии. Они смотрели на вошедшего бедного гения Турова, как на некую инфузорию, которую им предстоит сейчас истребить. «Стоило ли собираться ради раздавления столь мелкого организма такому количеству гигантов?» – как бы спрашивали они себя и друг друга, бросая вокруг ленивые, но в то же время обеспокоенные взгляды.

Туров предстал пред круглым столом академиков, подсознание которых при всей внешней их надменности говорило им, что сейчас весьма и весьма ответственная минута. Они смотрели на Петра, как на недостойное внимания существо, и одновременно всё трепетало у них внутри от страха: «Ведь этот слабый и болезненный человек может в одно мгновение ока уничтожить все наши сочинения, опровергнуть все авторские расчёты и опрокинуть устоявшуюся модель космоса?!».

Первым делом Турову было сделано замечание по факту опоздания. Затем один молодой академик начал читать некоторые особенно революционные выдержки из доклада Петра, сделанного им 27-го октября… Едва оперившийся академик читал цитаты, а сидевший по другую сторону стола мужчина, с маленькими почти крохотными очочками на носу, всё время повторял, словно подавая дротики нападавшему-читавшему: «Вы говорите что…», «Вы утверждаете, что…», «Вы пытаетесь доказать, что…», «Вы навязываете и приводите аргументы…».

Пётр Туров стоял не шелохнувшись, и только бледнел по мере чтения выдержек из его доклада.

– Можете ли вы сказать что-нибудь в своё оправдание или, положим, привести некоторые новые аргументы, уважаемый бакалавр, Туров Пётр? – спросил ведущий академик собрания Кирос.

Пётр молчал и, несмотря на бледность и головокружение, был предельно внимателен.

– Ну что ж, – надменно обращаясь ко всем и одновременно не обращаясь ни к кому, заявил Кирос, – ваше молчание – есть самое яркое подтверждение нашей правоты… – Довольная улыбка озарила его пухлое лицо. – Вы пишите о существовании некой Вифлеемской Звезды в то время, когда представления об этом чуде у всех нардов мира были ничем иным, как просто легендой, мифом, утешительным вымыслом раболепной толпы…

Один из сидевших за столом профессоров, вначале показавшийся Петру похожим на пеликана, приподняв очки и внимательно посмотрев на подвергавшегося остракизму, процедил сквозь гнилые и маленькие острые зубы:

– А может, вам лучше пойти в Церковь и там всех заинтересовать Вифлеемской идеей?

Другой пожилой человек, считавший себя так же, как и все присутствовавшие, учёным, поддержал высказывание «пеликана»:

– Мой коллега прав. Ваше место, скорее всего, среди людей, верующих в то, чего они не видят, нежели среди тех, чья жизнь вся без остатка посвящена эмпирическому анализу… Мы – люди, ведущие образ жизни, основанный на опыте, меньше всего похожи на мифологических существ – общество которых, скорее, подойдёт вам…

Пётр молчал, не понимая и не представляя, что он мог ещё более сказать, кроме того, что изложено уже им в докладе. Но вместе с этим некая «метафизическая печать» покоилась сейчас на его устах. Он чувствовал, что если станет сейчас доказывать этим погрязшим в духовном разврате людям, уже решившим его судьбу задолго до того момента, когда они пересекли порог здания Академии, самые простые истины из общего его учения о Вифлеемской Звезде – являющейся Центром не только галактики, но и всего познаваемого космоса, то уподобится безумцу, мечущему бисер перед свиньями… И здесь наш герой был вполне прав – нам не следует унижать наши идеи, наши светлые мечты, часто мучительно извлекаемые из тьмы человеческого невежества или того более протянутые нам Самим Богом! Когда мы пытаемся донести «хохочущему сброду» правду о великой духовной жизни – о! как мы унижаем себя и Саму Истину!

Читавший обвинения молодой академик Звёздного собрания не выдержал и истерически крикнул, не лишая себя надежды понравиться этим воплем собравшимся коллегам:

– Да вы понимаете, что все наши интегральные и дифференциальные расчёты окажутся неверными! Вы понимаете, что своими бреднями переворачиваете все представления физиков о движении неорганической материи?! Звезда не может состоять из пригоршней золота и алмазов, и покоиться в центре галактики и тем более всего космоса! В то время, когда все учёные, учёные всего мира считали и считают центром галактики «чёрную дыру», вы вдруг предлагаете нам не верить своим глазам и сыпучую консистенцию рубинов и алмазов почтить престолом сотворённого универсума! Более того – всего космоса?! Если б вы изучали в начальных классах физику и математику – этого безумного разговора с уважаемыми учёными сейчас бы не было!

Председатель Собрания академиков, молчавший дотоле и беспрерывно оглядывавший учёных, наконец, решив, что настала драматическая минута изгнания всем мешавшего Петра Турова, произнёс увесистым, но дрожавшим от волнения голосом:

– Учёное собрание академиков, уважаемый Пётр Фёдорович Туров, не может согласиться с вашим утверждением о том… что якобы… некая Вифлеемская Звезда является гравитационным и метафизическим центром наших галактик и всего космоса в целом; и вместе с этим являлась якобы некогда и Эпицентром Большого Космического Взрыва… Также не может согласиться учёное собрание и с тем, что не Звезда, а именно солнечная система подлетает навстречу Вифлеемской Звезде с периодичностью приблизительно в два тысячелетия, и что очередной «подлёт» нашей системы и в частности планеты Земля состоится через двадцать предлежащих лет… Так это или не так, Собранию академиков Звёздной Академии нашего государства сие неизвестно… Но одно известно со всей очевидностью – это то, что обещанные вами «ближайшие двадцать лет» вы проведёте вне стен нашего учреждения… С вас снимаются все прежде вручённые вам награды, регалии и степени, изымаются льготы и допуски к сверхмощным телескопам; вы обязаны в сию же минуту покинуть стены академии и впредь не переступать её порог!

 

Выглядя бледнее всех самых бледных небесных тел, Пётр Туров поднялся медленно, как зелёный росток пшеницы из земли, и покинул Собрание державшихся солидно и считавших себя учёными одутловатых седых мужчин…

 

***

«Ты всё чаще и чаще засиживался за телескопом... День ото дня. Помнишь?». Звездочёт вновь почувствовал чьё-то присутствие, чьи-то, но не его мысли... Он вдруг отшвырнул повязку от глаз и вслух произнёс показавшееся ему самому странным слово: «Зачем?!». Голос исчез, но мысль не оставляла его... «Да, это так! Я стал забывать обо всём и часами, потом днями и месяцами бродить по галактикам и тормошить звёзды!..».

 

***

Тем временем осень закончилась и в тихий, почти сонный городок незаметно пришла снежная и одновременно мягкая зима.

Угловатую, тонкую фигуру астронома стали чаще замечать на мостовых города. Глаза продолжали болеть, и поэтому «Отвергнутый волхв», как называли его соседи, не проводил долгие часы за телескопом, а ходил в академическое собрание астрономов слушать горячие диспуты молодых учёных, которые, как он был совершенно в этом уверен, мало что понимали в том, что же такое на самом деле Вселенная…

Сначала по решению коллоквиума академиков его не пускали в Звёздную Академию, но несколько позже, примирившись с нелепостью и печальным видом появлявшегося в стенах альма-матер исключённого учёного, – стали пускать…

Утруждаемый несовершенным зрением, всегда шёл он неторопливо, внимательно рассматривая углы зданий, витрины магазинов и особенно с разной скоростью приближающиеся к нему большие и малые предметы, чтобы, чего доброго, не попасть под колёса серебром подкованного коня или не снести с ног долой степенного блюстителя порядка...

 

Туров доживал последние «звёздные деньги» – пенсионное пособие, полагавшееся ему, как академику Академии наук. Это пособие он мог, в соответствии с уставом организации, получать в течении одного года после увольнения; хотя его «увольнение» и не было похоже на обычный «исход» любого другого учёного из государственной элитной организации…

Для себя он ясно решил, что не станет унижать себя физическим трудом и устраиваться на какую-либо работу с тем, чтобы иметь деньги для пропитания… Он со всей свойственной ему решительностью обязал свой организм не сопротивляться голоду, когда закончатся средства к продлению существования и он не сможет покупать продукты питания…

«Кто может в этой игре, называемой жизнью, противостоять вселенскому разрыву между истиной и ложью? – спрашивал он себя. – Кто может восстать и победить дураков и негодяев? Кто способен изничтожить подлость и несправедливость, которые существовали в космосе ещё, должно быть, до сотворения самой материи? Таким, как я, нет места на Земле. Истина должна погибнуть – дураки выжить…».

Кроме той духовной пропасти, в которую попал Пётр Туров, появилась в его остывающей жизни и другая «пропасть» – презрение людей, совершенно не знавших никогда Турова и не понимавших ни малейшей составляющей его физико-математической идеи… Кто были эти незнакомые «звёздо-законнику» люди? Простые торговцы, служащие, цирюльники, врачи и некоторые военные, охранники и постовые… Все эти биологические организмы, начавшие вдруг проявлять в отношении Турова грубость, были на самом деле хорошими добропорядочными гражданами… Когда «Отвергнутый волхв» появлялся где-нибудь в очереди или на пешеходном переходе, или в бане, или в цирюльне, или в другом каком-нибудь общественном месте – его поднимали на смех, выгоняли из очереди, швыряли в исхудавшую фигуру испорченными овощами и совершали тому подобные хуления в чрезвычайно большом множестве…

Лишь украдкой редкие сердобольные хозяйки на рынке подавали ему картофель, капусту, свеклу – словом, всё то, без чего обычный человек не сможет прожить.

Получилось так, что однажды – уже к закрытию рынка – его худое, одетое в рваное пальто тело, медленно, как сомнамбула, проходило через центр продовольственных лотков, и в область виска гениального учёного ударил сгнивший помидор... Туров остановился и, сам не понимая зачем, посмотрел в ту сторону, откуда в него бросили. Едва он повернул голову, как тут же другой помидор и вместе с ним гнилой картофельный клубень ударили в лицо.

– Золотишко ему подавай! Россыпи изумрудные, алмазные!

– Из-за тебя наших родных из науки погонят! Остолоп законченный!

Тут и с другого торгового ряда полетели в него протухшие овощи и фрукты. Туров ускорил выход свой из рынка, и когда подходил к воротам, был уже похож на вываленного в грязи бездомного. Он заплакал. А с лотков опять закричали:

– Смотрите! Смотрите! Наша Вифлеемская Звезда убегает!

– Золотишко пошёл собирать! С неба упадёт! Эх, дурак-то оно и есть дурак!

Как мы уже отметили ранее, обидчики и гонители гениального учёного вовсе не были закоренелыми злодеями, и сами по себе и на работе, и в семье считались добрыми отцами и надёжными друзьями… Но почему они вдруг начали ненавидеть малознакомого, а по сути совершенно не знакомого им человека? Ответ наш до поразительной ясности прост… Его величество… страх.

Да. Именно страх… Люди, погнавшие гениального учёного, – просто-напросто переживали за своих родных, работавших в Звёздной Академии и получавших там приличную зарплату… Фермер Олег Ростяков, первым бросивший в Турова гнилым помидором, был братом академика Ростякова, входящего в Научный совет Академии. После изгнания Турова из научного круга погрузившийся во внутренние размышления и внешне более похожий на человека, потерявшего близкого родственника, академик Ростяков, конечно же, встречался с братом, живущим в селе, и часто пытался делиться переживаниями о тех недостойных событиях, которые совершались в их Академии… Всё семейство фермеров внимательно слушало об изгнанном «волхве» Вифлеемской Звезды…

– Нас могут всех запретить… – говорил академик Ростяков и склонял голову. – Где мне тогда искать работу и как содержать семью?

– Да что вы смотрите на этого сумасшедшего! – вскрикивал Олег. – Выгнали вы его из академиков. И правильно сделали!

 Жена фермера поднимала взгляд к потолку и громко хохотала:

– Кличку-то какую дали: «Волхв»!

– Правильно-то правильно… – словно бы опять уходя в себя, произносил астрофизик и краснел, и ниже опускал голову…

Эти-то страхи и напрасные переживания, частые представления о неправильном поступке в отношении бедного гения Турова посещали не только академика Ростякова, но и других учёных многочисленного сообщества…

Молодые исследователи, ещё не остепенившиеся, бросались к расчётам Турова и, всякий раз следуя его математической логике, переоткрывали вновь ранее уже открытое Туровым! И убеждались в его правоте! Они приходили к седым академикам и показывали расчёты «Туровской» Вифлеемской Звезды… Но почтенные и знаменитые академики, не удостаивая взглядом расчёты молодых и горячих учёных, отвечали всегда одно и то же: «Хотите зубы на полку положить? Нас всех выгонят из науки, и крест поставят на всей нашей и вашей жизни, безумные! Для чего мы работали и считали? Для чего развивали математику? Этот «волхв от науки» пишет о том, чего не видят наши глаза! Вы призываете нас верить безумию и отвергать тригонометрию! Для этого сумасшедшего число «Пи» носит относительный характер! Вы понимаете, что всё, что известно науке и на что опирались в своих расчётах миллионы учёных в течении двух тысячелетий, пойдёт прахом, начиная от Аристотеля до сегодняшнего дня?! В том числе пойдут прахом ваши гранты, пенсии, пособия и жалования!».

Молодые и горячие сердца отступали, и горячность их угасала. Но при этом члены Звёздной Академии – и тайные сторонники и явные противники «Вифлеемской Звезды» – вели пространные разговоры в кругу своих семей и близких и далёких родственников о сумасшедшем «волхве» от науки… Эти разговоры возбуждали страхи в городе и побуждали горожан гнать подальше бедного «звёздного рыцаря» Петра Фёдоровича Турова…

 Можно было бы закончить наш рассказ о том самом обыкновенном происшествии в земной истории, о несчастном непризнанном учёном, и поведать, где был он похоронен и как потом через сто-сто пятьдесят лет были найдены его запылившиеся труды, вызвавшие невероятное восхищение научной общественности; и как стали считать и изучать их, и пришли к правоте бедного гения Турова, а позже поставили памятник ему на главной площади столицы… Но всё сие, а именно рассказ о бедном и непризнанном гении не для нашего пера! Ибо мы – победители! И не намерены отступать и сдаваться. Наш Бог – Бог Воскресения из мёртвых! И бедный гений Петра Турова не умрёт на этих страницах… Мы не для того прошли через боль и страдания от безбожия, чтобы признать в себе невозможность и несостоятельность! Наша Истина является во всём своём грандиозном величии и простым фактом своего существования заставляет врагов стыдиться и бежать сломя голову… Наш Живой Бог постучался в окно старого домика Петра…

 

***

Туров повернул голову и тихо, и тревожно спросил:

– Кто там?

В ответ ничего не было сказано, а только постучали ещё раз…

Пётр от голода дошёл уже до такого изнеможения и боли в пояснице, что не мог встать и открыть… Он ещё раз произнёс:

– Входите! Дверь не заперта!

Неизвестный, осторожно ступая, как это чувствовал академик, подошел к открытой двери комнаты, в которой лежал бедный гений, и остановился. Туров предполагал, что «неизвестный» его рассматривает… На самом же деле – «неизвестный» плакал… Тихий стон «неизвестного» не достигал ушей непризнанного учёного, оттого что вошедший к нему в этот час один из известных учёных Звёздной Академии с детских лет, после того, как отец, увидев его упавшим с велосипеда и разодравшим ногу, крикнул: «Что ты орёшь, как баба!», начал скрывать свою боль, и если приходилось, то плакал так, чтоб никто не слышал…

Пётр Туров совершил над собой неимоверное усилие и повернулся на спину, стараясь рассмотреть боковым зрением вошедшего…

– Проходите… Простите, что лежу… И угостить вас нечем…

В руке вошедшего был мягкий кожаный чемодан, набитый продовольственными продуктами.

– Если позволите… Моя фамилия Праща… Мы отчасти были с вами знакомы по Академии… – осторожно начал вошедший.

– Ах, да!.. Праща… Я помню вас… – вновь с большим трудом, словно поднимаясь со дна океана на поверхность глади, заговорил Туров. И тут же, как увидел академик Праща, истощённый астроном вновь начал «погружаться в глубины», забывая о существовании мира сего и о собеседнике…

Пришедший учёный, имея утончённый ум, не мог не понимать содержание состояния, в котором находился Туров. Гениальный академик умирал от голода... И приди Праща на пару часов позже, он обнаружил бы холодное тело, покинутое душой…

Словно бы поддевая багром тонущего человека, академик «поддел» вопросом сознание Петра:

– Простите! А может быть я сам поставлю нам чаю?!

Но перевернувшийся на спину Туров уже «уходил» из этого мира…

Праща, не произнося уже ни слова, быстро раскрыл чемодан и, вытащив стеклянную бутылку, в которой было молоко, словно новорожденному начал давать пить умирающему…

Радостью засияли его увлажнённые слезами глаза, когда молоко из стеклянной ёмкости начало заметным образом уменьшаться.

– Вы сильно ослабли… – сказал Праща. – Много не нужно пить… И разговор наш сегодня наверно не получится…

Он отнял от губ Турова горлышко бутылки.

– Спасибо… – едва прохрипел умирающий. – Я помню вас: Павел Александрович… Когда меня выгоняли… глаза… глаза ваши… были не такие… как у других…

– Ах, что глаза? Пётр Фёдорович? Вы совсем больны… Едва держитесь…

И академик Туров не увидел, как по морщинистой щеке пришедшего к нему академика скатилась слеза.

– Это заболевание смертью… – вновь тихо произнёс Туров.

– Скорее «умирание» веры в людей, в жизнь, в возможность победить…

– Может быть…

– Вижу, вам тяжело разговаривать? – произнёс Праща. – Было бы разумнее отложить наш разговор до завтра…

И тут Праща огляделся по сторонам, несмотря на то что успел уже изучить простую обстановку дома, когда входил.

– Но… – протянул он, – если я уйду, боюсь, вы съедите слишком много? Вам сейчас этого молока достаточно на первое время? Вы меня понимаете?

– Я хочу ещё…

– Нет, дорогой друг. Следующая порция – через пару часов…

– Мне стало лучше… Павел Александрович, пожалуйста, подайте то, что вы принесли…

– Вижу – мне придётся остаться. Без меня вы наедитесь и умрёте.

– Нет.

Праща, чрезвычайно долго промолчав, наконец, произнёс:

– И всё-таки в этом, с позволения сказать, прозвище «волхв» – что-то, как будто… Есть в вашем характере нечто «чудодейственное»… Одновременно упрямое и божественное…

– Вы ведь кажется верующий? – едва произнёс, пространно и словно бы размышляя, Пётр Туров.

– Да. Я – верующий, – твёрдо произнёс Павел Александрович. – И считаю слово сие весьма неподходящим для наименования людей, озарённых особым светом Богопознания…

– Тогда у нас с вами много общего…

– Несомненно, есть общее… Но мы сильно различаемся в вопросе потребления еды, которую я теперь принёс… И вижу со всей очевидностью всю необходимость моей задержки у вас для правильного контролирования выздоровления…

– Конечно, оставайтесь: спаситель и мучитель мой…

 

***

Павел Александрович Праща прожил у Турова трое суток.

На следующий день утром, после своего вечернего появления у изгнанного академика, Павел Александрович увидел сползающего с кровати больного, дрожащими руками тянущегося к стоявшему неподалёку кожаному чемодану с продуктами…

Действующий академик Звёздной Академии подскочил, словно ошпаренный и бросился к набиравшему алчность Турову…

– Пётр Фёдорович! Остановитесь, ради Бога!

Туров послушался и возвратился в постель, а Праща поднял принесённые продукты и попытался скрыть их в другой комнате, так как холодильника у астронома не было.

– А где ваш холодильник? – спросил Праща.

– Жена забрала, когда уходила…

И православный академик, взяв единственный стул в доме и поставив его на холодном полу, сел, и положив на колени чемодан, начал потихоньку доставать оттуда припасы и кормить непризнанного гения, отирая появлявшиеся на его щеках слёзы…

– Вы вчера довольно значительно удивили меня, дорогой друг…

Внимательный академик хотел несколько отвлечь своего коллегу от невесёлых размышлений.

– Как это вы вчера, при совершенной немощи, в которую попали не по своей вине, могли так… подняться и постучать мне – проходившему мимо вашего окна?

– Я вовсе не стучал вам… – тихо отвечал Туров.

– Извините… – отпрянул Павел Александрович. – Вчера, вечером? Когда я едва подошёл к вашему окну, со стороны улицы Красноармейской? Поднял руку, чтобы ударить в окно и вдруг… изнутри, из вашей комнаты, где вы находились, раздался стук…

– Я не стучал… – вновь тихо отвечал одинокий академик. – Я тогда подумал: «Ко мне кто-то пришёл?». И ответил голосом…

– Но ведь и я не стучал вам в окно… Просто поднял пальцы и… вдруг. Признаться, эта живость за вашим окном меня несколько ободрила…

– Но и я не стучал, – повторил Туров.

– Хорошо, хорошо…

Праща, немного подумав и закончив с творогом, мгновенно исчезавшем в устах брошенного учёного, распрямился и сказал:

– Вы ведь понимаете, дорогой Пётр Фёдорович, меня начнут преследовать, как и вас, если узнают о визите?

Туров не отвечал, а только посмотрел тяжёлым и благодарным взглядом на внезапно появившегося в его жизни друга.

– Я пришёл по самой ясной причине… В среде академиков происходят изменения… Не все члены Звёздной школы согласны с вашим изгнанием и, разумеется, не все отвергают уж так напрочь «Туровские» расчёты…

– Мои расчёты противоречат общепризнанной «теории относительности»…

– А Протагор?

– С Протагором как раз я совершенно согласен.

– Видите ли… – Праща несколько судорожно обхватил свои плечи руками, и начав слегка раскачиваться вперёд-назад, словно клюя носом, заговорил, поднимая и опуская взгляд. – Когда я, почти смеясь над вами, начал проверять ваши расчёты, то убедился в их правильности… И некоторые молодые и пожилые учёные, голосовавшие за ваше изгнание, тоже удостоверились в вашей правоте…

– Тот крестообразный сгусток во вселенной, представляющий собой скопление золотых зёрен, алмазов и всего того, что мы называем «драгоценными ископаемыми»…

Праща вздрогнул и зло посмотрел на астронома.

– Нет! Вот как раз, будучи верующим, я совершенно отрицаю крестообразность ваших представлений! И состав из драгоценных материалов! На кой ляд вам нужно, чтобы ваше открытие обязательно блистало золотом и топазами?!

– «Блистало»?

– Простите… Неправильно выразился…

– Я понимаю вас, Павел Александрович… Но мои расчёты именно говорят о присутствии «драгметаллов»…

Тут Праща резко встал и прошёлся по комнате, словно бы заряжаясь электрически в атмосфере для накопления необходимой энергии в споре с мятежным академиком… Тут же сел и вонзил взгляд в слабого и болезненного Турова…

– Ваши расчёты полностью уничтожают «теорию относительности»! Вы понимаете, что вы всё ломаете и опровергаете многотомные труды десятков тысяч давно признанных в истории мира учёных?!

Туров не отвечал, а только тихо смотрел на доброго друга.

– Наше разделение… так сказать, незримое разделение учёных внутри академии… Пётр Фёдорович? Я сам и некоторые мои коллеги находимся сейчас в состоянии очень странном и страшном…

Туров слегка улыбнулся.

– Знаете… Мы смотрим на ваши расчёты и… не верим своим глазам… Если есть ваша Вифлеемская Звезда, то нет нашей Звёздной Академии, и все расчёты почивших и ныне живущих учёных идут прахом!

– Вас не было бы здесь, если бы вы не верили мне…

– Да, я верю вам! И я не верю вам! В психологии, кажется, это состояние называется «когнитивным диссонансом»?

– Чему можно верить в теоретической физике? – Туров, казалось, удовлетворённый и чуть ли не почти счастливый, видя начавшиеся благие изменения в среде учёных академиков, поднял повлажневшие глаза.

– В теоретической – да! Но не в вашей «физике»… Ваша Вифлеемская Звезда реальна. Она существует в эмпирической действительности, и я не могу это понять…

– И верите, и не верите? – спросил со значительной толикой радости Туров. – Как должно быть это нелегко для «верующего»?

– Нелегко… Вы тут опять правы… Всё равно, что вот я сейчас смотрю на вас и вижу вас голодного… А расчёты нашей науки говорят, что вас нет и никогда не было!

– Сею причиною меня исключили из академии? Факт моего существования неудобен для многих?

– Скорее, то, чему вы учите… А раз уж вы единственный носитель сих знаний…

– Но вы сказали: есть ещё учёные? Не сомневающиеся в «факте моего существования»?

– Да – есть… И мы собрали для вас немного денег… Вот тут…

С этими словами перед глазами учёного-парии появился вполне реальный конверт.

Праща положил пакет под подушку. Туров благодарными глазами посмотрел на доброго друга.

– Более того… Ежемесячно с наших зарплат мы будем отчислять для вас пусть понемногу, но всё-таки…

Туров приподнялся на локтях и мягко произнёс:

– Поблагодарите от меня благородных друзей… Мои добрые коллеги… Я уж не верил жестокосердным…

Тут Туров зарыдал, а Праща встал и отправился на кухню, чтобы не видеть таинственное «воскресение из мёртвых» нового человека, академика Петра Фёдоровича – в эту минуту перерождавшегося в человека любящего людей, верующего в людей, благоговеющего пред человеком вообще…

 

***

Как мы уже прежде упоминали, Праща прожил трое суток в доме Турова, выхаживая и поднимая, словно бы из «праха», и тело и душу изгнанника. К концу третьих суток, когда Пётр Фёдорович встал и обрёл возможность самостоятельно передвигаться по дому, Павел Александрович вознамерился покинуть мятежного академика, с превеликим условием хранить в тайне его осторожное посещение…

– Вот и подошли к концу мои деньки у вас, – произнёс, собираясь, Праща. – Вы, слава Богу, ходите, разговариваете, мыслите…

– Не знаю, как и благодарить вас, дорогой Павел Александрович! Если только…

Туров помедлил и внимательно посмотрел на Пращу, так, словно бы увидел его впервые.

– Вы можете сказать, будто бы я вас гипнотизирую…

– Ну, что вы, Пётр Фёдорович…

– Знаете… В знак благодарности я могу показать вам нашу «спорную» Звезду.

– Да вы что?!

– Да. Вполне. Вифлеемское «светило» уже отчасти просматривается в дальнем космосе…

– Вы хотите сказать, что ваш домашний телескоп обнаруживает недостижимое для наших аппаратов?

– Всё… Полагаю, да… В проблемах сознания… Вы не хуже меня ведаете, как люди «видя не видят» и «слыша не разумеют»? Но необходимо дождаться ночи.

– Пожалуй, смогу дождаться Второго Пришествия, коли речь идёт о подобного рода открытии…

Туров проводил Пращу в домашнюю обсерваторию, соединённую с зимним садом, некогда цветущим и ныне увядшим, и показал внушительного размера телескоп.

Академики, дожидаясь удобного для наблюдения времени, не прекращали обсуждение сенсационного открытия Турова.

– Я согласен с вами по многим вашим расчётам и предположениям… Это так… И, как вы справедливо выразились: меня бы не было тут, если б я имел другое мнение…

– Логику пока ещё никто не отменял…

– Но у меня вызывают глубокие возмущения ваши крайне нетактичные, нигилистские в отношении «теории относительности» и «теории большого взрыва», ваши утверждения!

Туров расчехлял телескоп, вместе с этим доставая из деревянных ящиков некоторые дополнительные детали: линзы, окуляры, медные трубы…

– Да уж какие там «нетактичные»? – спрашивал риторически Туров, посматривая на Пращу сострадательными глазами. – Я ведь совершенно ясно и прямо – Отрицаю!

– Вы говорите, будто бы Вифлеемская Звезда является Центром космоса, всего существующего мира? И что в этом месте произошёл Большой Взрыв. Но ведь, согласитесь, Пётр Фёдорович, на месте Большого Взрыва не могло остаться материи и тем более некой крестообразной Звезды? И при этом вы говорите, что «Звезда – золотая жила», и планета-Земля летит на неё, сломя голову? По вашим расчётам мы должны подлететь к Евангельской Звезде в канун Рождества Христова? Даже я – глубоко верующий человек, не могу и не верю подобным бредовым пророчествам!

Телескоп был расчехлён, к нему были привинчены необходимые для работы детали и принесён главный «окуляр», который неизменно до сего дня прятал в доме Туров.

– Теперь вижу со всей очевидностью, до какой нравственной низости дошли ваши стагнированные академики…

Праща не мог не уловить появившиеся в речи Турова лексические обороты, ясно отдалявшие произносившего их от официальной школы: изгнанник произнёс «ваши… академики».

– Я ведь всё ясно рассказывал… И показывал свои расчёты. И эти математические расчёты со всей очевидностью обличают центром Большого Взрыва точку, в которой находится сейчас Крестообразная Звезда, состоящая из драгоценных металлов… И не Вифлеемская Звезда летит к Земле, как не перестают о том многословить досужие обыватели, а Земля, вся солнечная система неумолимо движется к центру Большого Взрыва… Очевидно – возможно столкновение с Землёй и именно в той части планеты, где находимся сейчас мы…

– Но наши расчёты… то есть расчёты Звёздной Академии говорят об обратном! Простите… Их расчёты… об обратном… Центр Большого Взрыва, как утверждает большинство учёных, пребывает совершенно в другом месте…

– А мои расчёты говорят противоположное! Мы летим к тому «Центру», который на самом деле был и является средоточием Большого Взрыва и началом – отправной точкой распространения всей известной в космосе материи… В том числе и пространства и времени!

– Вот это и сбивает академиков и отвергает возможность принять ваше «покаяние» в стенах Альма-матер… Зачем вы утверждаете, будто бы пространство и время родились вместе с материей, и были распространены в космосе в результате Большого Взрыва?! И при этом насмерть стоите на появлении после Взрыва, на месте его, Крестообразной Звезды?!

– Не совсем то, что я говорил… Но в целом – да, всё верно…

Туров заглянул в окуляр телескопа и произнёс:

– Дождёмся ночи, как заговорщики…

 

***

Глубокой ночью Пётр Фёдорович негромким голосом разбудил благородного друга:

– Пора.

Казалось, он отдаёт распоряжение войскам начать величайшее сражение.

Праща, поджидая разрешение Турова, провёл всё время в беспокойных размышлениях. Он то ходил по комнате, то садился за стол с невидевшим ровным счётом ничего взглядом, то ложился на диван, закинув ладони за голову, то опять вскакивал и ходил по комнате. Только к тому моменту, когда нужно было идти смотреть в телескоп, академик уснул. Слово бедного гения Турова, исполненное такого метафизического веса, что казалось, вся вселенная погрузилась в его значение – «Пора», подняло из измученного неведения сна православного академика… Праща, облегчённо выдохнув, быстро поднялся и пошёл в обсерваторию, соединённую с Зимним садом…

В этот раз телескоп показался Праще некоим фантастическим аппаратом, подобным «машине времени» или некоему другому грандиозному изобретению.

– Вы что же, с собой окуляр взяли? – удивился Праща, когда Туров извлёк из кармана ценную длиннофокусную деталь и принялся вкручивать в телескоп.

– Прошу не обижаться, дорогой Павел Александрович… Привычка, знаете…

– У вас тут в доме, никого кроме меня нет… И вы из опасения таскаете окуляр с собой?!

Туров незаметно для Пращи отвернув лицо, покраснел.

– По всей видимости, вы достигли полного «своего» выздоровления, Пётр Фёдорович?

Мятежный академик мысленно отметил особую акцентуацию на слове «своего», но ничего не сказал, а вместо ответа предложил дорогому другу посмотреть в телескоп… Праща заглянул в окуляр, как в детстве заглядывал в щель забора, подсматривая за девчонками.

– Не может быть! – вскрикнул он. – Да ведь этого просто не может быть!

– Но расчёты…

– Да. Расчёты… И мои и ваши расчёты говорят о том, что мы сейчас видим… Но этого же… не может быть!

Праща отошёл от телескопа, как атлет отходит от спортивного снаряда не поддавшегося ему, с быстротой, недоумением и удивлением взирая на дотоле хорошо известное ему «орудие»…

– Но почему Звезду не видят телескопы Академии?

– Возможно оттого, что не хотят видеть? Их аппаратура, несомненно, работает безупречным образом… Вот только… человек… учёный… Стагнированный и отучившийся мыслить самостоятельно… Вы же по самим себе можете сказать: как даже честный искатель нового в космосе может не увидеть очевидное?

Павел Александрович обошёл телескоп, рассматривая его как некое чудовище, с недоверием и осторожностью, и вновь заглянул в окуляр.

– На ваш взгляд… расстояние?

– Предполагаю, Земля станет пролетать мимо Вифлеемской Звезды через 18-20 лет…

– И… столкновение?

– Я сам не считаю, что возможно столкновение… Но подумайте… Ведь подумайте, мы ничем себя защитить не сможем.

Праща вновь отпрянул от медного длиннофокусного окуляра.

– Вы утверждали о Вифлеемской Звезде – будто бы сие «космическое образование» – вход в новый космос, параллельный нам, сопряжённый с нами?

– Да. Этот новый космос давно и основательно соединён с нами, и мы живём внутри его реальности, но просто не видим его… А вот войти в него можно через Вифлеемскую Звезду.

– Удивляюсь, как вы до сих пор не уверовали в Бога, дорогой Пётр Фёдорович? Наши святые, чудотворцы входили в сей мир, о котором вы говорите, через молитву, пост, причастие… Но вы, конечно, как слова мои, так и православный образ жизни в телескоп ваш рассмотреть не сможете?

– Понимаю, на что вы меня пытаетесь навести, Павел Александрович… Мол, вера ваша ортодоксальная подобна духовному телескопу, способному рассмотреть невидимую реальность Бога? Нет уж… Вы меня избавьте от Невидимого. Я учёный и привык к точным расчётам…

Праща слегка рассмеялся:

– Где вы оказались с вашими «точными расчётами», дорогой Пётр Фёдорович?

Ещё несколько раз прильнув к окуляру «небесного чуда» Турова, спаситель-академик, попрощавшись, ушёл.

Перед исходом своим он сказал уже на пороге:

– Нашу дружбу прошу хранить в тайне ото всех…. И имена ученых, которые жертвуют вам, называть не стану…

Праща перекрестился и перекрестил изгнанника. Ещё раз взглянув на Турова, на этот раз такими глазами, какими он обычно смотрел на Распятие в храме, произнёс:

– Осталось, по вашим словам, восемнадцать – двадцать лет для завершения эксперимента, Пётр Фёдорович… Для астрономии срок пустяшный, но не для человека… Как вы сможете пережить это время? Прошу вас – держитесь! Продолжим доставлять вам необходимое для поддержания жизни разными способами… Мы – верующие в Бога люди – верим в того, Кого не видим… А я у вас: и глазами смотрю, и душой взираю – и не верую…

 

***

Прошли двадцать лет в беспрерывных страданиях для человека, всецело посвятившего себя науке и совершившего гениальное открытие…

И вот однажды зимой, в то самое предсказанное атеистом Туровым Рождество…

 

Оставалось меньше двух недель до Явления Младенца... Было 26 декабря... С утра в городе шёл небольшой рыхлый снег. Кто-то, может быть, назвал бы такой снег «тёплым», а погоду «домашней»... Тем не менее, звездочёт попытался изо всех сил одеться теплее, чтобы пройти значительное расстояние по снегу к центру города, где располагался шумный продовольственный рынок.

Обещанные Пращой деньги приносились ежемесячно и всегда вовремя. Никто из окружавших дом Турова соседей не знал, на что живёт этот отвергнутый и покинутый всеми «сумасшедший». По ночам только видели, как двигалась труба его телескопа, выступавшая наружу из крыши дома, подобно тому, как из плаща грабителя выступает дуло его револьвера.

С некоторых пор соседи совсем перестали уважительно относиться к одинокому мужчине, фанатично преданному своей мечте... Его по-прежнему воспринимали, как вполне очевидную угрозу благополучию Звёздной Академии, считавшейся недалёкими обывателями их «градообразующим предприятием»…

 

 Выходя из калитки дома, Пётр Фёдорович Туров вынужден был высоко приподнимать ноги, чтобы переступить через мусор, в беспорядке выбрасывающийся местными жителями возле его дома. Если прежде горожане, знавшие о мятежном академике и о том ужасе, который угрожал их родственникам, совершали над собой физическое усилие и проходили мимо дома Турова; то теперь их терпение с каждым новым Рождеством Христовым угасало, и как нейтронная звезда таяло...

Теперь возле его калитки бросали мусор даже те, кто ничего не знал о Турове и не понимал его идеи… Пётр Фёдорович давно стал «притчей во языцех» и презирался законопослушными горожанами только за то, что он есть… Чего нельзя было сказать о червях, жуках и бактериях, поедавших гнильё и выделявших зловоние, которые в свою очередь тоже ничего не знали о Турове, уподобляясь своим двуногим братьям по разуму, но в отличии от последних не имевших свободной воли прекратить страдания астронома. Туров неоднократно вычищал место перед домом, но неутомимые в своей биологической злобе соотечественники не переставали побеждать численностью…

 

Пётр Фёдорович, прикупив немного холодной телятины, квасу, который, несмотря на всю его простоту, не умел готовить, домашней колбасы, шоколаду и прочих продуктов; и истратив, наконец, почти все деньги, принесённые ему на этот месяц, повернул назад, не без удовольствия покидая шипяще-шуршащую, болтливо-горластую, грубую, но такую мило-наивную для него толпу горожан. Мог ли он однажды спросить себя – этот «христианин до Христа» – о том, что кто-нибудь из тех продавцов на рынке по совести «любит его»? Да. Мог! И всякий раз спрашивая себя, он по-видимому неизменно отвечал бы, что «никто его не любит», а только берет у него деньги, чтобы свести «концы с концами»…

 

Ещё в шумном ристалище торговцев он обратил внимание на какое-то странное оживление народа; оживление, за которым стояло некоторое смешанное чувство, одновременно пугающее и просвещающее всего человека неизреченным светом величайшей радости и в то же время необъяснимой, давящей и раздавливающей тревоги...

«Волхв» пересёк площадь и, повернув на улицу Вселенских Соборов, чуть было не был сбит бешено бегущим ему навстречу мальчиком-газетчиком.

Мальчуган кричал во всё горло: «Звезда! Звезда! Звезда приближается! Читайте в свежем номере «Времени»! Та самая Звезда приближается... В новом выпуске нашей газеты, только в нашей газете!».

Астроном отпрянул, мальчуган пронёсся мимо сломя голову: «Читайте в свежем выпуске номера «Время»! Сенсационное сообщение! Та самая Звезда приближается к планете Земля! Человечество в опасности! Гибель или выживание?! Та самая Звезда с катастрофической скоростью приближается к планете Земля!».

«Мальчик!» – крикнул «волхв». Но было поздно. Только снег из-под его крохотных ботиночек взметнулся за углом парикмахерской... Рядом стояла торговка бакалейными изделиями, и астроном обратился к ней с просьбой объяснить: «Что это только, что кричал тут газетчик?». Пышная продавщица, лузгавшая тыквенные семечки, назвала «недоростками» большую часть граждан своего города, и добавила, что «какая-то Звезда летит» и «все взбесились».

Тогда звездочёт, пройдя добрую пару сотен метров, купил в книжном киоске свежий номер «Времени» и почти не поверил своим глазам... На первой полосе страницы было написано крупными буквами: «Вифлеемская Звезда возвращается!». «Наши учёные, – говорилось далее, – обнаружили стремительное приближение к планете Земля небесного тела, имеющего идентичную траекторию с Вифлеемской Звездой. Мы имеем в виду Звезду вавилонских царей-волхвов, приведшую оных к родившемуся некогда, двадцать веков назад, Христу...», «Всё мировое сообщество обеспокоено...», «видные учёные...», «правительство созывает экстренное совещание Государственной Думы...». И тому подобное, и так далее...

Ниже, на этой же полосе красовалось подробное интервью с одним из академиков Звёздной Академии наук, профессором Коловым И.А., который откровенно заявлял, что гигантский астероид, относящийся к моменту появления Вифлеемской Звезды, не намерен огибать солнечную систему и летит прямиком к Земле... «И, быть может, та Звезда, – говорил пространно, академик, – которая некогда стала глашатаем Рождества Спасителя мира, теперь станет провозвестником заката человеческой истории и самим могильщиком биологической жизни планеты...».

«Что за чепуха? – сказал вслух «волхв» и перелистал всю до конца газету. – Что за чепуха? – снова повторил он. – Этого не может быть! Не может быть никогда!»

Он смял свежий номер «Времени» и, сунув в карман пальто, зашагал к ветхому своему дому. Подходя к калитке, академик споткнулся о невидимый для него мусор соседей и упал. Поднявшись, вошёл в дом.

Не раздеваясь, прилёг на кровать, продолжая повторять: «Никогда... Этого не может быть никогда... Какой астероид? Сумасшествие... Бред... Безумные люди... Сумасшедшие... Весь мир рехнулся... Почему они в упор не замечают меня? Почему не прислушиваются к словам изгнанного ими?

 Ну, отчего, отчего я не могу видеть лучший мир: мои пульсирующие звёзды, мои пустынные планеты, мои королевские кометы, мои леденящие душу квазары?.. А вместо этого вижу одних негодяев, проходимцев и лжецов? Мы все – люди, летим к центру мироздания… А они продолжают говорить об астероиде! Вся вселенная – наше бытие, после столкновения с Крестообразной Вифлеемской Звездой может кардинальным образом измениться, а они продолжают воспевать «плоть галактики»».

 

В этот момент раздался стук. И так как Пётр Фёдорович помнил, что если откуда-то доносится стук, то нужно идти к входной двери, то встал, хотя и без охоты, и направился по промёрзшему коридору к возможной цели своего успешного путешествия...

Отворившаяся дверь явила в светлом проёме даму и кавалера. Они были одеты на старый манер: плащ и котелок у джентльмена и шляпка, вуаль у дамы… Их костюмы совершенно не шли к электронной эпохе и тем более к столь прохладному времени года...

Джентльмен был толст, дама – худа. Мужчина гладко выбрит, дама тщательно скрывала лицо… Из всего их обхождения и манерного жестикулирования руками сквозило высшее образование; да и само внутреннее странное достоинство, выворачиваемое при каждом слове наизнанку да напоказ, говорило, положим, если не о самом только «высшем» образовании, но по крайней мере о наличии за этими странными душами некоей сокровенной тайны, которая делала их в их же глазах выше людей, и тем более превозносила над несчастным изгнанником, к которому они пришли…

– Здравствуйте, – сказали они.

Астроном поклонился...

– Мы сугубо по конфиденциальному вопросу... – проговорил мужчина в котелке, немного потупив взгляд, тогда как дама многозначительно и безотрывно смотрела через вуаль в чёрных мушках прямо в глаза мятежному академику.

– Не знаю, смогу ли быть полезен, – начал было, смущаясь, Туров. – Видите ли, я веду вполне уединённый образ жизни... Не появляюсь в народных собраниях... Не посещаю богослужения, не хожу в театр...

– Да. Но в астрономическое общество всё же приходите?

– Вы правы тут... Имею, знаете ли, слабость...

– Поговорим начистоту. Мы уполномочены Верховным Правительством Федерации, и у нас к вам дело государственной важности...

 Толстый господин, державший в руке ореховую трость, снял котелок и, наконец, с раздражением произнёс:

– Может быть, вы всё же позволите войти?!

– Да, да! – как бы спохватившись, воскликнул астроном и пригласил неожиданных гостей внутрь.

Через минуту все трое сидели за залитым непонятно чем, измызганным и исцарапанным тупым ножом столом, в основной зале обветшавшего дома. Почтенные гости не стали раздеваться: толстый поставил трость, расстегнул у белого воротничка пуговицу, вывалив жирный подбородок; а дама сидела, не прикасаясь к столу и теперь уже с подозрением всматриваясь в лицо хозяина дома.

– Вы, наверно, пришли по поводу Вифлеемской Звезды? – начал было Пётр Фёдорович и почти не заметил, как после этих слов посланники государства на мгновение и с отвращением отвернули лица. – Прошу меня извинить, если это так, и вы здесь по поводу Звезды, то, к сожалению, ничем не смогу помочь... Ибо в Бога не верую и всяким сказкам диковинным, простите, тоже...

– Мы-то знаем, что вы в Бога не веруете, – отвечал старший из послов, имевший кроме полной фигуры ещё и шрам на левой брови. – И не затем сюда пришли, чтобы вести пустые и бесполезные дискуссии...

 

Дама, опустив глаза и вновь подняв их на бывшего академика,  вытащила из-под стола дипломат, вынула из него несколько листов и протянула их астроному вместе с чернильной авторучкой и весьма любезными словами:

– Наше конфиденциальное общение будет иметь продолжение, если вы сейчас же дадите подписку о неразглашении государственной тайны...

Пётр Фёдорович, опять приятно удивившись, взял бумагу и хотел уж было не задумываясь подписать, но вдруг вскинув брови спросил:

– Простите, а что же это такое: «...завещаю свою бессмертную душу»?

В это же самое мгновение листы с быстротою молнии покинули его пальцы, будучи выхваченными владелицей дипломата.

– Простите, это не те бумаги! – сказал жирный компаньон дамы, направив на попавшую впросак женщину испепеляюще-ненавистный взгляд. – Я вам без подписки скажу!.. – сказал он. И было видно, что он пытается спасти неловкость женщины, не рассмотревшей через вуаль необходимые документы. – Всё дело в том, что к Земле, по нашим секретным сведениям, летит астероид...

Туров даже встал. Господин и дама снизу внимательно посмотрели на него.

– Сколько же можно говорить об этом! Да не астероид или болид летят к Земле, а наша планета устремляется к Вифлеемской Звезде! – воскликнул отвергнутый «волхв». – Я предсказывал это двадцать лет назад! Я ждал... Обязательно должно было именно так всё и произойти!

– Мы разделяем ваши эмоции, дорогой академик, и поэтому пришли не к кому-либо другому, но именно к несправедливо изгнанному... Наше правительство знает вас, как преданного астрономии, скромного и самоотверженного учёного... И поэтому возлагает на вас безусловные, и я бы сказал больше, абсолютные надежды...

– Ах! Вот они эти проклятые бумажки! – воскликнула беспрерывно рывшаяся в дипломате, дама. Сопя и фыркая, она извлекла наружу необходимые документы. – Вот, пожалуйста, подпишите...

Туров подписал.

– Один экземпляр можете оставить у себя.

– Спасибо.

– Одним словом, дорогой астроном, вам необходимо первым обнаружить приближающийся к Земле «космический объект» и, конечно же, сообщить нам...

– Вот по этим телефонам... – Вуаль задрожала, и опять из дипломата вынырнул короткой формы бумажный лист и протянулся изумлённому созерцателю звёздных пространств.

– Конечно же, вы понимаете, уважаемый астроном, что искать приближающийся «космический объект» необходимо, разумеется, в противоположном направлении тому, которое избрали на звёздном небе эти недостойные кривляки из жёлтой прессы...

– Вы имеете в виду тот сектор неба, в котором предполагается появление Вифлеемской Звезды?! – с оживлением воскликнул растроганный изгнанник.

Послы, словно по команде, отвернули лица...

– Так называемой... «Звезды»… – морщась, поправил хозяина дома мужского вида посланник государственной службы.

– Так называемой «Звезды»? – повторил за ними, не думая и растерянно блуждая глазами, Пётр Фёдорович. – Но, господа, я никогда не был так счастлив, как сейчас!..

Голос отвергнутого «волхва» дрожал. Он даже уронил несколько слёз на лацкан плаща мужчины посланника, и не увидел, как тот с презрением стряхнул трогательные капли на пол...

– Но, господа, я болен... Я очень болен, господа! Увы! Глаза... Глаза мои несовершенны... Постоянные оранжевые круги, искры, искры и ничего более, господа... Я с трудом вижу ваши благородные лица… Увы! Мне, наверное, придётся отказаться... И почему «в противоположном направлении»?

– Что же... Тогда человечество станет лёгкой добычей своих же человеческих страхов… Начнутся мародёрства, грабежи, насилие… В преддверии совершенно ясной картины гибели цивилизации от метеорита многие самые нестойкие и хищнически настроенные люди станут ради сиюминутного наслаждения убивать ближних своих… Перед своей фатальной кончиной человечество погрузится в ад…

– Нет. Что вы! Как вы сказали, «космический объект» имеет форму креста и состоит из золотой крупы и алмазной крошки… По большей части своей… Вифлеемская Звезда должна пройти над нами… То есть – моим соотечественникам предстоит «поднырнуть» под её нижнюю оконечность и зацепить золотую туманность только краем планеты… Кстати говоря, по утончённым расчётам золотой шлейф пройдёт через наш город…

– Мы очень надеялись на вашу помощь! – многозначительно добавила владелица бумаг.

– Что же, раз так… Тогда прощайте! Прощайте! У нас и без того немного времени. Счастливо оставаться! – резко встав, сказали посланники.

 Астроном почти завопил:

– Умоляю, господа послы, не уходите! Не уходите! Я обещаю подумать! Подумать!

Важные посетители почти дошли до дверей, когда близорукий, смятый и подавленный своей собственной гордыней учёный, упав на колени и рыдая, как дитя, согласился...

– Хорошо, хорошо... Я согласен. Согласен! Пусть мои глаза первыми увидят в противоположном направлении Вифлеемскую Звезду и, увидев, умрут навеки! Но прошу: дайте еды!

– Мы и не ожидали другого результата. Благодарим за сотрудничество... Вам привезут бесчисленное множество прекраснейшей еды; и денег столько, сколько сможете оторвать от пола…

Отвергнутый «волхв» проводил фигуры дамы и господина влажными от слёз глазами и отчасти пришёл в изумление, когда увидел постепенное растаивание посланников. Господин и дама начали испаряться снизу, исчезая постепенно, словно бы ветер уносил превратившиеся в дым тела… Вот остались висеть в воздухе котелок посланника и вуаль дамы… Но и они исчезли под новым порывом ветра…

Отвергнутый волхв возвратился в залу, ещё не совсем твёрдо веря во всё случившееся... На стуле лежала ореховая трость господина. Туров схватил сию находку и бросился к выходу... На улице никого не было… «И ведь я сам видел их исчезновение и всё равно побежал с тростью… – подумал отвергнутый академик. – И что же это? Как теперь? Возвратятся ли они с деньгами и едой?»

Он горестно опустился на пол, скрутившись, как лист бумаги, и прижимая к животу трость. Так, пролежав с полчаса, «волхв» оставил в коридоре демоническое произведение искусства, и невероятно несчастный и невозможно уставший возвратился назад… Бухнувшись в кровать, уже не смог увидеть и услышать, как ореховая трость ровно в полночь, потрескивая и кривляясь, вытягиваясь и сопя, превратилась в обыкновенную полутораметровую змею и, заскользив по полу тонкой, едва заметной в лунном свете лентой, подползла к продолговатому, худому и наивному телу звёздного философа...

 

***

Началось всё сначала, да, пожалуй, ещё и с большею силою...

Астроном забыл даже о том, о чём никогда не мог бы в силу простой принадлежности к человеческому естеству забыть…

Он перестал умываться, принимать пищу и чистоплотно отправлять физиологические потребности тела. Сказать, что он стал больше сидеть у окуляра телескопа, было бы неправильно. Нельзя было утверждать и то, что он так же, как прежде, был занят своим странным и бесполезным для людей делом, и почти не видел света белого из-за проклятой трубы...

Нет.

Теперь телескоп превратился в массивный шприц, вытягивавший из отвергнутого «волхва» его последнее здоровье... Теперь телескоп стал частью его самого и прирос как будто к своему владельцу органически. Казалась, у телескопа и человека появился один круг кровообращения... Отныне звёздный философ не расставался с окуляром ни на секунду...

Отныне, когда гордость «волхва» была уязвлена возложенными на него чаяниями и ожиданиями всего «мирового сообщества», перспективой спасения ровным счётом ничего не смыслящих в завтрашнем дне миллиардов людей, он посвятил остатки последних сил одной-единственной цели: обнаружению, кроме уже найденного космического Вифлеемского Крейсера, ещё быть может некоторых сопровождающих его «звёзд» меньшей величины, но не менее опасных для неразумного, беззащитного и наивного рода человекообразных…

 

Телескоп, подобно нефтяному насосу на заполярной буровой, выкачивал из астронома капля за каплей последние остатки жизни...

Первыми страдали глаза, затем кроветворные органы, костный мозг, селезёнка, лёгкие, печень и почки астронома... Нестерпимо болела спина, руки, поясница, затекла шея; ноги словно кто-то подменил... Иногда он не мог ходить и ползал к шкафу, где находились некоторые остатки пищи, и ползал к туалету, и ползал к телескопу, падая поминутно набок, теряя сознание от недоедания и усталости, коченея от холода...

Вифлеемская Звезда давно уже явилась пред астрономом, ещё до Пращи. Туров же, пытаясь найти ещё некоторые особенности возможного столкновения, проглядел все глаза, выискивая сателлиты. Учёный по-прежнему глубже и глубже уходил в противоречивую и далёкую от жизни действительность, превращаясь в высохшую и замёрзшую возле массивной подзорной трубы статую... Вселенский мозг, «избравший» его для сей «таинственной миссии», как это вполне объективно понимал астроном, наверно, не знал, что кроме сверхсекретного и героического труда, изо дня в день совершаемого стойким учёным, был необходим заряд энергии, способный не позволить человеку утратить последние остатки жизни и умереть...

Для бесов же вид примёрзшей к окуляру сталактитовой фигуры был самым счастливым зрелищем! Два бесплотных духа могли теперь издеваться над окончательно свихнувшимся «волхвом», как им было угодно. Они начали даже двигать предметами комнаты, интерьером; выдёргивали из-под звездочёта стул, отчего несчастному иногда приходилось его привязать к телескопу с одной стороны и к ножке дивана с другой...

Бесы пинали его, ползущего в туалет, обрывали ручки у шкафных ящиков, сбрасывали бумаги, книги, воровали еду и рассыпали крупу и муку по полу... Они иногда кричали ему в уши непристойности, а ослабевший человек полагал, что это всего лишь его мысли и возлагал всю нравственную ответственность за них на себя самого и, хватаясь за голову, кружился в бесовском вихре предметов быта, мыслей обывателя, животных вожделений и ожидания скорейшего появления сопровождавших «эсминцев» «Вифлеемской Звезды...».

 

Приближалось Рождество...

 

Этою причиною, а именно приближением Рождества, большинство жителей покидало город. Ведь именно в Рождество, как прогнозировали учёные, Звезда Вифлеема должна была удариться оземь, и произойти сему событию надлежало было в их скромном, совершенно неприметном и столь теперь упоминаемом во всём мире местечке...

Пётр Фёдорович Туров обнаружил заметное увеличение сияния Вифлеемского Креста, устремлявшегося к Земле… Луч-Сияние интенсивно разрастался во все стороны, приобретая внушительные размеры.

Звезда росла в ночном небе, как куст салата у хорошей хозяйки. Её крупные размеры производили и на астрономов и на обывателей неизгладимое впечатление и понуждали к действиям…

День и ночь из города уходили эмоционально настроенные граждане... Их автомобили ехали, застревая в пробках, сигналя, как пароходы, и кряхтя выхлопными газами; дети бежали за родителями, плакали, смеялись, прятались и не давались на руки, домашние животные выли, лаяли и мяукали, комнатные растения раскачивались в морозном воздухе или выглядывали вместе с озабоченными лицами женщин из окон поношенных авто...

Но панического отступления людей, призиравших справедливую стойкость Петра Турова, отвергнутый «волхв» не видел…

Совершалось вавилонское столпотворение… Земля летела прямо на Звезду и норовила врезаться в неё городом, где «жил» и творил её отвергнутый всеми «исповедник»! Посему из домов бежали те, кому жизнь была ещё дорога. Оставались одинокие инвалиды, калеки, немощные пожилые люди, словом, те, у кого не было близких и друзей, способных позаботиться о них... Оставались ещё те, кто считал свою жизнь конченой, а бегство от Звезды бессмысленным и бесполезным занятием...

Как бы то ни показалось странным, но бесов отчасти тоже слегка охватила паника... Они, казалось, чего-то испугались, и спешили с некоим одним им известным делом, торопились успеть к какому-то им одним известному сроку...

 

И вот однажды, уже почти в самый канун Рождества, в скромном обиталище Турова духи вспороли подушки и матрас и так разметали пух и закружили самого хозяина дома, что ему почудилось, будто бы в его дряхлом домишке пошёл снег... Словно бы метель повеяла, завыла, заухабила, затаскала человека, повернула его телескоп, повалила стулья, стол, шкаф с книгами...

Бесы не знали предела ликованию и возможности вершить злодеяния безнаказанно... Они учинили самую настоящую свистопляску. По комнате носился пух и мелкие предметы: бумаги, книги, полотенца, тапочки, разорванные пододеяльники; трепетал, словно флаг, в этом страшном кружении оторванный от стены полог персидского ковра. Дом рвало и болтало так, как болтает и разламывает добрый баркас в штормовом дрейфе. Крытая прогнившим железом крыша начала постепенно сползать в сторону сада, обнажая звёздное небо над окончательно помешавшимся астрономом…

В смерть уставший человек на пределе жизненных сил, держась за окуляр милого, дорогого ему устройства, почти окончательно ослепнув и потеряв всякую надежду на спасение, вместо раскрытия загадок недосягаемых и гордых звёзд узрел, одною ногою шагнув во гроб, подлинную тайну бытия своего существования...

В его обрушившийся дом, свистя в морозном воздухе тонкими крыльями, слетались ведьмы и поплелись вурдалаки, устремляли свой путь демоны всех мастей, влезали ящеры и крысы, вползали змеи и гигантские насекомые, шли восставшие из могил самоубийцы и все, все до одного, вплетались в один адский, умопомрачительный, головокружительный и убийственный пляс...

А он лежал повергнутый, слабый и ничтожный, с искорёженной, погубленной навсегда судьбою, под стеклянной колбой обращённого к спасительному золотому Кресту телескопа, чувствуя, как умирает, хватая ртом морозный воздух и видя двух отвратительных, похожих на борцов сумо бесов, плясавших на его груди...

 

«Мечта человечества», к которой приближалась летевшая на всех парах Земля, была уже размерами с луну, когда стали вонзаться в заезженный автомобилями городской снег первые золотые осколки…

А в это время изгой-астроном в последний раз поднял к звёздному небу свой остывающий и покидающий несправедливый мир взгляд...

Вдруг ничем не объяснимая радость, тепло и детской чистоты умиление тихо прильнули к его ослепшим глазам...

Он уже не мог достаточно хорошо разглядеть ночное звёздное небо, но странное белое облако, величиною приблизительно с купол Троицкого храма на улице Вселенских Соборов, видел совершенно ясно. Облако блистало неизреченной красоты белым светом, столь чистым и ясным, что не мог с чистотой и светлостью этого дивного свечения сравниться даже самый чистоплотный снег, когда-либо в сей жизни побывавший перед его глазами...

И светло-сизый, с голубыми отливами продолговатый гигантский парус всё увеличивался в размерах... Пёстрые синие брызги летели к земле вместе с громадным разноцветным куполом. По игольчатой поверхности купола разливались и раскатывались от одного края до другого лиловые разливы. Казалось, голубые волны, пробегая по поверхности неистово-белой крестообразной Звезды, доносили пение тонких, чистых, как сама святость, голосов... Подобно бальзаму был для астронома свет стремительно растущего космического тела... Белый чистый свет ласкал глаза и проникал внутрь, в расстроенную и измученную душу отвергнутого «волхва»...

«Эту-то Звезду я никогда и не думал искать на небосводе во все дни юности моей... А вот нашёл и поверил… И поплатился за веру…» – думал он, так поздно и так нестерпимо горько охватив теперь, перед кончиной, весь прожитый напрасный и бессмысленный путь свой…

 

Парус в считанные мгновения распростёрся в гигантский зонт и, подлетая к Земле, старался, словно плащом укрыть покинутый город. Внутренний бело-синий свет Звезды озарил неизреченным светом опустевшие здания, улицы, переулки и мосты.

Свет Вифлеемской Звезды мгновенно привёл адскую нечисть в крайнее смятение и неистовое замешательство. Мерзкие «послы», танцевавшие на теле астронома, были в мгновение ока срублены пронзившим их насквозь бело-синим осколком. Со страшным свистом и почти звериным воем алмазные кулоны врезались в стены домов, разбивали оконные стёкла, срезали и ломали ветви городских деревьев, царапали медные памятники и прошибали крыши домов сбежавших обывателей...

Густою стеною полился на купола храмов, на шпили колоколен и мостовые проспектов золотой, бирюзовый и сизый град Вифлеемского Царства!

Вурдалаки, демоны, скоморохи-кривляки, алчные души самоубийц, приспешники-лицемеры, ведьмы и колдуны, словом вся нечисть ада завопила и запричитала, бросилась бежать прочь, хотела сгинуть и не могла... Алмазные осколки накрывшей город Звезды, подобно пулям, страшно свистя в морозном пространстве города, прошивали насквозь бесплотные тела кромешников...

«И-и-и-а-а!!! У-у-у-а-а!!! Гах! Гах! У-у-ух! У-у-ух!» – завопила нечисть. Острая рубиновая россыпь, как лезвие бритвы, резала чёрные крылья ведьм! Раскалённые золотые зёрна пробивали и поджигали зловонные перепонки супостатов! Бешено завопили волшебники, уворачиваясь от огненной небесной бомбардировки, но было поздно...

Мгновение – и вот уже плотной завесой лил на развороченный дом «волхва», на его поредевший сад, на невиданные им доселе отвратительные существа, на его измученное тело, на разбитый, уединённый и ушедший сам в себя внутренний мир человека, бирюзово-синий, белый и золотой ливень Вифлеемской Звезды...

Звездочёт рыдал, чувствуя, как продирается сквозь «земляные» толщи отчаяния и беспробудной тоски его погибшее уж было совсем сердце... Он рыдал, ощущая всем своим существом и всем телом воскресавшую в нём к новой, прославленной жизни душу... Стало тепло. Холод, подобно напуганной птице, летел прочь...

Ещё минута и всё стихло...

 

***

Отвергнутый «волхв» чувствовал, что лежит в тёплой, почти горячей песочной ванне.

– Родименький... Дорогой мой! – чьи-то заботливые руки приподняли голову астронома. Он, слегка приоткрыв глаза, едва мог более-менее ясно разглядеть, что полностью завален мелкими золотыми и алмазными, и ещё из пока неизвестного металла осколками... Алмазная и золотая крупа также толстым и плотным слоем покрывала его дом и сад.

– Родненький, как же ты так...? – всхлипывал слезливый старушечий голос... Едва-едва в склонившемся над ним лице он мог различить и вспомнить ту самую старушку, которая осенью стучалась в его дом и просила хлеба...

– Где мои дети? Где жена?.. Где мой самый красивый в городе сад? – спросил он так, словно бы разговаривал сам с собой. – Матушка, что же это было?

– А то, сыночек, что ты, чай, сейчас самый богатый человек на земле оказываешься... Звезда энта Вифлеемская не ледяшка была, а вся была из чистого золота и алмазного гороху... Смотри-ка, как весь город завалило…

– Где же я, матушка, на земле или на небе? Слышу пение... Это ангелы или люди поют?

Астроном за помощью доброй старой женщины начал потихоньку подниматься из горячей горы золота и алмазов, осматриваясь и не веря своим глазам... Он встал, наконец, и, покачиваясь, обозрел заваленный алмазным зерном город... Крыши домов, мостовые, телефонные будки, булочные, киоски, перила и брошенные в панике машины – всё было покрыто толстым слоем алмазно-серебряного, бирюзово-золотого песка... Рождественские космические россыпи сверкали ослепительным блеском под восходящим над древним городом алым солнечным диском… Вифлеемская Звезда вновь посетила позабывший святость народ...

– И те, кто любил тебя, и те, кто ненавидел, – произнесла старушка, – все завалены золотом…

– Бог несправедлив… – тихо отозвался «волхв».

Пётр Фёдорович Туров увидел, как маленький и коренастый человек пытается изнутри открыть засыпанную золотым песчаным сугробом стеклянную дверь мясной лавки... Эти бесплодные попытки кряхтевшего и натужно трудившегося над дверью человека отчего-то рассмешили астронома...

Он впервые, спустя столько лет, улыбнулся, потом, подняв руки к небу – захохотал…

– Бог не справедлив! – сквозь хохот прокричал он.

Через минуту отвергнутый «волхв», старательно вынув из разъехавшихся брёвен сруба металлическую скобу и едва найдя в себе силы с трудом и болью подойти к безмолвно и жестоко торчавшему в небо, так сейчас бесподобно похожему на артиллерийский ствол аппарату, со всего размаха ударил железом в широкий и холодный глаз телескопа...