Наталья СЕЛИВАНОВА. ИСПОЛНИТЬ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ. Субъективные заметки о «Дне поэзии – ХХI век» (2026)

 

Наталья СЕЛИВАНОВА

ИСПОЛНИТЬ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ

Субъективные заметки о «Дне поэзии – ХХI век» (2026)

 

Судьба коллекционного издания ожидает альманах «День поэзии ХХI век» 2026 года, едва ли не единственного преемника, сохраняющего заветы просветительского века двадцатого. И это не замкнутое в рамках ностальгии по утраченной красоте собрание произведений. Перед нами открытое поэтическое действо, своего рода манифест, выявляющий творческие пики несокрушимых мастеров русской реалистической школы, авторов ушедших и ныне живущих в разных краях страны.

Художественные границы подняты высоко: в истории двойного юбилея самого «Дня поэзии», изложенной Николаем Сапелкиным, а также в чередовании круглых и памятных дат в российской словесности 2026 года. Представление в ХХI веке имён Николая Некрасова, Юрия Кузнецова, Леонида Губанова, Николая Рубцова, Анатолия Софронова, Глеба Горбовского потребовало от редактората (Андрей Шацков, Виктор Петров и Максим Замшев) вкусовой непогрешимости и, как бы сказал философ Владимир Соловьёв, софийной мудрости.

Стихи Юрия Кублановского, Сергея Алиханова, Юрия Ряшенцева, Светланы Кековой, Ильи Фаликова, Евгения Юшина, Алексея Витакова, Олеси Николаевой, Дмитрия Мизгулина, Юрия Перминова, Александра Филимонова, Владимира Шемшученко, Нины Ягодинцевой и равно других с решительным выражением подлинного «я» не встраиваются гибко в парадный портретный ряд, а последовательно и умело, в радикально ином политическом контексте, справляются с распадом традиционной репрезентации.

Как атланты, что держат руками небо, так и альманах поэзии за 70 лет существования стал памятником громадной советской и российской культуре, её несломленному духу, в том числе касте скромных героев, работающих в литературе по принципу: кто не свернёт, выбитый из колеи неудачей, – тот дойдёт.

…На обложке альманаха изображение главного именинника – Николая Алексеевича Некрасова, родившегося 205 лет назад, третьего по значению после Пушкина и Лермонтова поэта, с чем согласен Юрий Козлов, кратко и содержательно откликнувшийся статьёй, открывающей выпуск: «Его депрессивная лирика в сочетании с гражданским пафосом и упованием на Бога как единственную силу, способную вывести Россию на путь истинный, наполняется особым смыслом во дни, как писал Иван Тургенев, сомнений «при виде всего, что свершается дома».

Основатель «Современника» Некрасов первым явил миру феномен редакторской стратегии – жадный поиск талантливого автора, дотошная подготовка текста к публикации, о чём свидетельствует обильная переписка поэта, организация материальной основы литературно-издательского процесса. Он искал и находил в рукописях подлинное мастерство, которое дарит читателям сильные переживания, разворачивающие их души к свету.

Между тем фигура редактора литературного издания в России – событие сложное, многофакторное, достойное для историко-научного изучения. Достаточно вспомнить конфликт Н.А. Некрасова с критиком В.Г. Белинским, в 1847 году не вошедшим в число пайщиков журнала. А ведь ему Некрасов посвящал стихи, печатал его, но не желал иметь дело с его женой в будущем, после смерти «неистового Виссариона», – ей акции журнала «Современник» перешли бы по закону. Этот конфликт и огласка стоили певцу и заступнику трудового народа обвинений в «литературном кулачестве». Несмотря ни на что, Николай Некрасов продолжал работать. Творчество великого поэта и издателя включает в себя завидное богатство из стихотворений, критико-публицистических статей, драматургии и беллетристики, в нашей стране полностью подготовленное к 12-томному собранию лишь к 1948-1952 годах.

Голос другого юбиляра – Юрия Кузнецова, вошедшего в литературу каноническим стихотворением «Я пил из черепа отца», и по сей день сохраняет индивидуальное звучание. Оно сродни регистровым переходам в музыке, рождающей тембр сочный, насыщенный, величественный как в философско-биографических, так в историко-религиозных мотивах его творчества. Ни с кем не спутаешь человека, идущего по пути наибольшего сопротивления, нащупывающего при этом «культуру из земли». Он – умный, ясный, аксиоматичный, литургически безупречный. «Поэт, не отводящий взгляда», согретый некрасовской музой, обладал редким и важным качеством для поэта и человека – организованностью. Эту черту подметил Виктор Петров, к его мнению стоит прислушаться и снова перечитать нашего классика.

Справедливо уточняет Виктор Петров в статье «От мысли он огонь возжег», опубликованной в альманахе к 85-летию поэта: Кузнецов и не думал отказываться от сложной поэтики, «неустанно двигался к известным только ему пределам». Что давала его неослабевающая вдумчивость, вглядывание в события сквозь толщу времен? Он разгадывал и впитывал символы. Метафизическая природа дарования сделала его творчество глубоким, всеобъемлющим, пропитанным живой речью, современным.

Вслушайтесь в полные нравственно- трагическим содержанием строки Юрия Кузнецова:

Когда я не плачу, когда не рыдаю,

Мне кажется – я наяву умираю.

Долины не вижу, былины не слышу,

Уже я не голосом родину кличу.

И червь, что давно в моём сердце скрывался,

Залётному ворону братом назвался.

Он выгрыз мне в сердце дыру с голосами,

А ворон мне вырвал глаза со слезами.

Но червь провалился сквозь камень безвестный,

Но ворон разбился о купол небесный.

А больше ко мне не укажет следа

Никто… никогда…

Другой природы было миромоделирование Леонида Губанова, основателя СМОГа (вызывающее название для 1965 года – Самое Молодое Общество Гениев!) и ярчайшего представителя литературного андеграунда 60-80-х годов. Юрий Мамлеев назвал его крупнейшим поэтом середины ХХ века.

Человек послевоенного поколения, бесстрашный, с пресной обыденностью не пересекался. Его слово, строка, ритм самоценны, и он вёл свой диалог с историей, упорно создавая автобиографический миф. Со времён Александра Пушкина творчество становилось основой для эстетизации жизни и судьбы. Это опасная и провидческая игра, о чём для альманаха к 80-летию Губанова написал Владимир Алейников в статье «Мой друг». Читали они свои стихи на кураже, азартно, много – перед друзьями, в любой компании, где готовы были слушать и восхищаться. Любила – не то слово, московская богема хулигана Губанова с его длинными стихами боготворила.

«Несколько позже начали своё триумфальное шествие по всей стране и списки губановских стихотворений и поэм. Число этих самиздатовских машинописных сборников, понятное дело, не поддаётся никакому учёту. Многовековая российская традиция – оказалась на редкость живучей», – вспоминает Алейников. Но официоз его не замечал и не печатал. А когда в 1964 году Евгений Евтушенко пробил-таки в «Юности» публикацию «Художника», где автор выступил прямо, во весь голос: «Да! Мазать мир! Да! Кровью вен! / Забыв болезни, сны, обеты», после взрыва возмущений цензура для лидера контркультуры закрыла двери навсегда. Массовый читатель оказался ограбленным.

Схожий жизнеопасный темперамент порой обнаруживал Глеб Горбовский – поистине народный поэт с отчётливой и выразительной интонацией. Сызмальства сирота и бродяга, видевший страшную, грубую жизнь в колонии для несовершеннолетних, из которой бежал в Ленинград. В этом городе, в семье учителей, в 1931 году он родился, видимо для того, чтобы испить житейскую скверну и оставить нам внятное понимание глубины жизненных разрывов. Его невероятно сложному пути, щедрому таланту, лихому образу жизни, пружинистой поэтической манере посвящена в альманахе обезоруживающая искренностью статья Елены Крюковой «Своя стезя».

Разумеется, многие вспоминают его стихи, ставшие народными песнями – «Фонарики», за которую при непроходящей народной популярности авторские отчисления Глеб Горбовский не получал, и «Сижу на нарах…». Если первая книжка «Поиски тепла» увидела свет в 1960 году, то в конце 2013 года в Санкт-Петербурге у Горбовского вышла книга «Человек-песня» с диском mp3-CD, рассчитанным на восьмичасовое прослушивание. «Я знаю, что «Поиски тепла» – наивная где-то книга, действительно, тёплая книжка. Потом более дерзкие... «Косые сучья». А «Четвёртая тишина» – так она вообще страдальная», – говорил о себе Горбовский, одновременно выпускавший сборники и долгий период считавшийся одним из лидеров литературного андеграунда Ленинграда. За книгу «Черты лица» в 1984 году поэт был отмечен Госпремией РСФСР им. М.Горького.

Среди прочих Елена Крюкова отметила замечательное стихотворение Горбовского с непременным есенинским подтоном. Одна строфа:

Оттолкнуло ветром от вагона!

Одолжи мне, Боже, пять минут...

Человек скорбящий – вне закона:

рьяные растопчут, в пыль вомнут!

Известно, Глеб Горбовский и Николай Рубцов товариществовали. Их сближали открытые раны детства, главным образом состояние брошенности, пережитое в юные годы и сбившее компас оптимизма. Если Горбовский раскрывается: «И всего тяжелее – раздетое сердце моё», то Рубцов поддерживает: «Лучше выпьем давай на прощанье / За недолгую нежность в груди».

Роман о Николае Рубцове когда-нибудь напишут, и название для него готово – «Отверженный». Николай Рубцов – поэт трагический с неустроенной в бытовом отношении судьбой был родом из Архангельской области, – мечтал он в 1961 году. Но знаменитым при короткой его жизни не стал, да и не смог бы. Господствовали сначала оттепельные, их сменили иные – постоттепельные настроения, а с тихой поэзией о любви к Родине, отсутствием в стихах литературной позы, игры, конъюнктуры всё равно было не пробиться. Он никогда ни к чему не призывал, не протестовал, не демонстрировал бурный гражданский темперамент – образ революционного демократа примеряли другие, не он. Представить его собирающим стадионы, как это случалось с поэтами-шестидесятниками, невозможно.

Наделенный свободно дышащим даром, Рубцов понимал свою страну, богатую природу, народ, доверчивый и отзывчивый, способный на пепелище отдать последнюю рубашку погорельцу. Он, рано лишившись матери, умершей от голода, видел всё. Но Рубцов не переставал любить широту русского человека, близких по духу друзей, улавливать в воздухе чистый тон, создавать поэтическое совершенство и, в конце концов, заповедовал собратьям петь «во все свои земные голоса».

– Господь с тобой! Мы денег не берём.

– Что ж, – говорю, – желаю вам здоровья!

За всё добро расплатимся добром,

За всю любовь расплатимся любовью…

Примечательно, насколько подробно Марианна Дударева в статье, приуроченной к 90-летию Николая Рубцова (поэт погиб в 35 лет), исследует внутренний сюжет известнейшего его произведения «В горнице». Впервые в научном дискурсе она анализирует самобытный поэтический мир через «скрытые проявления фольклорной традиции», с которыми Рубцов едва ли не спорит. Действительно, в его творчестве эффект недосказанности наряду с разговорной, бытовой лексикой перерос в художественный приём, который придётся распутывать долго.

Юрий Ряшенцев будет постарше – ему 95. Он жив, здоров, работает в полную силу, печатается, посещает литературные вечера друзей. И если от меня потребовали бы назвать современного поэта, сразу вызывающего радость, назвала бы его имя, не раздумывая. Без пафоса, поэта оберегают несколько добрых ангелов, непобедимых помощников – настолько он стабильно гармоничен.

Прекрасно помню его в 80-е годы, сбегающего по лестнице Центрального дома литераторов вниз к улице Воровского, сегодня Поварской, и спешащего на теннис. А еще он волейболист. Этот человек, излучающий счастье жить, всегда в форме, потому что к любым своим занятиям относится с большим уважением. Потому что такая тема как самостроительство для Юрия Ряшенцева не мысленные грёзы о лучшей доле у камина, а ежедневное следование литературному назначению и дисциплине без саморекламы. Как говорил Бальзак: «У меня руки пролетария».

В ответ его многосторонний талант уважают не только коллеги. Нет человека, который бы не слышал песни на его стихи к кинофильмам «Д’Артаньян и три мушкетера», «Гардемарины, вперед!», «Рецепт её молодости», «Забытая мелодия для флейты»; к спектаклям «Бедная Лиза», «История лошади», «Гамбринус», «Дракон». Он – автор мюзиклов, идущих с аншлагами на крупных площадках страны. Выпустив свою первую книгу стихов «Очаг» ещё в 1967 году, умеет решать любую творческую задачу и делать своё состояние предметом интереса как знатоков поэзии, так и массовой аудитории. Чем бы ни вдохновлялся, Ряшенцев в изменяющихся во времени семантическим сдвигах, ни одного примера обесцененного слова в его строфах не встретишь. Поэтическая, слегка танцевальная манера обеспечена редкостной организацией, точностью рифмы, безупречным вкусом, зрелостью личности, наконец.

Что ни говорите, а от этих строк Юрия Ряшенцева исходит тревожная прохлада, какой отмечены бессмертные тексты:

А на синих болотах стоит апрель, да какой!

Пузыри голубые затеяли чехарду.

В полумёртвой деревне, в последнем её саду,

сизым дымом дымится ракитник, пока нагой.

И с туманным нездешним взором бредёт овца,

и, по-моему, может сгинуть среди болот,

у осины, какую даже Искариот

не избрал бы в кромешный час своего конца.

Но на этих приметах тлена и пустоты –

знак такой безрассудной прелести в этот час,

что двух ласточек беснование и экстаз

как свидание душ влюблённых приемлешь ты.

И не хочется думать, не хочется понимать,

что роман этот вечен, а жизнь твоя коротка.

Ну, не надо делать проблему из пустяка.

Лучше ветер вдохнуть. И ещё вдохнуть. И опять.

«Подпирают новые люди, шлюзы прорвутся», – убеждён Илья Фаликов в академическом обзоре-размышлении «Поэт. Национальный. Русский». Поразительно, как взгляд автора – поэта, критика и эссеиста способен охватить необъятное. Ему необходимо изучать все литературные поколения: в серии ЖЗЛ выпустил книги о Марине Цветаевой и Евгении Евтушенко, Борисе Слуцком и Борисе Рыжем. В периодике откликается рецензиями и статьями, например, о творчестве Дмитрия Бобышева и Анны Горенко. Широко образованный, «межировский» по бытийной и философской глубине, человек с врождённой грамотностью, знающий уникальную систему русского правописания, как мало кто в литературно-издательском мире, на протяжении десятилетий работы не снижает планку требований. Ни к себе, ни к другим. Немногословный. Бескомпромиссный. Аргументированный. Илья Фаликов – это независимое и мужественное явление в отечественной словесности, его оценке, как точнейшему маркеру качества, можно доверять всецело.

Приведу отрывок из стихотворения Фаликова «Только под старость мне стали сниться…»:

…Теперь я в обществе лучших поэтов препровождаю дни,

ночи то есть. Теперь с приветом ко мне приходят они.

Неистощимые разговоры, солнечные часы

и муза с весами.
                              Какая муза?
                                                     Какие у ней весы?

Что-то, наверное, перепутал Фет, затупив карандаш.

Поэзия ничего не весит, и нет её в списке продаж,

ни фунта не весит, ни цента не стоит, и каждый мой визави

больше по части обиженной куклы, как её ни назови.

В наших душах, заметил кто-то, написано всё давно.

Кто-то заметил, что в мазанке душно и надо открыть окно.

Кто-то сказал об арбатском джазе, в котором играл на трубе

я, не успевший протрубадурить о времени и о себе…

Юбилейному альманаху «День поэзии ХХI век» он предложил эссе «Свой угол» к 140-летию Владислава Ходасевича, считавшегося символистом. Скорее, он продолжает русский классицизм в пушкинской традиции. Для многих знакомство со стихами Ходасевича началось с хорошо известных строк: «Леди долго руки мыла, / Леди часто руки тёрла, / Эта леди не забыла/ Окровавленного горла». Фаликов с гипертрофированной ответственностью подошёл к изучению «величайшего поэта столетия», как называл Ходасевича Набоков. Ведь «Тяжёлая лира» и, тем более, «Европейская ночь» – книги пророческие и к прочтению обязательные. «Личность Ходасевича – сплав желчности и сострадательности, беспощадности и всепонимания. «И вот – живу, чудесный образ мой / Скрыв под личиной низкой и ехидной…», – подчёркивает Фаликов. На мой взгляд, одной из причин, вызывавших его озлобление, стало отравляющее душу соперничество.

В частности, Ходасевич был несправедлив к Маяковскому и Пастернаку. «Ходасевич назвал Хлебникова кретином – сейчас у меня на полке они стоят рядом, объёмистые, в превосходном и схожем, почти аналогичном полиграфическом исполнении», – продолжает Фаликов. Метафизические вибрации, сближающие больших поэтов крепче колких и обидных фраз, отметил сам Ходасевич в эссе «Гумилёв и Блок». Чистейший символист (А.Блок) и враг символизма (Н.Гумилев) при жизни сторонившиеся друг друга, умерли в разные дни августа 1921 года. «И в самой кончине их, и в том потрясении, которое она вызвала в Петербурге, было что-то связующее», – подытожил Ходасевич.

В эмиграции, помимо стихов, он писал много критических статей для газеты «Возрождение», а также мемуаров, как в книге «Белый коридор», раскрывающей в том числе социально-культурный срез жизни первых большевиков. Но Фаликов прав, самый главный памятник поэту и сокрушившей многовековые устои эпохе оставила Нина Берберова книгой воспоминаний «Курсив мой».

Даже если бы Евгений Юшин ничего не написал, кроме стихотворения, посвящённого Сергею Никоненко (приведу одну строфу), он всё равно вошёл бы в антологию русской поэзии. Произведение одновременно точно собранное и ритмически свободное, метафорически новаторское, за каждой строкой разливается пространство жизни «без конца и без края».

Я люблю этот край подсвешный,

Где на взгорок через луга

На молебен рядком неспешным,

Как монахи, идут стога.

Профессионал способен сделать любой русский сюжет болевым. Придать поэтике напряжение, хаотичность, ожидание, накалённость. Но в Юшине обитают сложные, полностью, кстати, нераскрытые миры, поэтому побеждает неординарность художественного мышления, благородная умеренность, спокойная горделивость, следование возвышенному строю мыслей и состояний. Борьбу за бесцельную экспрессию стихотворной речи он не ведёт.

Мы не всегда понимаем, что именно нам, людям, необходимо проявление живого и настоящего. Талантливый человек видит:

Вольной песней душа и щедра и богата.

Если что утаил, то, пожалуй, прости.

Пляшут чёрные семечки, как цыганята,

У дремучей старухи в корявой горсти.

Как у предшественника Юшина, поэта Ивана Никитина источником вдохновения была и есть любовь к Родине, книгам, природе. Оба именно в литературной работе видели свое духовное освобождение, обретение пути, на котором возможна предельная искренность и непосредственность выражения творческого «я». Правда, по мере накопления опыта у Никитина всё явственней звучит тема социальных противоречий. Для Юшина подобная маркировка избыточна. Наш современник умудрился пройти сквозь выкорчёвывание советской страны, в смятении пережить трансформацию 90-х, не укрепиться в горький момент во зле и не остыть.

Не ошибусь, если скажу, что поэзия Евгения Юшина – это глаза времени. Стихотворение «Солдатке», посвящённое погибшему на СВО поэту Алексею Полуботе и опубликованное в альманахе, ещё одно убедительное свидетельство его восприимчивости и сострадания.

…Сегодня распространена иллюзорная мысль об ускоряющемся как никогда прежде времени. По этой причине «обществу наблюдающих», за тридцать лет почти оглохшему от навязываемой на все лады социальной адаптации в рекордные сроки, трудно подобраться к скрытым смыслам наступившей непунктирной эпохи, переполненной информационными суррогатами, внезапными нормативными изменениями, примерами технологической уязвимости и реальной гибели людей. Более того, связать конкретные очертания прошлого и настоящего своей страны, проследить путешествие творцов «от вечности к вечности», и как оттачивает такое занятие взгляд поэта и гражданина – решение для часто впадающей в упрощённость публики эпизодическое. А для систематизирующих, просеивающих литературный процесс, каковыми являются издатели и поклонники знакового ежегодного российского альманаха, обязательное. Выпуску «Дня поэзии» содействовали Ассоциация «Лермонтовское наследие» (председатель М.Ю. Лермонтов) и Литературный фонд «Дорога жизни» (президент Д.А. Мизгулин), за что им выражается глубокая благодарность.

Принцип отбора произрастает из идеи соборности, где каждый поэт – исключительная личность, и вместе они образуют одно целое. Несмотря на принадлежность к разным контекстам, участники «Дня поэзии», словно зная «великую правду», концентрируются на расширительном поиске истины, тихой мощи этического высказывания. Иные авторы, чувствуя силу в глубинных проявлениях, транслируют личный духовный опыт. Житейский парадокс его будничным бесчестием безжалостен к тем и другим, но предписанное Создателем предназначение поэты исполняют неотступно.