Игорь КОРНИЕНКО 
Игорь КОРНИЕНКО
БЕЗДЕЛУШКИ, или Сливовая косточка
Рассказ
Зимой и летом всегда с приветом?
То было время загадок, время поиска ответов, весёлое время, которое теперь, спустя без малого целую вечность, вспоминаешь с тоской, тёплой, саднящей до слёз душу грустью...
Зимой и летом… Сколько нам тогда было, не больше десяти точно. Мне, кажется, ещё и десяти не было, только закончил начальную школу, готовился к переходу во взрослую жизнь в четвёртый класс, когда услышал эту загадку и узнал на неё ответ, вернее даже не узнал, увидел.
В то лето проложили свою секретную дорогу в тринадцать счастливых остановок на электричке от главного вокзала до искусственного рукотворного моря. Море своими руками – уже захватывающе, не правда ли?! А там пляж с водой, меняющий цвет в течение дня от бело-серого до кислотно-зелёного, чёрного; и куча тайн… Но главная тайна, всем тайнам тайна, тайна тайн ждала впереди.
Колька Слива и загадал загадку чик-в-чик на остановке «Звёздная», а на «Юности» ответ зашёл в наш везучий, во всех смыслах слова, всегда последний вагон. Похожий на двуногий пень, плотно сбитый мужичок-с-ноготок, обвешанный всяко-разными побрякушками: брелки, календарики, ручки, зажигалки, свистульки, игральные карты, маски животных и политиков, хула-хупы и… мечта мечтаний – кисточка для чистки пупка.
Он нам тогда казался древнючим стариком, хотя на деле ему точно было под пятьдесят, ну не больше шестидесяти уж точно. Детство – время без возраста, ты либо молод, либо…
Зимой и летом неизменно в чём-то невзрачно сером, пряча глаза – и без того еле видимые щёлки; скупые жесты и гуканье вместо слов, исторически считалось, по умолчанию, продавец глухонемой с рождения, а мы так верили, что ответ Безделушника смертельный. Его ответ, голос его, будет последним, что ты услышишь в своей жизни.
– Умрёшь на месте или узнаешь точное время, когда коньки отшвыряешь и умрёшь по предсказанному, услышанному, – заверял Слива. Колька, когда не крутил всем без разбора носы, ловко орудуя средним и указательным пальцами, говорил дельные вещи и на вопрос, почему Безделушник всегда с приветом, отвечал со знанием дела:
– Все мы не без привета, но у таких вот жизнью обиженных привет особый, никогда не знаешь, что от них ожидать… За этим Безделушником он буквально по пятам ходит, привет этот. Это же чувствуется, с ним всегда приходит какое-то напряжение, неуют, неудобство, все люди в вагоне затихают, разве не замечали, даже мы смолкаем и не шушукаемся…
– Точно, точно, дело Слива говорит, – поддакивали мы, четвёрка друзей, «Хорошисты с Фабричной улицы» так мы себя называли: Слива, Чиж, Киря он же Шварц, особенно когда в очках а-ля Терминатор, особенно в пасмурную погоду, и я – Лоб, иногда Череп, Голова, Ленин.
Тайные имена, прозвища, по существу не такие уж и тайные, но жизненно, как мы считали, необходимые в общении в той же электричке по дороге к морю. Незнакомцы не должны знать наши настоящие имена, особенно их не должен узнать Безделушник. Похитит твоё имя, а следом и твою душу, твою жизнь, безымянный продавец безделушек и станет тобой.
Я как ответственный за всё мистическо-таинственное перестраховочно добавлял:
– Похитит, не похитит, но лучше при нём помалкивать, ведь не зря и мы его имени не знаем, и он не просто так молчит. Зимой и летом… Притворщики – самые страшные люди, как говорится, двуликие, волки в овечьих шкурах, от Лукавого, врут не краснея, меняют лица как маски, могут притвориться другом, родственником, даже родителем…
– Во-во, моя мать точно из притворщиков, зуб даю! – в сотый раз клянётся на зуб Слива. – Таких притворщиц ещё поискать надо, пьёт, сколько себя помню, с утра уже в стельку, а говорит, болеет, таблетки это такие, говорит, депрессия, говорит, и отец верит, и все верят; у неё эта депрессия с моего рождения – я её депрессия, одним словом, одной буквой. Притворяется матерью, через силу сыном называет, я же вижу, чую… Молодость у неё похитил я, планы порушил, пожить не дал свободно, погулять вдоволь: все дела…
Со Сливой спорить себе дороже, да и кто видел тётю Лизу, скажет со стопроцентной гарантией, что с ней что-то не так, что тётя Лиза скорей зомби, оживший мертвец, чем человек: волосы паклями на лицо, голова болтается в районе груди, походка, как у жмуриков из фильмов, подтаскивая за собой то одну, то вторую ногу, колышась, будто с помощью ветра только одного и перемещается, куда ветер дует – туда и идёт… А вот папа Чижа не притворщик и похож на птичку и фамилию: щуплый и сутулый Вася Чижиков считает, что лучше бы отец притворялся, а не появлялся и не валялся пьяным в самых неожиданных, общественных местах:
– Это из-за стыда, из-за отца я такой, никак не оперюсь, не распрямлюсь, не зарычу, как следует, он своей пьянкой тотчас прижмёт, заткнёт, задавит. А вечно Чижом быть – уж лучше не быть совсем. В петлю, как дядя Гена, папин брат, он не то что батя был, не пил, спортом занимался, песни писал и на гитаре играл…
Кирилла воспитывает бабушка, бывшая директор дома интерната, прозванная воспитанниками Сталин в юбке, и родителей своих Киря не помнит, погибли в пожаре, не видит на фотографиях, всё сгорело, и на могилах вместо овалов ржавеющие чеканки еловых веточек. Строгая бабушка и очки под голливудского актёра отменила бы, узнай про невинный фетиш внука. Бабушка знает, как спасти Россию и молодежь – железный занавес, ответственность и честность, вот как! И чем старше мы становились, тем больше соглашались с бабушкой Шварца.
У меня с родителями, тьфу-тьфу, всё складывалось, папа сказал ещё в первом классе – если почувствуешь, что мы отдаляемся и не такие друзья, как раньше, скажи, и мы во всём разберёмся и всё наладим. Налаживала, правда, всё всегда мама, как в отношениях, так и в квартире:
– Чинить это у меня от твоего деда, – растолковывала, – он научил и как кран на кухне поменять, и первую помощь оказать…
Да и по чесноку, мама была куда большим другом, чем папа, на одной волне, так сказать; она и загадку разгадала:
– Пообещай только подальше держаться от этого Побрякушника-безделушника и не связываться. С приветом они или без, но что все они на одно лицо – факт. Мне кажется, что девчонкой я его видела, что сейчас… Мы с подружками тогда верили, что они, эти немые торговцы, детей воруют: как увидим, так давай хором причитать про себя, а бывало, от страха и вслух, специально выученное заклинание, откуда уже его взяли – не помню, но помню до сих пор слово в слово.
И мама, сделав серьезное лицо, читала заговор:
Соль воришке на глаза,
Соль на больные телеса,
На сердце злое, на дело лихое.
Пусть станет его сердце тестом,
Пока не вернётся всё добро на место!
И ныне, и присно, и во веки веков! Аминь!
Поплевала через плечо. Пояснила:
– Потом, как прочитаем, обязательно поплюём в его сторону и вроде как успокоимся, и страх улетучивался, и уже думаем – пусть только подойдёт, сами его похитим…
Мама смеялась, я записывал по памяти заклинание, переспрашивая, уточняя, запоминая, вдруг пригодится.
«Вдруг» – попутчик тех времен: «вдруг, откуда не возьмись», и «как вдруг» случалось, появлялось, менялось всё вокруг: ход времени, событий, дел… Мы зависели от этого самого «вдруг», весь наш мир вертелся-кружился, строился вокруг «вдруг»…
Зимой и летом, весной и осенью всё случалось «вдруг».
Возвращаясь командой «Хорошистов с Фабричной» вечерней электричкой уже в четвёртом классе поздней осенью второй четверти мы и забыть забыли о Безделушнике, как вдруг гудящий-галдящий-вопящий всю дорогу вагон притих, колёса и те застучали не громче наших мальчишечьих сердец.
Неведомая, невидимая сила из тревоги и опасности с появлением торговца заполнила живые тела людей и мёртвую конструкцию железнодорожного несущегося во тьму состава. Цепной страж Цербер и повелитель немого юродивого – привет, что зимой и летом всегда рядом, отворачивал лица к тёмным окнам, заставляя сжимать кулаки, зубы, души… Напряжение натягивалось тишиной, запущенным сквозняком, шаркающими шагами Безделушника, его шумным хриплым дыханием и звяканьем побрякушек…
Сиденье рядом с Кирей и Чижом пустовало, туда и свалил кучу сверкающего, всяко-разного товара глухонемой знакомый незнакомец, не мешкая, заучено, по инерции, прошел в следующий вагон.
Я не сообразил, что к чему, но через мгновенье друзья вскочили:
– Выходим! – дёрнул за локоть, потянул нежданно и непривычно взволнованный Слива. Киря с Чижом уже бежали вприпрыжку к тамбуру, противоположному тому, в котором скрылся Безделушник; хохотали, Чиж, успел я краем глаза увидеть, – спрятал за пазуху пёстрый рулон из свёрнутых в трубку глянцевых журналов.
– Так три остановки ещё?!
– Пешком дойдём, быстрее будет, – бросил мне Киря, подмигивая и хлопая себя по вздувшейся как у настоящего Шварца квадратной груди. – Поровну поделим, там, кажись, и кисточка для чистки пупка есть!..
Чистилки, как оказалось, не оказалось в наспех схваченной Кирей охапке сувениров-финтифлюшек, зато нашелся Мешок кота в мешке, пустой на ощупь мешочек, с ладонь, из грубой мешковины, завязанный на сотню узлов такой же дерюжной тесёмкой.
– Когда надо, там что надо-то и появится, в этом кото-мешке; ты, главное, щупать не переставай, – хихикнул Киря. – Зыркани, получше же, чем кисточка для пупка. Чижу вон дурацкие сканворды-кроссворды достались, теперь вопросами нас, как хорёк куриц, задерёт до смерти…
Не сопротивляясь, сунул мешочек в карман и не стал рассказывать, что увидел, когда уже бежали по перрону прочь от электрички, как Безделушник смотрел в окно и улыбался страшной злой улыбкой-оскалом – «попались».
Попались, – хлюпали лужи под ногами; попались, – шлёпал моросящий дождь; попались, – шуршали листья и шумел ветер в ушах…
С того вечера Безделушник поселился в наших снах.
В моих он чаще всего выбирался из кото-мешка, который я потерял, похоже, там же на перроне, в суматохе бегства сунув мимо кармана. Выкарабкиваясь из крохотного мешочка, он рос на глазах, покрытый сплошь чёрной (кошачьей?) шерстью, с блестящими стеклянными шариками вместо глаз, нос – пуговица, улыбка – битые стёкла ёлочных игрушек.
– Попался!..
Только он не говорил этого, это слово кричало во мне, его я кричал во сне и с криком «Попался!» просыпался, давясь слезами, беспомощностью и страхом. Соскакивал с кровати и как сумасшедший искал, искал в тысячно-миллионный раз этот чёртов ворованный прикол, мешок кота в мешке, искал и не находил, с ужасом сознавая, что и сегодняшней ночью Безделушник придёт ко мне и сведёт с ума окончательно и бесповоротно, потому что…
Попался. Все мы попались… Пускай во сне, но он нашёл нас.
Все видели его, и только Слива клялся, что не видит:
– Порнушка снится, да такая, что кошмар как стыдно, – отвечал не краснея, но я знал, Слива, кровь из зуба, врёт, врёт и всё потому, что кто-то из нас четверых Хорошистов должен быть сильнее, хотя бы казаться, не бояться и не попасться… Слива лгал нам в поддержку, во спасение, если торгаш ему не снится, значит, Слива не попался, и значит Колька всех нас и спасёт…
Первым по-настоящему, взаправду, не во сне, а в реальности попался Чиж, чуть больше полгода спустя утонув на нашем заветном пляже.
И чего он подался туда один? Недоумевали и злились, тогда как внутри знали, тут не обошлось без немого торговца. Во снах Безделушник обещал Чижу, что поможет ему измениться. Победить отца и стать сильным! Стать мужиком, а не птичкой-птенцом!..
Когда же пронёсся слух, что Чиж не просто утонул, а перед смертью был избит и изнасилован, всё полетело в тартарары.
Нам пришлось повзрослеть на много лет вперёд.
На переезде настояла мама, в центр города, только отстроенный микрорайон, в новую квартиру.
И кажущаяся незначительной перемена – ну что такое: пешком сорок минут от старого дома на Фабричной до нового за Тихим центром – стала началом другой жизни. Жизни без чудес. Суматошной, быстро взрослеющей, смертной…
Собирались втроём всё реже, отсутствие Чижа фантомной болью, невидимым присутствием Безделушника, чувством вины, слабостью, отбирало слова, мысли, воздух… Уж лучше не видеться вовсе, чем задыхаться втроем от невозможности хоть что-то исправить, от непрестанных, взахлёб, обвинений, «кто вообще придумал обворовать чёртова торгаша?!», прячущих, косых взглядов…
Мы рассказали о своих подозрениях причастности Безделушника, и полиция, по слухам, проверила всех торгующих на железнодорожных путях, допросила.
Раза два катались со Сливой заветным, теперь уже проклятым маршрутом, только нашего продавца не встретили.
– Попадётся, поставлю этому чёрту смертельную сливу, – поклялся Колька. – Уж моя слива точно его расколет, и немого разговорит… Во всём признается…
Безделушник пропал, вскоре пропал и Слива, сначала записался в секцию бокса, потом вступил в какую-то уличную банду. Следом из виду пропал и Киря, бабушка подняла старые связи и отослала Шварца в школу-интернат для кадетов. Я перевёлся в школу рядом с домом: новые друзья, театральная студия, курс юного журналиста, первая и как оказалось единственная любовь.
Безделушник появлялся лишь во снах тревожным эхом, без слёз и крика, без страха, уже и само детство, и чудовищная история с другом возвращались только эхом, казались сном. Будто всё, что было на том отрезке пути в тринадцать остановок, всего лишь детская фантазия, страшилка из разряда хотите – верьте, хотите – нет, где чудеса возможны и случаются, только если ты позволяешь, если веришь в чудо…
Реальность побеждала чудеса, взрослая жизнь брала верх над мечтой, год за годом очерствляя душу превращая её в камень… В ещё один камень в бесчувственном мире камней. Камней, подделок, стразов, пустышек, безделушек...
Безделушки выросли, но остались все такими же безделушками, никому не нужными, даже друг другу, даже себе; пустышки наплодили новых безделушек, и ещё других, следующих…
Зимой и летом…
Гнать мысли о никчемности и пустоте с годами сложней, болезненнее, как утаивать от себя то, что делает тебя сильным, окрыляет… Заполнять себя каждый день, каждый час жизни всё тем же безделушным барахлом – тоже не дело…
«Надо стать сильней, честней, взять себя в руки и вытащить этими руками из себя душу, душу, где всё ещё теплится чудо! Оживить душу, победить безделушку!..» – мантрой-молитвой-заклинанием изо дня в день, дома и по дороге на работу в городскую газету, и на работе, за статьёй и бутылкой, в отпуске и в соцсетях, занимаясь сексом и сочиняя, воспитывая детей и споря о политике, в мечтах, тёмных желаниях, во сне… Убить безделушку!..
Слива, нет-нет, да появлялся в поле зрения, списывались, созванивались, пару раз встречались, о Шварце знали, что Киря после смерти бабушки ударился во все злоупотребления разрешенные, запрещённые, традиционные и нетрадиционные…
Слива исчезал вновь и вновь, уходил служить-воевать по контракту; Шварц пропадал в реабилитационных центрах, больницах; я, единственный семейный из троицы, помогал жене воспитывать дочь, тайно лелея мысль написать историю, а повезёт книгу, про Чижа…
В нечастых командировках поездом и электричками инстинктивно, нутром искал глухонемого продавца, который, как мне чудилось, не любил и боялся детей, может быть, поэтому и объявил войну детству?..
В набросках о Безделушнике то и дело, сознательно, бессознательно ли, использовал производные от слова «чудо»: чудило, чудесатее, причудливый, чудачество, чудотворец, чудовище…
Чудо не отпускало, не покидало, хоронилось и жило все эти десятилетия между строк, в недосказанном, не высказано-молчаливом, во взгляде исподлобья, сжатых кулаках… Внутри, в душе…
Детская вера в чудо никуда не девается и не проходит, нет, оно, как и само чудо, ждёт, ждёт своего времени, своего часа, и я знаю, верю, жду, рано или поздно чудо случится.
Случилось же, как-то в редакцию позвонил в очередной раз потерявший мой номер Киря и оставил для меня сообщение:
«Он заговорил, сказал, как и когда это случится. Без толку всё», – записала на клочке бумаги ответсек. Я как не искал, найти Шварца не смог, все сохраненные номера оказались недоступными, съемная квартира занята другими, а месяц спустя его нашла полиция с передозом в заброшенном санатории недалеко от моря, от нашего прошлого, от нашего места…
Попался.
Кирю не узнал, обуглившийся, кожа да кости, скелет, оболочка, смятая обвёртка, испорченная безделушка… И не смерть так искромсала его, безделушная жизнь.
На похоронах я был один, Слива прислал деньги, большую сумму, на ритуальные услуги и памятник, сам же приехать не смог, третий год как на Украине «оправдывает своё существование».
– Да на чёрные дни чтобы было, – оправдывается при любой возможности, – вот Шварцу и пригодились. Вы же одни у меня, если по уму разобраться, всем на похороны заработал, всех почти схоронил… Думаешь, кто из нас следующим будет? Попадётся?
По телефону голос у Сливы, голос из прошлого, тот мальчишечий, с задоринкой, расстояние, магнитные волны, помехи ли преобразовывают, смягчают, корректируют голос, возвращают на время Сливу, загадавшего ту знаковую, дурацкую загадку.
Зимой и летом всегда с приветом.
– Как можно жить в мире, где ответ на загадку убивает? Страшно, – говорит человек, у которого работа убивать и который давно перестал вести счёт убитым на полях боя врагам. – «Загадка-убийца» прямо для твоих историй название, хех…
Я всегда хожу, когда разговариваю по телефону, всегда со всеми, но не со Сливой, звонок от последнего друга останавливает, приковывает, замораживает на месте: ни шага, ни звука, ни дыхания… Слушаю, как в первый и последний раз, по звукам, по вздохам с того конца света собирая образ… рисую Сливу. Как выглядит? получил новый шрам или сбрил бороду? в чём одет? и что вокруг него сейчас?.. О чём думает и чем был занят до того, как набрать меня?.. И жизнь в эти минуты вовсе не кажется безделушкой. Мы наполняем её собой своими мыслями, чувствами, своим содержанием…
– Давай, я разберусь тут, приеду, наконец, домой и мы покончим с этим Безделухой раз и навсегда, – ни то в шутку, ни то всерьёз грозно говорит Коля. – Надо было давно это сделать, но жизнь эта такая, никогда ничего вовремя не делается. Поздно пьём боржоми, принимаем верные решения поздно, поздно делаем первый шаг, признаёмся поздно… всё поздно, главное – успеть это признать, исправить, ведь поздно тоже можно исправить, да всё можно исправит, ёпта, всё поправимо на самом деле! Кроме войн и предательства – всё можно поправить!.. Веришь?!
И я не задумываясь отвечаю другу:
– Верю!
А известно, вера творит чудеса. И нет ничего чудеснее, ха-ха, чем время, когда сегодня кажется, что время ещё есть, что ещё рано, а завтра оказывается, что уже поздно…
Со Сливой встретились на совместном пятидесятилетнем юбилее. И никак не могли поверить, что полжизни позади, а вроде только вчера Слива загадывал загадку…
Ещё дюжину лет искали глухонемого продавца безделушек, изо дня в день, за редким исключением, катаясь на электричках, по маршруту детства, туда и обратно, снова и опять…
Дикость, но другого способа не придумали, да его попросту и не было, как вернуть прошлое, если не вернуться по его же следам назад, повторить то, что делали раньше, пережить… Обернуться на всё вокруг и взглянуть глазами детства, глазами и сердцем, душой десятилетних мальчишек…
И главная тайна, всем тайнам тайна, тайна тайн, лишь подтверждением ожидаемого, за двенадцать лет поисков мы подготовились к встрече… с вечностью, нисколечко не удивила, – «так и знали», – переглянулись, когда Безделушник зашёл в вагон с приветом привычно повисшей тишины и звенящим напряжением неловкости опасности. Он был всё тем же, нисколечко не изменившимся, похожим на двуногий пень, плотно сбитым мужичком с ноготок, обвешанным всяко-разными побрякушками: брелки, календарики, ручки, зажигалки, свистульки, игральные карты, маски животных и политиков, хула-хупы и, рань Господня, мечта мечтаний – кисточка для чистки пупка.
Попался…
Время творит чудеса, помните… Безделушник не постарел, ни на морщинку и мы узнали его, он на нас, стариков постарше его, и не взглянул, и не сопротивлялся, когда два старика взяли его под руки и молча, не шибко напрягаясь, выволокли в тамбур.
Тут Слива и нарушил наш план-уговор:
– Покарауль дверь, Лоб, на всякий. Мне-то терять нечего, – прогудел, – я быстро только сливу фирменную поставлю нашему старому приятелю…
Не успел ни возразить, ни слово сказать, ни вякнуть, да и электричка не дала, яростно заскрежетала тормозами, оповещая о прибытии…
Слива, здоровенный, и в свои за шестьдесят, шкаф в камуфляже, потащил вечного торговца дальше.
Зимой и летом Слива неизменен.
К чёрту двери – бросился я за Сливой, а двери набросились на меня.
Кто сорвал стоп-кран, Слива не помнит, как впрочем и я, как ни стараюсь, ни напрягаюсь, ни силюсь – не могу собрать все события после встречи с Безделушником последовательно и воедино. Люди, точно кегли, посыпались из дверей вагона в тамбур выбивая из меня во всех смыслах слова мысли, дух и память…
Колька Слива помнил, как схватил продавца за нос, своим приёмом из двух пальцев, повернул, а нос разорвался в пальцах огромным птичьим клювом.
– У него был клюв, я своими этими вот глазами видел, клянусь. Безделушка оборотился гигантским филином-совой, серые крылья, жёлтые блюдца глаза… Ясен перец, что он говорить не мог, как говорить с клювом?
У Сливы, и правда, были расцарапаны ладони и лицо, на лбу в самом центре рана, будто Безделушник клюнул, ну и перья, Колька в подтвержденье то и дело выхлапывал из себя серые и черные, бело-голубые перинки…
– Клюв-то я ему свернул, глядишь, не появится вовсе, ну или не скоро уж точно, ни в этом веке… Хватит из нас безделушек лепить!.. Мы то что – мы есть и какие есть! Но не безделушки-пустышки уж точно!..
Я тогда сказал другу:
– Слушай, а ведь неплохая история получится. Покупая у него безделушку, мы покупали ему год жизни, отдавая при этом год своей… Он менял наши души на безделушки. Поэтому мы так жили и живём… Всё из-за них, из-за эти вечных продавцов пустышек, торговцев душами, правителей мира сего, молчаливо борющимися с детством и чудом, убивающими в нас с ранних юных лет веру во что-то большее… Подкупающие, покупающие и продающие нам барахло, с невинным безобидным видом обкрадывая нас, заостряя внимание на мелочности, затягивая в болото всей этой ненужности… забирая что-то покрупнее, понужнее, поважней… А мы не виноваты, мы просто люди, хотим хлеба и зрелищ… Вот и ведёмся на всякую блестящую мелочь, на развлечение, бесполезность…
Слива заметно расцвел, побагровел, что редкость, и что совсем уже событие, пряча, стесняясь глаз, пробасил:
– Ты, ты это, Лоб, меня… меня в этой истории только сделай так, чтобы я крылья-то ему оборвал, а тож ветеран всё-таки, столько войн, наград, все дела, а тут птицу какую-то, пускай и гигантскую, упустил, мать её…
– Ты ему сливу на клюв поставишь, – пообещал, – в память о Чиже и Шварце будет эта история.
Слива просиял:
– В память. В память о нас. Да, о Хорошистах с Фабричной улицы, которые победили безделушную жизнь. Ведь победили?
– И побеждаем. Ежедневно и ежечасно.
– Ежесекундно!
Это было последнее, что я услышал от друга. Слива умер этой же ночью от кровоизлияния в мозг. Умер во сне, у себя в квартире, с улыбкой на лице, умер героем, победителем, ушёл и, надеюсь, что не попался…
История, которую читаете, это лишь начало большой истории в память о нас, и я верю, а вера, мы помним, творит чудеса, что успею её дописать до конца.
Мне восемьдесят восемь и сегодня под вечер после школы правнук принес мне «безделушку», так он сказал, раскрывая потную ладошку. А в ладошке посланием из прошлого мешочек, тот самый потерянный вечность назад мешок «кота в мешке», и на этот раз в нём что-то лежит. Что-то…
Правнук скачет вокруг меня, громко и звонко выкрикивая, гадая, перебирая все мыслимые и немыслимые безделушки на Земле.
А я боюсь, что это так и есть. Что там очередная пустышка, мелочевка, безделушка… Снова и снова – до бесконечности…
И я молю, я прошу про себя, и вслух прошу боженьку об одном, чтобы в мешочке было другое, не пустое… Было что-то важное, что-то большее, что-то главное, нужное, священное, бесценное, как человеческая жизнь.
Зимой и летом…
В память о всех нас, обо всём, что было, есть и будет, я говорю правнуку:
– Открывай!
И закрываю глаза.
А перед глазами огромное, даже нет, гигантское до небес дерево с зелёными сверкающим листочками и налитыми соком и светом сине-фиолетовыми плодами.
– Ого! – восклицает правнук. – Деда, смотри!
Я сижу с закрытыми глазами и говорю внуку:
– Я вижу!