Олег АЛИТИС 
Олег АЛИТИС
СУДЬБЫ НЕ ЧУЯ…
СУРОВОЕ СОЛНЦЕ
Спорит художник линией, краской,
мыслей и чувств искрением:
– Ну, принимай меня, tabula rasa,
вооружись новым зрением!
Это не Шилова гладкая лесть,
не Глазунов плакатный,
мир – как он был и пребудет, как есть –
кровью дымящийся кадмий!
Для воплощения нашей земли –
древней природной участи,
смелый художник, в пигменты вмели
частицы почвенной сущности:
в умбру, сиену – суглинок и торф,
в белила – тропинок супесь;
с правдой земли невозможен торг –
только прими, насупясь.
Тычок за тычком, мазок за мазком –
что на холсте проявляется?
То, что лишь выходить можно пешком
вдали от победных реляций.
Словно в крещенской реке отрезвясь,
великорусских подзолов
угли пожарищ, кости да грязь
увидишь, склонив свою голову.
Ты увязаешь в мазков толчее,
и в этой грязи без дрожи
вновь понимаешь без толмачей
смысл русского бездорожья,
где в окружении почвенных сил
ни спать, ни дышать не хочется, –
только б от снов поскорей разбудил
крик троекратный кочета!
Сломлены крылья, но вновь коммунист
вырвет из почвы кровавое знамя –
оно, торжествуя, скатится вниз –
метафорой бывшего с нами;
пьяная муза, поэт – идиот! –
и нету предвиденья горшего...
так над Россией ржаво встаёт
Гелиос Гелия Коржева.
Споров издревле порочен нрав –
в них забывают об истине...
Только художник и прав и неправ,
искренен он иль неискренен...
ЛЮБИТЕЛЬСКИЙ ТЕАТР 1932 ГОДА
Разбирая преданий звенья,
как понять для чего, почему
сломан век? – многодетные семьи
выживают на тощем корму?
Огород и покосы, корова,
а вокруг всё чернее леса,
труд мозолистый, быт суровый, –
вот бы птицами в небеса!
Живо в памяти изобилье:
морсы, масло – век золотой!
Сладко спали, за здравие пили,
а работали!.. Бог ты мой!
Если юностью сердце томимо,
если взрослых улыбки грубы,
то театр – познание мира,
а подмостки – примерка судьбы.
В новой школе Гоголь, Островский
юным внятнее и родней, –
в классе чертятся мелом подмостки,
дома – занавес из простыней.
В ожиданье любви и успеха
среди классовых битв и угроз
бесприданницы нового века
роль осваивают всерьёз...
И колхозницы плещут в ладоши,
им в деревне театр впервой.
На конюшне подкормлены лошади
да кулёчки «артистам» домой...
Снежный вечер, Луна в буране
мчится в скачущих облаках,
– Ой, да кто там преследует сани,
что за тени? Не волки ль? Страх!
Вот и пригород. Кони устали.
В тесной будке не спит часовой,
со штыком из трёхгранной стали
он и с бурей готов на бой.
Их опять отпустили звери,
может спас всех нательный крест,
может преданность дедовской вере:
Бог не выдаст – свинья не съест!
МОНОЛОГ
– Расскажи, как живётся тебе, сестрица,
на нечаянно нагаданном девяностом году,
и как тебе жизнь воздаёт сторицей
за заботу, терпение да доброту.
– Дай-ка собраться мне с мыслями, братец,
как бы не сморозить сейчас чепуху,
попусту слова свои не растратить,
высказать лишь важное, как на духу.
Главное, перестала я быть хозяйкой
дому своему, своему столу,
и теперь как будто бессильной козявкой-
приживалкой сижу в сыновнем углу.
Всё мне замечают с лёгкой досадой –
то да то не трогай, за дверь не ходи,
с неопрятностью моей нету-де, слада,
сын бурчит в усы свои – пойми поди!
Прячут от меня телефон и компьютер,
чтобы не попалась на уловки плутов,
и хохлам или ещё, не дай бог, кому-то
не раскрыла коды жалких счетов.
И давно не спрашивают моего совета
ни заботливый сын, ни деятельный внук,
с родственников дальних вообще спроса нету
и нет ни мужа в живых, ни верных подруг.
Кажется иль нет, но моим неинтересны
стали мои мысли, рассказы, стихи –
в комнате моей почти кончились песни,
а к тем, что зарождаются, близкие глухи.
Только ты не думай, нужды нету в жалости –
Боже упаси! – виновата сама, –
Видно, мы с отцом все прощали шалости,
не вкладывали, как надобно, сыновнего ума!
И теперь таблетки да вода в стакане,
а могучий разум всё спит да спит,
но к чему нам перечень недомоганий,
недопониманий и старческих обид.
Помнишь ли собаку в репьях и охвостьях,
к жалобным бровям присосались клещи, –
скулила она, бедная, помогите, не бросьте! –
и сыну мы позволили: «Берись-ка, лечи!».
Многое тогда мы поняли в его природе,
как лечил, прикармливал, делал верней, –
ну не так ли сейчас он за мною ходит,
как в далёкие годы ходил за ней?!
Ещё часто мне снится – стою я, юная,
в лёгком сарафане, кипит вешний сад
в яблоневом тумане, в свете полнолуния,
и столько во мне сил, что нету преград!
И такая светлая живёт во мне радость,
как будто весь мир я в себе берегу,
такая полнота, такая светозарность!..
А к чему этот сон, понять не могу.
«ЕГИЕ-КАПАЙ»
(ЛАДОНЬ ГОСПОДА)*
Сегодня шум и гам в таверне «Йоськин кот»,
скрипач наяривает радостно «нагилу»,
курортников кружит весёлый хоровод,
как скачут, черти! И откуда силы?!
Чуть в стороне сидит, спокоен, даже крут,
видавший жизнь еврей с надменною молодкой;
им фаршированного карпа подают
и маленький графин с анисовою водкой.
В дверях «Бейт-Кнессета» мелькание теней –
там слышен женский смех и шуточные вопли
раввина юного – корит он дочерей:
– И где ви видели подобную торговлю?!
Сползает солнце с быстро гаснущих высот,
всех провожает за ворота сторож строгий,
к ночной готовится охоте Йоськин кот,
покой спускается на дворик синагоги...
Ах, Евпатория! Еврейский крымский рай!
Взамен расстрелянных ты новых заселила,
но что для них судьба бнай ** «Егие-Капай»
и на окраине их братская могила?!
------------------------------------------------
* Историческая «ремесленная» синагога в Евпатории.
Во дворе – этническая таверна «Йоськин кот».
** Дети (ивр.).
РАБЫ
Подражание Редьярду Киплингу
Эх, европейцы, рабы вы иль узники?!.
Снова мещанской убогой красы
Гитлера вижу над вами я усики,
Киплинг, как крылья, раскинул усы.
Годы назад ну кому было ведомо,
кто мог провидеть нелепый итог
ваших исканий: нацистские ведьмы
вновь вас толкают в поход на Восток?
Взмах и гребок, взмах и гребок –
снова грохочет литавра галеры
дряхлой Европы – видно, не впрок
прошлый урок для забывчивой стервы.
Дроны, ракеты, стволы, самолёты –
все достиженья наук прикладных
вы как приклады мушкетов прижмёте
к тощим щекам новобранцев своих.
Вам обещает успех арифметика,
алгебра знает, что вам проиграть,
если опять в господа наши метите,
рабские души, – вольно вам мечтать!
Коль атакуете, снова обрящете
камни могильные в нашей степи –
сколько же можно, несчастные пащенки,
яд ваших трупов земле нашей пить?
Вы поднимали нам почв плодородие,
кровью своей закаляли нам сталь –
снова хотите ещё поюродивей
нашей земле удобрением стать?
Разве нам нужно «раскалывать» шифры,
чтобы предвидеть ваш новый поход?
Три поколенья – надёжные цифры.
Хватит жеманиться – враг у ворот!
* * *
Мороз нам в радость! Но уже дворняжки
в снега блистательные гадят (просто жуть!),
нам демонстрируя и скотские замашки,
и всю животную бесхитростную суть.
Им тоже в радость поиграть в «пятнашки»,
то бишь, пометить жёлтым цветом белый свет:
«Здесь наше всё!». Они – скоты, дворняжки, –
им до восторгов наших вовсе дела нет.
Позитивист-философ нам невинно
твердит: скоты мы все – и я, и даже ты,
моя прекрасная, как сказка, половина,
а остальное, так – культурные мечты!
Не отрекусь – мечтатели! Мечтая,
мы перестраиваем жизнь и белый свет,
мы – коллектив, не банда и не стая!
А до теорий скотских нам и дела нет!
* * *
Как изменилось население Москвы!
В автобусах – восточная горластость,
привычны негр, вьетнамка... Что тут вы –
волос курчавость и носов горбатость?!
Уже не скажешь: «Это русский град –
народа древнего законная столица».
Теперь у ней совсем другой наряд,
теперь её другие красят лица:
туранцы умножают свой приплод,
арийцев набухает рой осиный,
но не спешат работать на завод –
в «халяльные» стремятся магазины...
Как будто бы Москва взята в полон
ордою новой, древними врагами.
Не возмущайся переменою времён,
спроси: «Кто попустил?». Ответят: «Сами!».
Пускай снега, в лесах трещит мороз,
но русский след в снегах всё тает, тает...
Невольно каверзный рождается вопрос:
когда умрём, что с нашей Русью станет?
ТРИ ЧАСА НОЧИ
Три часа ночи. А фары бессонно
бродят по окнам и по стенам.
Что им не спится? Будто здесь зона
отведена лишь тревожным снам,
будто квартирка – на перекрёстке
всех неожиданностей, всех ветров,
будто когда-то ушедший крёстный
не докрестил этот маленький кров,
будто бы некий демон из сказки
целью задался жизни мешать –
так сквозняки шуршат по-хозяйски,
гардины и рукописи ворошат.
Может быть, надо затеплить свечи
перед иконой, как делал уже,
только вот не во что верить и нечем –
пусто и каменно на душе.
Раньше бы я сотворил молитвы
Богу непознаваемому,
только без веры слова их мотливы
и надоели, наверно, ему.
Кончики пальцев зудят (не от страха ль?)
и по сосудам вскипает дрожь…
Что теперь делать? Рванув рубаху,
сам на себя войной не пойдёшь!
В стёклах очков туман, а в очи
будто бы дождик наморосил…
Надо заканчивать – три часа ночи.
Даже для жалобы нет уже сил!
НА ПС.129 «ИЗ ГЛУБИНЫ...»
Из глубины моей неверящей души
к Тебе взываю не в молении – в надежде,
что вразумишь Ты, для чего, зачем
Ты так устроил весь наличный тварный мир,
что он живёт в тревоге и борьбе?
Молекулы тупого вещества
Ты наделил сознаньем. Что за прихоть?
Иль не предвидел все последствия творенья,
или с ума сошёл, свой разум разделяя
на малые горящие частицы
лишь для того, чтоб славили Тебя?
Знакомы мне достоинство и ужас
минувших и грядущих поколений,
не убоюсь я ни добра, ни зла,
ни страшного суда, ни адской кары,
но не бесцельности, бессмысленности жизни
в одним тобой назначенных пределах!
Ужели Ты унизить хочешь разум,
Тобою созданный, наученный Тобой?!
Через меня Ты задаёшь себе вопросы, –
я знаю это, как и то, что я умру,
возможно, не дождавшись всех ответов,
но так хотелось бы поверить в чудеса.
НОЧНАЯ
Полумрак в полуподвальном цехе,
транспортёр, порожней тары звон, –
в фартуки одеты, как в доспехи,
грузчики не помнят, что есть сон –
час за часом, от труда зверея
(где уж тут поковырять в носу?),
вереницей, сами как конвейер,
ящики несут, несут, несут...
Руки, спины, шеи – всё могуче:
дайте им рычаг – и в добрый путь!
Навалившись всей бригадной кучей,
землю смогут враз перевернуть.
Бригадир – ручищи, как лопата, –
Муромца суровей и сильней,
подгоняет всех: «Быстрей, ребята!
Есть работа – надо сладить с ней!
Лозунг видишь на стенном плакате:
“Результата ждёт от нас страна!”».
Понимают все в ночной бригаде,
жизнь замрёт без нашего вина!
Грузчики с проворною сноровкой
бегают, а пот уже пробил, –
автомат с бесплатной газировкой
восполняет недостаток сил.
Все теперь грязны, как черти в саже,
и неясно, кто в такой гурьбе
лейтенант милиции и даже
инженеры «номерных КаБе».
Лишь один, заводом изувечен,
еле ковыляет, как паук,
на лице разрушенная печень
и морщины застарелых мук...
Семь пробило. По дневным работам
инженеры подались и мент...
Смыв под душем липкий запах пота
в институт спешит дневной студент.
Он мечтает о горячей ванне,
равнодушен к пиву и любви, –
ждут его богатыри-парфяне
и язык застывший «пехлеви».
«ФЛОТСКИЙ»
Канули в памяти детство и отрочество,
юность, дороги, судьбы перекрёстки,
на замусоленных картах пророчица
не угадала, кто зреет в подростке.
А ведь могла! Вдохновлён ихтиандрами
прыгал с моста он в опасную воду,
рыбкою плыл между сваями старыми,
пестуя волю свою и природу...
Флотская вышла! Охотская бухта,
скалы, причалы, отряд водолазный,
фал развивался с промерочной бухты
в чёрную мглу, что дышала соблазном.
Штучные парни ныряли в глубины
на испытанья смесей, аппаратов –
эти рекорды хранятся поныне
в скучных архивах, вдали от парадов.
Мутной волной перестроек отставленный
смелый пловец Атлантиды Советской
не опустился, не спился бесславно,
в почву вцепился зелёною веткой.
Видно сказалось, что служба прибоем
годы таскала и галькой катала –
там, под водою, блистал он героем,
а над водою – скромнее опала.
Кем только ни был: «бомбилой» и грузчиком,
пильщиком, вальщиком, сторожем склада...
Только с жульём нипочём он не ручкался –
не по натуре дружить с казнокрадом!
Было, всё было... Теперь уморителен
кажется «флотский» уездным подонкам:
грузный, седой, с орденами на кителе –
скучный урок вороватым потомкам.
Время уходит. Всё реже и реже
летом стоит он у старого моста,
здесь у мальчишек забавы всё те же,
только герои другие... Всё просто.
* * *
Мы выживаем из ума,
как Батюшков и Чаадаев,
когда другим стихи читаем,
душой торгуя задарма.
Зачем родился звонкий стих,
что в Малом зале ЦДЛа
взлетел, виясь, и вдруг затих,
смущённо прикрывая тело?
Не то чтоб слава нам нужна, –
так, лишь внимание к печалям
и радостям, но ни рожна,
ни отклика не примечаем...
Окормлены дыханьем Бога
иль только демона крылом,
мы беспримерно одиноко
живём в грядущем и былом...
Но есть и гений, кто мечты,
не заморачиваясь планом,
творит из мнимой пустоты,
носясь, как дух над океаном.
Ему язык недаром дан
и он, когда молчит эпоха,
стихами по веленью Бога
всё нарекает, как Адам.
Поёт, пока в душе пожар,
и в дерзком поиске метафор
ему весь мир – немой соавтор
при свете призрачном Стожар.
Когда душа почти сгорит,
под пеплом сизым, еле тусклый,
рванёт шизофрении мускул
и дверь в безумье отворит…
…А мы опять стихи читаем,
судьбы не чуя суть и жуть,
и нам не чудятся ничуть
ни Батюшков, ни Чаадаев.