Мария КУДРЯВЦЕВА (Последняя Сайен). ПРОНЗАЕТ СМЯТЕНЬЕМ ДУХ… Поэзия
Мария КУДРЯВЦЕВА (Последняя Сайен) 
Мария КУДРЯВЦЕВА (Последняя Сайен)
ПРОНЗАЕТ СМЯТЕНЬЕМ ДУХ…
* * *
Пронзает смятеньем дух
Кликушество злых сирен:
Их вой не спасёт, но заметно подпортит утро.
Сбиваясь, считать до двух,
Ровняя сердечный крен,
И верить Тому, Кто всегда управляет мудро…
Ведь если опять весна,
То, значит, ещё живём
И дар обновления ветхим приемлем сердцем.
И Пасха взойдёт красна,
И Небо прильнёт огнём
К озябшему миру в извечных армейских берцах.
Руки не ожжёт тепло
Божественных языков,
Но будет язы́ками славим воскресший Агнец.
Уж крови-то натекло
За двадцать святых веков!
А Он, как и прежде, в нас верит… Заплечный ранец
Апрельскою полнотой
Набив до отказа, вновь
Спускается в ад беззаконий, укрытых снегом,
Журчащий и золотой,
Хранитель надежд и снов, –
Опушкою вербной смиряет Свою Омегу.
Нестройным потоком вод,
Презревших морозный плен,
С души оплывают избытки змеиной кожи.
И верится, что вот-вот
Восстанет страна с колен
И сложит штыки... а главы пред врагом не сложит!
* * *
Вы ошиблись, милочка, – я не та
И не эта. А, может быть, даже лучше.
Спит планета, её баюкают три кита
(Им несложно), чуть ниже – дрейфуют души
И щекочут, щекочут брюшки да плавники
Земленосцам, застрявшим под грузным шаром.
Те смеются и запинаются о буйки,
Обдавая реальность смертельным жаром...
Так планета катится мячиком под уклон,
Наступает эпоха землетрясений.
И держи нас хоботом древний премудрый Слон,
Если мы не проснёмся до воскресенья.
А очнёмся снова – я буду латать тела,
Слон – вершить Свой порядок и гладить души.
Так откуда знать вам, какие мои дела,
Если вы и Его не хотите слушать?
* * *
Все вокруг говорят: про политику, мол, нельзя,
Нет в поэзии войн, потому о войне ни-ни.
Ну а я говорю: «У меня там, в полях, друзья –
Бескорыстные парни. О чём же тогда они?
Для кого этот холод окопный, подснежный быт,
Надымлённых землянок древесная теснотень?
И с чего русский воин отныне стихом забыт?
Не с того ли, что миру неясно, где – свет, где – тень?»
То ли вовсе ослепли, то ль стыд застелил глаза.
(О, когда бы виною за свой неокрепший дух!)
Стыдно русскими быть вам, но все голосуют за
Невмешательство русское в чью-то ещё беду.
Сколько в этом славянства – не мне, как всегда, судить,
Я – невзрачное пятнышко в общей картине дней;
Только древнее что-то волчицей скулит в груди
О пропя́той* Отчизне и каждом причастном к ней.
А герои мои всё идут и идут вперёд,
И над ними то солнце, то тучи, то снег, то зной...
Им, пожалуй, неважно, о чём там поэт соврёт,
Важно только – дойти и вернуться любой ценой;
Заскорузлой ладонью коснуться родной щеки
И, столкнувшись с осмысленным взглядом подросших чад,
Осознать, что тогда – провожали ещё щенки,
А теперь – превратились в разумных уже волчат.
Пусть напишется книга не строчкой, а кровью в кровь,
Сердцем в сердце да памятью рода на все века...
Так за что же сражались? Помилуйте, за любовь!
И за каждого волка – пока что ещё щенка.
-------------------------------------
* Распятой (книжн., устар.)
* * *
Гарцуют по́ небу «Фламинго» –
Поволжью слышен их прилёт.
Мы все теперь живём на ринге:
Ты не прольёшь – другой прольёт
Живую кровь, живое слово
Над мёртвым в родственном кругу.
Смерть жаждет большего улова
И меньшей жалости к врагу.
Ещё не дрейфят ПВОшки,
Но дрейфят мирные в домах.
Встречают март дворы и кошки,
Пенсионеры на ногах...
Их труд лопатный половодку
Отодвигает от дверей,
А с ней и страх, но хлещет водку
Постом тревожный бомж Андрей.
Так, верно, проще. Да и ладно.
Летят ракеты, снег, года...
Конец зимовью. Чуть прохладно.
Смятенье, талая вода,
Надежда, память, боль утраты,
В аптечке жгут на всякий... Пусть
Не пригодится. Стук лопаты.
И вера в лучшее – не грусть.
* * *
Так хочется сказать: «Мы победим!
Вперёд! Ура! Дави врага пятой!».
Привычная до каждой запятой
Уверенность пульсирует в груди.
Полотнами отеческих знамён
Вздымается над миром ЧСВ.
Так будет до скончания времён!
Так было... По красавице Москве
Гуляет утро в новых сапогах,
И модницы спешат украсить жизнь.
Мы справимся! А ты пока держись,
Луганщина, забытая в снегах.
Летят в Донецк «Фламинго» и «Грачи» –
От вспышек ночь светла, как белый день,
Но, зубы сжав, вгрызайся и молчи.
Сомни врага да звёздочку надень.
Чтоб сделать презентабельнее вид
На постерах, расклеенных в метро.
Не бойся ни снарядов, ни ветров!
Ты – русский воин. Русский – победит!
Весна скребётся нищенкою в дверь –
Изодраны до крови рукава:
«Пришла пора сочтения потерь!
Уйдут снега, не вылезет трава,
Но выглянет сокрытое в полях,
И матери дождутся сыновей...
Ты слышишь – где-то плачет соловей
О наших не вернувшихся парнях?
Поплачь же с ним, коленями в песок!
Пред Богом спесь смирить не западло.
Там – гнётся воин – хлебный колосок,
А здесь, в столице, – праздно и тепло».
Готова к жатве Русская земля,
И ей, конечно, должно вознестись…
Но русский – кто? И кто – его семья?
Взывает степь: «Браток, перекрестись!».
АНДРЮШЕНЬКА
– Как обращаться к вам, товарищ небольной?
– Зови Андрюшенькой, сестричка, мне так нравится! –
Ещё не выпитый до талого войной,
Ещё не съеденный тоскою...
– Что ж, красавица,
Переворачивай! – сто двадцать грамм-кило
Живого веса в положение «без памперса».
Точнее – комплексов.
– Язык – не помело!
Сотри ухмылочку-то гаденькую с аверса...
Он был единственным на курсе медсестёр
(Сплошь милосердных) братом навыков тактических.
Обычный русский – тот, что рвётся на костёр,
А не в толпу, и не страшится. Ну... практически.
Мне не запомнилось, чему служил тогда
Андрей-гражданский, вдруг отмеривший для Родины
Два года помощи вне дома и стыда;
Но он служил, и был успешен даже вроде бы.
Прошло с тех пор... Не два. А сколько – древний змей
Не скажет, зубы сжав от боли на конечности.
С Андрюхой смерть дымит, и он следит за ней,
Мол: «Ты кури, да не балуй! В масштабах вечности
Не так уж много – человеческая жизнь,
Но нам для счастья хватит, мы уж постараемся!».
Пишу в ТГ ему: «Андрюшенька, держись!» –
Он ржёт и держится (при сёстрах не ругается).
Хотя порою подмывает вылить грязь
На тех, которым русский мир – ночёвка в хостеле...
– Ты представляешь, мне один... сказал, кривясь:
«Не для того меня маманя с батей ро́стили!».
* * *
Он теряется в белом – неправильный, неземной,
Перемолотый жвалами смерти, но не ушедший;
То ли ангел, окованный плотью, то ль сумасшедший,
Не оставленный разумом, памятью и войной.
Говорит, что не чувствует света, но тьма – поёт
Голосами друзей и врагов, безымянных чудищ;
И что, встретив однажды, навряд ли уже забудешь
Лик отчаянной бездны, сулящий душе полёт.
Как паденье... Паденье... Падению нет конца!
Бесконечное нечто, нигде, низачем в пространстве...
Кто вернётся обратно из этих подземных странствий?
И вернётся ли кто-то – незрячим и без лица?
Для чего злое «после» и что принесла война
Этой жизни, расколотой надвое, словно глобус?
Швы на линиях фронта и теле – печальный опус
О несбыточном счастье, в котором твоя страна,
Ты, твой дом, твои дети, ещё молодая мать…
Сопричастность великому дню нечужой победы.
Улыбаются в рамах довольные внуком деды...
Так и будет, братишка! Так будет! Пора вставать!
Ты откуплен у смерти за всех, кто остался там –
В этом адовом месиве прерванных взрывом судеб.
Так живи, чтобы помнить! За слабость тебя осудят
Не живые, но мёртвые, верность своим крестам
Доказавшие кровью... Я знаю: тебе трудней!
Но расскажет ли кто-то о павших, помянет словом?
Поднимайся, солдат! Ты стране своей нужен снова,
Как бессмертная память о подвиге наших дней.
КОМПРАЧИКОСЫ
Фигуристу Петру Гуменнику
Дырявят компрачико́сы изножье моей страны.
Язык коверкая, нам объявляют: «Она уродка!
Какая – “Матерь Россия”?! Какие – “её сыны”?!
Холопья доля твоя: телогрейка, гармошка, водка...
Мертворождённое племя, презренные упыри!
Зачем вы лезете в мир из своей вожделенной свалки?
Как скоморохи на сцену, выходят "богатыри"
Под белым флагом сражаться на лёд Олимпийской Калки.
Стой же оплёванным карликом, гнись до земли свечой,
Целуй господские туфли под жаром враждебных взглядов!
Кто здесь послушные пёсики? Холодно... Горячо!
Смотри на бренье дорожное – в небо смотреть не надо!».
А мы не гнёмся! Не гнёмся! Мы – горбимся, но несём.
Не по смирению рабскому – сильных ведомы правом!
Тот, кто распялся однажды, – тот будет и вознесён:
Для укорения многих, для вечной посмертной славы.
Врут зеркала искажённые – окна гнилой души –
Что нам под нос так упорно пытается сунуть Запад,
Торгуя малыми сими, лелея свои гроши...
Не Гуинплен ты, братишка, и нас не продать за лапоть!
Так держим строй, моя радость, ты слышишь: ревёт в ночи́
Труба последнего ангела? Бог отверзает очи...
Мы точно знаем: откуда, куда, для чего и чьи.
Наш мнас* сторицею блещет и нам ли пугаться ночи?
---------------------------------------------------------------
* Мнас – древняя монета, упоминаемая в Евангелии
* * *
Вороньим эхом
Да на потеху
Всея Руси
Кричало утро
И перламутром
На небеси
Писало вирши.
Рукой по крыше
Водили сны,
На грани слуха
Шептали в ухо:
«Вы спасены!
Зима сдаётся.
Восходит солнце,
Грядёт апрель.
Долой мерзавку!
Метлой под лавку,
Да и за дверь!».
И так задорно
Звучали горны
Платформ ЖД,
Как будто смерти
И нет на свете,
Причём нигде:
Ни в том подлеске,
Ни на отрезке
В пятнадцать га,
Где этой ночью
Стоял непрочно
И лёг в снега
Отряд пехоты...
Вещали что-то
Под утро СМИ.
И плавил наледь,
Как скорбь и память,
Костёр весны.
* * *
Я видел демонов; их голоса
О русском рубище и о цене
Свой пели реквием, а Небеса
Перстом Божественным грозили мне.
Пусть говорят, что нам не встать с колен,
Что в нищете свои сжигаем дни
И предпочтительней, конечно, плен,
Чем смерть голодная в кругу родни,
Но цепь из золота – всё та же цепь,
Пускай и пряники заместо щей.
Чем на решётку выть, поплачем в степь,
И возликует дух среди мощей.
Пускай над Родиной моей снега
Метут и холодно в сердцах сынов,
Но свет заморских лун, как взгляд врага,
Окаменяюще змееголов.
Я буду плакать над моей страной
И, если нужно, за неё умру,
Приняв, как благовест, последний бой,
Что Пересвету смерть сулил в миру.
А если кто-нибудь придёт опять
На землю Русскую, когда паду,
То буду с душами святых стоять,
Но и тогда Руси не подведу!
ДОКТОРУ ЛИЗЕ (ГЛИНКЕ)
Фотографический портрет – дыра в стене –
Привет из вечности, окошко без карниза
(Чтоб никогда не занавешивали Лизу
И чтобы Лиза не забыла обо мне).
Ищу ли помощи, опоры в час метаний –
Ты в сердце смотришь взором выстрадавшей лани;
Как будто видишь всё, но любишь, несмотря…
Как будто знаешь – и не спрашиваешь много.
Но зришь из плоти необъемлемого Бога,
А Бог тобою зрит душевные моря
И реки боли обесточенной планеты,
Что не войной живёт, а ожиданьем Света.
Кто переполнил эту чашу и когда
Упала каплей крови точка невозврата?
Мы виноваты, Лиза, ты – не виновата!
Идут бои и беды, скорби и года...
Но с миром связана и небом навсегда
Твоя и в море не погасшая звезда,
Не разменявшая ни чести, ни халата.
ХЛЯБИ
Не в хлябях дело, друг, но в хлебе и воде –
Его беде, её беде, беде,
Доселе незнакомой нам как будто;
Когда и завтрак, и обед – сплошное брутто
Недостижимого... О, если бы в еде
Одной печаль была! Но мерой не объята
Тоска славянская, звериная. Ребята
Уходят хлябям вслед: не мальчики – Солдаты!
И смяты простыни, как жизни, сердце смято…
Круги расходятся тревожной рябью-де,
И тьма везде, и боль везде; везде –
Сплошные хляби да стрельба из автомата.