Евгений РАЗУМОВ 
Евгений РАЗУМОВ
ЧЁРНЫЙ КУБ КАЗИМИРА МАЛЕВИЧА*
Рассказ
Голова лежала отдельно от туловища. При свете загаженной мухами лампочки я разглядел странный топор, воткнутый в какую-то не менее странную колоду. Под ногами звякнул эмалированный таз. На его звук из подсобки выглянул бородатый дядька в тельняшке.
– Кто его так?.. – задал я дурацкий вопрос.
– Моя работа. А ты – из ментовки или из управляющей компании?..
– Ни то, ни другое, – придя в себя, откашлялся я. – Из газеты.
– Ну, тогда проваливай!.. – берясь за топор, процедил дядька. – Неровён час зашибу.
«Такой может», – подумал я и, опять звякнув тазом, попятился к дверному проёму.
Во дворе дома, куда выходила лестница этого полуподвала, я уже во все легкие откашлялся от известковой пыли и не то чтобы нервно, но как-то неестественно закурил. «Далась главреду эта дурацкая тема – маргиналы и маргиналки!.. Лучше бы к футболисту какому отправил или певичке, – мысленно ворчал я, чувствуя затылком, что из зарешеченного окошечка на меня смотрят. – И зачем я стал доказывать на планёрке, что один рассказ Сергея Довлатова перевесит всю нашу газету?.. Нет, главреды такого не прощают!».
Докурив вторую сигарету, я поёжился, зачем-то пнул консервную банку «Килька в томате» и поплёлся вниз. Ступенька, вторая, третья…
– Пей! – бородатый мужик протянул мне мутный стакан с не менее мутным, как я понял по запаху, самогоном. – Пей, говорю!.. Не то за топором схожу.
– Он у вас гипсовый, – шуткой на шутку ответил я.
Я сделал глоток, и моя шутка повисла в воздухе.
– А ты рукавом, рукавом!.. Он у тебя вельветовый, – подмигнул мужик и протянул железную кружку.
– Что это?.. – покосился я.
– Чифир. Обыкновенный чифир. Я к нему ещё студентом пристрастился. Возьмёшь учебник в двести страниц, нальёшь кружку и к утру всё вызубришь. Ну, или почти всё.
– Вы учились?..
– Давай на ты!.. Запей, запей!.. И то, и другое – вред. А вместе – польза! Учился… На ветеринара… Полгода, наверное. Уже и не помню.
– А скульптором как стал?..
– Ну, это – разговор не на один вечер!.. Да и какой я скульптор?.. Так – подмастерье из подворотни. Самоучка. Вот – «мастерскую» арендую у местного дворника-таджика. Раньше здесь мётлы и лопаты стояли, мешки с песком, а теперь, видишь, – мешки с гипсом.
– А лопаты и мётлы теперь где?..
– Рашид это добро в другом месте хранит. Там у них – целый кишлак. Вместе готовят, вместе мётлы чинят, вместе молятся... А здесь... Здесь молиться нельзя – канализация ненадёжная!.. Чуть что – сразу протекает. Кстати, меня Захаром зовут. По деду. На Онеге сгинул, когда лес валил. К кулакам приписали.
Выпили по второй. Сначала – самогон, полстакана. Потом – чифир, четверть кружки. Голова стала ясной-ясной. И я рубанул:
– А там – чья голова?..
– Пу-га-чё-ва!.. – отчеканил Захар и сжал мою руку. – Понимаешь, такого человека загубили!.. Пусть и не Петра Третьего, но – че-ло-ве-ка! Говоришь – «живодёр», капитана Миронова вздёрнул и ещё тысяч двадцать-тридцать?.. Так ведь это – Пушкин, дворянин. А напиши историю Емельяна какой-нибудь писарь из народа – та ещё опупея бы вышла!..
– Не опупея, а эпопея, – поправил я и отставил от себя третью стопку, точнее – половину стакана.
– Вот и ты, как Пушкин, брезгуешь из чаши народной пить, – пробубнил Захар. – Брезгуй-брезгуй, ходи в своём вельвете... А мы…
Не договорив, он рванул замызганный бушлат, плохо пришитые пуговицы посыпались на пол, а на замасленный стол легла волосатая грудь в тельняшке.
– На!.. Руби!.. Все мы – детишки Пугачева. Нам любая власть во где!.. – Захар, всё больше пьянея, провёл по горлу большим пальцем.
Спать мы улеглись в подсобке. Я укрылся вельветовым пальто, карман у которого почему-то был оторван. А Захар завернулся в какой-то брезент и сразу же захрапел. Минуту я слышал этот пугачёвский храп, а потом... Потом меня повели к главреду, в руке я нёс гипсовый топор и всё приговаривал по дороге: дескать, руби, ваша светлость… не то убегу за Яик…
– Отоспался?.. – Захар пришивал пуговицы к своему бушлату.
– Вы… Ты на флоте служил?.. – спросил я, припоминая не только вчерашний вечер, но и день недели, месяц, год…
– В стройбате. А это... Это «митьки» подарили. У них автопробег был по местам боёв с зелёным змием. Я им забабахал та-а-кую скульптуру!.. «Казимир Малевич режет чёрный куб на квадраты» называется. А они мне – ящик водки и тельняшку из общего вещмешка. Водку, правда, в тот же день совместно и выпили, а тельняшка – вот, осталась.
Надо было пришивать карман и вспоминать, как доехать до редакции.
Напоследок я спросил:
– Захар, а что это у тебя свисает с топорища?..
– Как что?.. – удивился новый приятель. – Руки палача!.. Я их решил тоже отрубить. Пусть власть знает, что руки у неё коротки!
С тем и расстались. Думал – на неделю или на месяц, оказалось – всего на два дня.
Главный редактор у нас числился мажором. Он был старше меня всего на два года, но решил отрастить испанскую бородку и такой же национальности усики. Сейчас он редактировал статью Бэллы Аркадьевны «про её дочь». Он редактировал (а может быть, задерживал?) статью уже второй или третий день. Причина была до банальности проста. Дочь Бэллы Аркадьевны случайно забеременела от сына местного пивного князька. Что ж, дело молодое. Беда была в том, что Бэлла Аркадьевна хотела через статью каким-то образом добиться сатисфакции, намекнув в ней и на плохое качество местного пива, и на чрезмерную свободу нравов в молодёжной среде... А ещё – на безответственность мужской части населения, бросающей молодых мам на произвол судьбы. В общем, винегрет и солянка в одной тарелке.
И это – ещё не беда. Настоящая беда заключалась в том, что главред был не только знаком, но и дружен с пивным донжуаном. Как пройти мимо Сциллы и Харибды, главред не знал. Он, наверное, трижды возвращал распечатку статьи Бэлле Аркадьевне, внося те или иные правки. Она плакала, утирала платочком слёзы и шла к своему компьютеру эти правки вносить. Назавтра всё повторялось. Главред щипал бородку, вздёргивал на лоб свои моднейшие очки и задумчиво смотрел в потолок. Лишаться пивной спонсорской помощи (не будем уточнять – в каком виде) ему явно не хотелось.
И тут в кабинет приплёлся я.
– Отоспался?.. – главред повторил вопрос Захара, заданный им перед кружкой утреннего чифира. – А мы тут, между прочим, ра-бо-та-ем.
Слово «работаем» он растянул на полминуты. По крайней мере, мне так показалось.
– Извините, Альберт Игоревич, как-то так получилось... Не рассчитал…
– Не рассчитал… Ты кого нам нашёл?.. Бунтаря-одиночку?.. А я – кого просил?.. Простого, без затей, маргинала?.. Есть разница?..
«Сколько вопросов!.. – покачал я головой, собираясь с мыслями. – И что отвечать?.. Что ему рассказывать?.. Да и поймёт ли?..».
Как бы угадав мои мысли, Альберт процедил:
– Ты уже вчера, когда меня не было, всё всем растрезвонил – маргинал… Пугачёв без головы… топор без рук…и так далее. А куда я это буду потом ставить?.. В газету «Колымские ведомости», где мне доверят должность и.о. главного редактора?..
– Да он не призывает к восстанию!.. – взмолился я. – Он просто говорит своей скульптурой (ну, и в приватной беседе), что у власти руки коротки, что она должна об этом всегда помнить. Что тут такого криминального?.. Вон перед мэрией ещё недавно стояли пикеты – и ничего!..
– А ты знаешь, сколько таких не могли потом устроиться на работу даже дворником?.. Нет?.. А я знаю. И не от знакомого фээсбэшника. Он такой мелочёвкой не занимается. Есть статистика. Да-да, в самой мэрии. И мэрия этого не скрывает.
– Так что, Аркадий Игоревич, искать настоящего маргинала?.. Который без затей. Да?..
– Да! – протянул руку в знак примирения главред. В эту минуту он понимал, что на одних только бэллах далеко не уедешь.
На этот раз пришлось подниматься на чердак.
«Вон какая у меня амплитуда – вниз/вверх, вниз/вверх!.. Интересно, этот маргинал – не скульптор, не отрубает голову Емельяну Пугачёву?..».
Постучал в дверь. Тишина. Постучал ещё. Звук то ли магнитофона, то ли раздрызганного фортепиано слабо донёсся из-за двери, обитой рыжим дерматином. Щелчок замка. И о чудо – на пороге застыл… Захар!..
– Вы?.. То есть ты?..
– То есть я. А что, ты решил у всех чифир попробовать?.. – как-то кисло пошутил Захар. – Так здесь такого не подают.
Он отодвинул свою тельняшку (а вместе с ней и себя) от двери и пропустил бедного журналиста в коридор.
Коридор вёл в небольшую, я бы сказал, мансарду, где действительно стояло пианино. Причём – действительно вконец раздрызганное.
– Михаил, – представился хозяин мансарды. – Лечу музыкальные инструменты. Абсолютный слух, но после училища ни дня нигде официально не работал. Сразу ушёл в похоронную команду. По идейным соображениям.
«Ну вот – опять «идейный», – усмехнулся я, но где-то глубоко-глубоко в душе, в мозгу, может быть, даже в печени. – И такой разговорчивый. Но куда мне засунуть эти наши с ним разговоры?.. Как сказал главред, – в «Колымские ведомости» разве что».
– Мои идеи просты, как вода, как воздух, как…
– Интересно-интересно… – достал я свой диктофон, а сам решил его даже не включать.
– Вот Захар – он за власть.
– Но он же отрубил ей руки! – вырвалось у меня.
Захар допил из чистого гранёного стакана остаток водки и согласно кивнул.
– А мне… Мне не надо власти… Ни-ка-кой!
– Значит вы, Михаил, по натуре – анархист?..
– Просто верю в Бога, хотя не во всём с Ним согласен.
«Ого, ещё и раскольник!.. – мысленно улыбнулся я своей неудаче. – Там – отрубленная голова в качестве наглядного примера бунта против власти на земле. Здесь – бунт против власти на небе».
– Я – одиночка, не испытывающий желания жить с кем-либо. Да, знаю, – не по-христиански. Но это – на земле. А возьми чуть выше. На Тибете один другому нужен?.. А если ещё выше?.. Ну, умрём, ну, встретят там нас родные и знакомые… А узнают?.. А не до фени им будут все наши слёзы, все наши целования-обнимания?.. Да и сами-то мы будем ли способны там, повторю – там, обниматься?.. Вот я и привыкаю к этому ещё на земле. Покойники вон лежали в своих сосновых досочках и не жаловались на то, что дует ветер или припекает солнышко. Даже на то, что я раза два сфальшивил на трубе по пьяни, несмотря на свой абсолютный слух. Пальчики тряслись.
– Вы считаете себя маргиналом?.. – мой вопрос был задан Михаилу прямо в лоб.
– Не только считаю, но и горжусь этим!.. И люди так считают. Ещё со времен училища. Раскусили. Считать-то считают, а инструменты – несут!.. А может, у меня не только руки золотые, но и кое-что ещё?..
Я понял, что стоявшая на столе бутылка водки была не первой. Захар (без своего привычного чифира) спал, положив лохматую голову на стол. Рядом ползала муха, выбирая между килькой в томате и кусочком сала. У Михаила всё больше и больше развязывался язык, и он уже нёс околесицу – про урны с прахом, которые сами открывались, когда их хотели вставить в нишу колумбария.
– Ты представляешь – девственница, а из урны выпало колечко!.. Нет, не золотое. Какое-то чёрное, обгоревшее, что ли… А на нём – бирюза!.. Голубая-голубая!.. Без копоти. Может, потом ангел какой ей в урну положил?..
Я сделал вид, что выключаю диктофон. Пожал Михаилу руку с мозолями от пассатижей и отверток. Похлопал Захара по спящему плечу и пошёл к двери.
Позади зазвучало фортепиано. Я обернулся. Чёрная с белыми лапками кошка прошла по открытым клавишам и прыгнула к Захару на стол. Там ещё оставалось в банке немного кильки в томате.
На лестнице я поднял воротник, словно надеясь, что он защитит мою шею от топора главреда.
Ночью мне снилось: главред с гипсовым топором носится по своему кабинету (почему-то кабинет вырос до размеров физкультурного зала), Белла Аркадьевна набрасывает на меня лассо, а её дочь норовит поставить подножку… Наконец (это для них – наконец) они меня ловят и кладут грудью на редакторский стол. Я успеваю увидеть фразу: «И тут он меня обрюхатил». Потом – мрак.
Я открываю глаза.
Нет, сон продолжается. Это моя отрубленная голова открывает глаза и шевелит губами, одновременно думая: «А чем я говорю, если гортань и легкие остались на столе?..».
За неё говорит главред: «Всё – терпение лопнуло!». На дочери Бэллы Аркадьевны в эту минуту лопаются легинсы. Чёрные, 52-го размера.
«У легинсов бывают размеры?..» – беззвучно спрашивает голова.
– Молчи, недоумок! – цедит сквозь зубки покрасневшая от стыда Мариночка, дочь Бэллы Аркадьевны. – Тебя бы так распирало…
– Уволен. И – без золотого парашюта! – это уже главред. – С завтрашнего дня. Нет, с сегодняшнего!..
Мариночка, её мама и корректор Ноговицына аплодируют. Подошедший бухгалтер Ирма Витольдовна ставит на лбу печать. Естественно, на моём. И все идут пить чай.
«А мне?..» – хочет сказать голова, но её пиджак и джинсы вместе с гортанью и лёгкими уже унесла уборщица.
Проснувшись, вспомнив и как бы заново пересмотрев обрывки сна, я глотнул стакан крепчайшего чая (втягиваюсь в захаров распорядок дня), накинул самую затрапезную одежонку и поехал в редакцию стучать кулаком по столу.
Главреда на месте не было. Кабинет был закрыт. Я стукнул костяшками пальцев по обитой дерматином двери и пошёл к секретарше – писать заявление «по собственному».
Написал. Оставил. Выкурил в курилке сигарету. Сгрёб из своего стола журналистское барахло. Сложил всё это в мусорный пакет и вышел на улицу.
У мусорного бака… Нет, мне хватило ума пройти мимо него (там ведь, в пакете, – сотни фамилий, телефонов, адресов…). У мусорного бака я свернул в сторону своего дома. Не сел в троллейбус – просто поплёлся дышать воздухом. Гортань и лёгкие были на месте. Впереди, как пишут плохие романисты, была неизвестность. Карьера журналиста меня больше не интересовала. Почему?.. Даже воробей, клевавший брошенную кем-то булочку, не мог ответить на этот вопрос. Что же спрашивать у меня?..
Я мёл тротуар. Даже машинально подсчитывал окурки:
– Сто третий... Сто пятнадцатый…
На сто пятнадцатом меня остановил чей-то голос:
– Ни хрена себе!..
Я обернулся.
– Захар?!
– Он самый. А ты, журналист, откуда в наших краях?.. И почему не в вельвете?..
– Вельвет я отдал другу. У него – жена. Сдаст в химчистку, пришьёт карман. Заново. У вельвета будет новая жизнь.
– А у тебя?..
– А у меня – уже новая. Закурим?..
– Ты заходи. Я вон в этом доме живу. И тоже, как твой друг, – с женой. Причём – верующей. Может, поэтому и терпит.
– С женой?.. А как же подвал, Пугачёв?..
– Это – когда «находит». «Под настроение». Так-то, при жене, я даже водки не пью. Врачи года два дали. То ли цирроз, то ли чего похлеще. Я ведь на ветеринара учился... Знаю… Эту печёнку, можно сказать, в своих руках держал. Правда, свиную.
Сигареты закончились. Темы для разговора – тоже.
– Зайду, – я пожал Захару руку. Она была на удивление чистая и какая-то обмякшая, безвольная.
«Не побрезговал, – я проводил его взглядом. – Чудеса!.. Наш «пугачёвец» только «под настроение» уходит в народ, ну, если хотите, – в свой полуподвал. А так – живёт в обыкновенном доме, в обыкновенной квартире, с обыкновенной женой. Причём – верующей. Куда уж ему до маргинала?.. Ошибся я тогда адресочком. Может, и Михаил сейчас спускается со своего чердака и идёт преподавать в музыкальном училище?.. Галстук-бабочка. Скрипка Страдивари…» (я забыл, что Михаил числится в духовиках).
Из подъезда выскочила кошка. Чёрная-чёрная. Только лапки белые. Не она ли «играла» тогда на фортепиано на чердаке у Михаила?.. Нет, не она. Два квартала. Далековато.
– Сто девяносто девятый... Двухсотый… Стоп!.. Так говорят про убитых. На войне. Хватит. Ушёл в народ – нечего заниматься казуистикой. Знай мети!..
Я мёл и мёл... Бормотал себе под нос и бормотал. Я не был маргиналом. Даже без своего вельветового пальто. Просто хотел быть в эту минуту настоящим. Не более того. А ещё мне почему-то захотелось писать рассказы. Тоже – настоящим. Как у Довлатова, например.
«Два года... Два года... – мысль вертелась вокруг подъезда, в котором скрылась мешковатая фигура Захара. – Куда же потом откатится гипсовая голова Пугачёва?..».
-----------------------
*Именно куб, а не квадрат, настаивает Захар своей скульптурой: «Казимир Малевич режет чёрный куб на квадраты».