Светлана ГОЛУБЕВА. «НИШТО, МОЙ ДРУГ, НИШТО…». Поэзия и судьба Георгия Оболдуева

 

Светлана ГОЛУБЕВА

«НИШТО, МОЙ ДРУГ, НИШТО…»

Поэзия и судьба Георгия Оболдуева

 

Когда мир в свои благоухающие руки, белые от весеннего цветения, принимает новорождённого, верится: в этом есть особый, божественный смысл, доброе предначертание судьбы. Правда порой жизни мало, чтобы понять: так оно и есть. Но чаще говорят: родиться в мае – век маяться. И в этой примете тоже есть доля истины. Но только доля, потому что «маяться», испытывать себя обстоятельствами приходится всем, а очень хочется порой спросить Провидение: «За что это именно мне»…

Появление на свет сына Георгия в семье небогатых дворян Оболдуевых, бесспорно, стало самым радостным событием весны 1898 года. Отец новорождённого был предводителем дворянства города Коврова, но жил с семьёй в Москве. Родители верили, что ребёнку начертано на роду самое светлое будущее, но узнать об этом им не довелось.

Они ушли из жизни друг за другом с промежутком в год. Отец – в 1908, мама – в 1909-м, оставив Георгия и его старшую сестру Юлию круглыми сиротами. Внедолге умерла и тётка, на попечении которой остались дети…

Никому не пожелаешь испытать, каково человеку, когда его оставляют родные в самую сложную для него пору отрочества, когда музыкально одарённая душа (стихи появятся позже, лет в 14-15), пребывающая во власти зреющих, непокорных пока внутренних сил, без того тонка и ранима. Одно бесспорно: эта потеря остаётся с человеком навсегда. С этим нужно жить, учиться, мужать, выбирать будущее.

Георгий Оболдуев закончил Московскую гимназию №7 в 1916 году (музыкальную школу – в 1917-м) и поступил в Московский Университет. Проучившись на историко-филологическом факультете три курса, будущий поэт отправляется на Гражданскую войну. Служит в 19-м артдивизионе. Но сам поэт позже в анкетах пишет, что служил «с 1918 по 1922 г. в Культурно- Просветит Отделах в тылу и на фронте».

В целом, война заняла у него около трёх лет жизни. Поразительно, но именно в это трёхлетие он осознал себя поэтом. А ещё встретил любовь, и к мирной жизни вернулся уже семейным человеком.

На исходе 1921 года Георгий Оболдуев поступил на третий курс Высшего литературно-художественного института имени В.Я. Брюсова, закончил который в 1924-м, без защиты диплома. Принятые в Институт по результатам собеседования (редкий для вуза тип приёма) Георгий и его однокашники не знают, да, пожалуй, и не узнают, что будущие литературоведы разойдутся во мнениях относительно их творчества, и кто-то назовёт этих поэтов последними «осколками» Серебряного века Русской поэзии.

Всё это время он не оставлял музыки. Учась в институте, Оболдуев выступал на концертах. В объяснительной записке по поводу пропусков занятий писал: «Причиной непосещения мной Института являются вечерние концерты, где я участвую как пианист».

Об одном из выездных концертов с группой выступающих несколько позже, в октябре 1930(?) Георгий Николаевич оставляет в дневнике несколько строк: «Ещё в Щиграх маэстро балалайки отпраздновал первый (случайно состоявшийся из-за отсутствия дождя и присутствия большей и лучшей трети публики) – первый концерт нашего турне по югу заказным обедом в станционном буфете».

Этот период помнит поэт и ученица Георгия Николаевича Ольга Мочалова: «… жил Жорж с женой Ниной Фалалеевной и дочкой Василисой. Из Филей я перевезла Г.Н. свой «Bechstein», и уж пригодился же он талантливому пианисту! За то он занимался со мной музыкой, терпеливо перенося печальные неспособности ученицы. Но я любила эти уроки и тогда, когда он на меня сердился».

А поэзия жила и дышала в такт с музыкой. Самозабвенно любя музыку, Георгий Оболдуев считал себя всё-таки поэтом: «Я весь мир ощущаю поэтически, он лезет в меня и из меня…». Мир, внешний и внутренний, подвигал его на особенные стихи, не похожие ни на чьи. Поэзия шла из сердца, ёмкая, густая, почти осязаемая, предметная и в то же время яркая, образная:

Солнце – матерью –

Нравоучительствует

Здраво и материалистично.

 

Месяц – Пантелеймоном –

Качается

Укоризненно и елейно…

(из «Живописного обозрения», 1927)

Общительный, умный, превосходно образованный Георгий становится популярной в творческой среде Москвы личностью.

«Г.Н. отличался необыкновенной живостью. Летал по Москве. За вечер мог посетить несколько домов. Невысокий, худощавый, светловолосый, он не отличался красотой, но был очень привлекателен. Хороши были его умные синие глаза и неспешный, глубоко поставленный голос. Мужественный и решительный, Г.Н. был неунывающим россиянином…» – так характеризует поэта Ольга Мочалова.

В коридорах института Оболдуева, блестящего остроумца, но и язвительного спорщика, не могла, не имела шансов не заметить юная Елена Благинина: «Дверь отворилась – вошёл Георгий. В его манере было что-то старомодно-пленительное. Изящно (немного потешно) изгибаясь, он поцеловал руки женщинам, непрерывно болтая уморительную чепуху, …тотчас сделался центром внимания». А он заметил Елену не вдруг, но рассмотрел-таки, расслышал, вызвался проводить и объяснился в любви. И ушёл из семьи.

Отныне они вместе, пожизненно, хотя многое будет против этого, даже порой и они сами. Елена будет звать своего любимого Егором, они придумают друг для друга множество забавных прозвищ; он часто будет обращаться к ней мужском роде: «Козлик», «Медвежонок», «милый»…

После окончания института Георгий Николаевич работал литературным, техническим редактором, заведующим оформительским отделом, корректором в разных издательствах Москвы: ГИЗе, «Партиздате», «Профиздате». А у самого из собственных стихотворений в «Новом мире» (№5 1929) было напечатано только одно «Скачет босой жеребец».

Работалось с ним наверняка нелегко. Мочалова пишет: «Критиком он был решительным, бил с плеча, так как художеством не шутил…». Очевидно, обижались на него за это многие.

Сложно отыскать в натуре Георгия Николаевича идейно-политическую принципиальность. Его религией было искусство, волновать могла лишь степень мастерства. Когда поэт жёстко отчитал горе-критика (да и хозяина литературного вечера, где это произошло), глупо и тупо опиравшегося на марксистскую идею, он корил не за идею, а за дерзость невежды перед искусством, которого ему не дано понять. Оболдуев принципиальничал в вопросах художественного слова, но не идеологии – ему она была ни к чему. Руководствуясь прежде всего высотой поэзии, на очередном поэтическом собрании он читал стихи Марины Цветаевой. Поэт верил в единомыслие тех, кто его слушал. Вера стоила ему свободы.

В декабре 1933 года Оболдуев был арестован и обвинён по статье 58 УК РСФСР: «…агитация и пропаганда, … призыв к свержению советского строя». Ни к чему такому он, конечно, не призывал. В постановлении об избрании меры пресечения 10 января 1934 года написано: «Оболдуев Георгий Николаевич… вёл откровенную пропаганду и нелегально распространял контрреволюционные литературные произведения». В ходе допроса на вопрос, признаёт ли поэт себя виновным в нелегальном распространении стихов белоэмигрантки Цветаевой «В.В. Маяковскому», тот ответил: «Да, я признаю себя виновным в нелегальном распространении названного контрреволюционного произведения…».

Пятого марта 1934-го Георгий Николаевич был приговорён к ссылке в Карелию, городок Медвежья Гора сроком на три года.

Ссылка тоже была хоть и трудной, но жизнью, со стихами, которые не напечатали, с мимолётным романом, который случился вопреки обстоятельствам и причинил боль всем причастным.

Ты зажмуриваешь очи

И крадёшься как слепая

Мимо света, мимо ночи,

Дорогая, дорогая.

Стеариновые руки

Осторожным ожерельем

Забирают на поруки

Всё, чем раньше очерствели.

Забывая недомолвку,

Отвечая прежним спорам,

Втихомолку, втихомолку

Изумлённым водишь взором.

Не зовёшь ты ни упрёком,

Ни заботой, ни угрозой:

Ненароком, ненароком

Улыбаешься сквозь слёзы.

Ты коверкаешь забвенье,

Ты отталкиваешь ропот,

Каждое твоё движенье

Незаметнее, чем шёпот.

Будто сбитая из жести,

Вот ты – будто восковая,

Вот ты – будто в каждом жесте,

Дорогая, дорогая…

1938

Однако всё это потонуло в тоске по прежней жизни, что видно из почти ежедневных писем Елене Благининой, дочке Василисе, друзьям…

Отбыв положенный срок, он не решался покинуть Медвежью Гору. Жить в Москве запрещено, да и в любом городе с жильём и работой будет туго. «Не серчай: конечно, из театра уйти… я смог бы, но ведь это значит на неизвестный срок сесть тебе на шею, и, хоть я рвусь к тебе и днём, и ночью, и утром, и вечером, но кажется, не могу этого сделать», – пишет он Благининой. Но мечта покинуть Медвежью Гору ему по душе: «…коли б была хоть махонькая зацепка…, какая-то минимальная гарантия скромнейшего заработка, тогда б я ни минуты не сидел здесь…».

Георгий Николаевич звал в гости Елену Александровну, Василису, нетерпеливо ждал писем – хотел быть включённым в московские дела и события: «Почему ты не посылаешь мне своих «шевченков»?.. Прямо обидно даже, что ты меня так изолируешь от своей работы» («шевченки» – переводы стихов Т.Г. Шевченко, которыми занималась тогда Благинина).

В Медвежьей Горе Оболдуев работал концертмейстером и заведующим литературной частью театра, где также служили артисты: Вацлав Дворжецкий, Иван Русинов, певец Георгий Тартаковский.

Аккомпанировать певцам одарённому музыканту Оболдуеву было неинтересно. В конце лета ему по случаю поручают оркестр. Работа увлекает Георгия Николаевича: «Ежели останусь в театре, буду настаивать на дирижировании». Одиннадцатого августа мог бы состояться его дебют как дирижёра. Но после генеральной репетиции, весьма неплохо им проведённой, пришлось уступить место вернувшейся после болезни прежней «дирижёрше». Разочарованность, отсутствие понимания с директором театра усугубляют тоску. Поэт стремится в Москву. В конце августа 38-го он сообщает Благининой: «Со вчерашнего дня ругаюсь и негодую. Весь театр командируется в Сегежу (120 вёрст от нас к северу), и мой отпуск задерживается на две недели».

Мысль о переезде ближе к Елене, ею же и поданная, окончательно овладевает им. «Может, действительно выброситься в Александров, в счетоводы, кассиры. Знаешь, я бы с удовольствием пошёл в дворники…» – размышляет поэт в октябре 1938-го. И в следующем году действительно переезжает.

«За какие-то бешеные деньги мы сняли для Егора убийственную конуру. Тогда небольшие города, как Александров, Малоярославец, Кашира, Егорьевск, были пристанищем таких людей, как мой муж. И с ними не стеснялись – их обирали до нитки», – пишет Благинина. Трудно было и в остальном: «Иногда Егор приезжал в Москву… казался усталым, озабоченным и удручённым. Работы всё ещё не было никакой».

В неустроенности у Оболдуева прошёл и 40-й год, какое-то неприбранное, неприкаянное время. Но стихи всё же писались, а житейский туман нет-нет да озарялся светом душевного единения с любимой «Еленкой». А вот её воспоминания о начале лета 1041 года:

«Где-то в начале июня Егор прочёл мне из своей поэмы написанное им о войне. Там были стихи:

Война! Чей безликий контур

Мерцает ныне,

Война! Когтистый кондор

На мертвечине!

Я оторопела:

– Господи! Откуда у тебя такие страшные предвидения?

Он грустно и сдержанно ответил:

– Это так и есть, милый!

Мне было тридцать восемь, ему – сорок три. Мы были пожилыми людьми, изрядно замотанными и затурканными. Но никогда я не ощущала себя такой молодой, такой сильной, такой деятельной…».

Вскоре началась война. В суете эвакуации, заботе и тревогах о родителях, друзьях, своём месте в новой страшной реальности наглухо развела Благинину с Оболдуевым. В середине июля 1941 года Георгий Николаевич пишет Елене Александровне, эвакуированной в Красноуфимск, уже из Куйбышева: «Почему так упорно молчишь?.. В начале июля получил от тебя письмо из Красноуфимска (потерянное). С тех пор от тебя – ни звука уже две недели…». И в её дневнике частенько мелькают слова: «Егор не пишет».

В 1942-м Оболдуев живёт в Куйбышеве. «С конца апреля зарегистрировался в здешнем ССП. Сейчас уже получил карточки с 800 гр. хлеба», – сообщает Георгий Николаевич Елене Александровне. А жизнь не медлит с событиями, над которыми и властна, и не властна война: «Главное для меня – довольно энергично продолжаю поэму: готово, правда, немножко в разброд около половины (или чуть больше). Хочу даже... напроситься читать в Союзе… Да, Еленка! Я уж дедушка Егор... Внучка Наташенька. Прездоровая».

Летом 1942 Г.Н. Оболдуев перебивается случайными заработками, немного пишет музыку. Осенью ему подворачивается интересное дело: «…А с недавних пор есть прелюбопытная работа в Информбюро: мелкие (не более трёх страниц на машинке) прозаические штучки для заграничной прессы. Я к этому оказываюсь довольно способен: за 20 дней (как начал работать) сдал 4 вещи, три из них уже переведены и отосланы…».

Весной сорок третьего Оболдуев тяжело болел. Выписавшись из больницы, он чудом достал путёвку в санаторий Серноводска. «Выздоравливать начинаю, наверное, как следует, потому что нестерпимо начинает тянуть на писание поэмы». Речь, скорее всего, идёт о поэме «Я видел», начатой задолго до этих событий:

Когда тускнеет явь

Всё нестерпимей,

Её туда отправь,

Где Нестор, Пимен

В отшельническом стиле,

Меж скудных трапез,

Как летопись, растили

Скупую запись.

В Серноводске Георгию Николаевичу предстоит оздоравливаться до 16 апреля, и у него уже есть предложение от местного Дома культуры поработать с хором к празднику Первомая. Оболдуев охотно соглашается и оговаривается: «если не призовут».

Его призвали 18 мая, 25-го он вместе с другими новобранцами отправлен из Куйбышева в Москву, в 24-й ГАП (гаубичный артиллерийский полк) в 24-й танковой бригаде. Находясь в Москве и зная, что Благинина вернулась из эвакуации, он стремится увидеться с ней. Встреча получилось тягостной; оба были отчуждены и растеряны.

«То, что здесь делается со мной и вокруг меня, предельно неописуемо, во всяком случае, долбаем фрицев вовсю и будем долбать ещё крепко», – пишет он с фронта почти в пустоту, в молчание, и только от друзей узнаёт, что его «Еленка» выезжает на фронт в составе концертной бригады…

В конце сорок третьего года Егор приезжал на побывку. «Господи, такой худющий, просто муравей! Скулы обтянуты, в глазах – поблёкшая синева…» – таким увидела его Елена Александровна.

Есть сведения, что Георгий Николаевич воевал разведчиком в 335-м разведывательном противотанковом дивизионе.

В дневниковых записях за 22 июля 1944 года А.К. Гладкова (автора пьесы «Давным-давно», знакомой большинству из нас по известной экранизации с Ларисой Голубкиной в главной роли) мы читаем: «Днём иду к начальнику отдела по работе с населением майору Штейнбергу. Им оказывается знакомый мне московский поэт и переводчик Аркадий Штейнберг. Жёлтый от малярии, он сидит один в ампиристом особняке и страшно рад мне. Трепемся, вспоминаем Багрицкого. Где-то недалеко рядовым поэт Георгий Оболдуев, большой чудак и оригинал. Штейнберг хочет взять его ездовым в своё распоряжение». Писано то было в румынском городке Батошань…

В 1944 году дивизион переформирован, и Оболдуев оказался в запасном полку. На фронте он получил контузию, повлекшую впоследствии тяжёлую форму гипертонии. Демобилизован он, вероятно, в конце мая 1945 года – в это время Благининой приходит последнее от него письмо с номером полевой почты.

О первых мирных днях поэта вспоминает Ольга Мочалова: «После войны, перенесённых тяжелейших испытаний, он пришёл ко мне с разрушенным здоровьем, повреждённой рукой... Он очень изменился, облысел, стал похож на Андрея Белого. Рассказывал, что служил в противотанковом батальоне. Бойцы шли перед своими наступавшими танками навстречу танкам противника... Георгий Николаевич был засыпан землёй, ослеп, оглох…».

Неся тяготы войны, пережив её испытания и в известной мере не пережив, Оболдуеву и Благининой сложно давалась мирная жизнь, в которой пришлось заново учиться быть вместе. Она за время войны потеряла отца, брата Митю – их общего с Егором любимца, друзей. Но надо было жить, работать...

Поначалу способностям Георгия Николаевича нашлось применение. «Смелый и яркий переводчик, Г.Н., получив подстрочник, умел переводить тут же на столе редактора. Получалось целостно и законченно», – характеризует Оболдуева Ольга Мочалова, отражая не только своё мнение. Сергей Петрович Бородин, главный редактор «Советского писателя», отдал ему на редактуру переводы грузинских поэтов. Последующие годы Георгий Николаевич в основном и занимался переводами. Переводил Г.Абашидзе, И.Мосашвили, А.Кекилова, а также А.Мицкевича и П.Неруду. Стихи тоже приходили, раздумчивые и чуткие:

Быть может, этот лес обычен

На заячий иль птичий взгляд:

Они живут с листвою в лад,

И капли крупные брусничин

Для них не чудеса таят.

Мне ж сквозь лепечущий осинник –

Глубоководное, как дно, –

Небес окно разведено,

Где облака в объятьях синих

Бегут бесшумно, как в кино.

(из стихотворения «Осенний лес», 1947)

«Ко всем радостям прибавилась его полная реабилитация, прописка и прочее…» – сообщает о том времени Благинина.

Постепенно наладился быт. Появился дом в Голицыно, новая квартира в Москве. Однако здоровье становилось всё хуже, да и с работой не ладилось. В периодике появилась нелицеприятная рецензия на творчество Оболдуева. Сама по себе она не задела бы Георгия Николаевича, но ему стали отказывать в публикациях, в иной работе, возможно, без прямой связи с газетной руганью, – но всё вместе это было слишком несправедливо.

Елена Александровна с горечью вспоминала: «…он написал для пушкинского юбилея «Царевну Неверю» по «Сказке о мёртвой царевне и семи богатырях». Пьеса была заказана ему Центральным детским театром, и, конечно же, этот спектакль не состоялся, ибо автор посмел стилизовать пушкинский хорей. Потом он сделал сценический вариант «Графа Нулина», закончил поэму «Я видел» и написал ряд стихотворений. Но ничего из этих вещей так и не напечатали».

В 1951-м Благининой предпринята безуспешная попытка опубликовать отрывки из поэмы Г.Н. Оболдуева «Я видел» в журнале «Знамя». Зимой 1952-го они работали над переводами Пабло Неруды. Но переведённые ими главы были заменены переводами других авторов. И всё же Елена Александровна, где удавалось, привлекала Георгия Николаевича к работе, например, на детском радио.

В 53-м у Георгия Николаевича случился приступ чудовищной гипертонии. С этого времени Благинину с Оболдуевым всё чаще разлучала больница. Елена Александровна тоже не могла похвастаться здоровьем. Однако юмор и ирония Оболдуева не покидали.

«Осенью мы «поженились», – пишет Благинина. – Поздравляя нас, в ЗАГСе над нами мягко подшучивали. Мы одарили девушек шоколадом, а Егор потешил всякими прибаутками: шумел как муж, хоть был невенчан! Они помирали со смеху».

Георгий Николаевич жил преимущественно в Голицыно, выбираясь в Москву вот хоть на собственную свадьбу или в очередной раз на «скорой» в больницу.

В марте 1954 года супруги отправились из Москвы в Голицыно последний раз. Утром 28 августа поэту заметно полегчало. Он даже решился выйти на прогулку. Спустя время к Елене Александровне прибежали встревоженные соседи по даче: Георгий Николаевич лежал у них в едва теплившемся сознании. Его перенесли домой. С этой минуты жена не оставляла своего Егора до его последнего вздоха: смотрела в любимое лицо и не узнавала. Только, казалось, его руки «оставались такими же прекрасными, как всегда»…

Его кремировали. Капсула с прахом ныне покоится под мраморной доской на Голицынском кладбище.

В 70-х стараниями Е.А. Благининой в прессе появились стихи Георгия Николаевича. Первая его книга вышла в Германии в 1979-м. В Москве, в 2005-м увидела свет книга «Георгий Оболдуев. Стихотворения. Поэма», подкорректированная в 2021-м. Составитель книги – А.Д. Благинин. В ней есть стихотворение «Не зря», отражающее отношение поэта к судьбе. Вместе с тем, оно кажется утешением и ободрением, адресованным жене.

Ништо, мой друг, ништо: мы выпрем,

Протянем очередь звена.

Не зря мы закалёны вихрем,

Которому не грош цена.

Не зря мы были, есть и будем –

Бездельники и колдуны, –

Без нас неинтересны людям

Избытки собственной мошны.

Спокойно бодрствуй на причале:

Ещё настанет час весны...

Не зря два мира нас рожали,

Не зря долбали две войны.

Наверное, можно пожалеть человека, которому изначально судьба полной мерой отсыпала всего: ума, обаяния, таланта, причём, разностороннего. Судьба снабдила его честностью и отвагой. Всё это он без остатка отдал миру, в котором жил, но так и остался незамеченным.

Да нет, не так.

Поэт живёт две жизни: одну в облике человеческом, другую – в поэзии, которую он оставил на земле вместо себя. И не его, а нас стоит пожалеть в ту минуту, когда мы перестанем нуждаться в поэтическом слове.

Нет, не зря поэт проживает жизнь, даже, когда она его нечасто окликает. Придёт время – окликнет голосом потомков, читающих его строфы. Георгий Николаевич Оболдуев это знал.

г. Орёл