Олег РЯБОВ 
Олег РЯБОВ
ШАМАН ВЕРНУЛСЯ
Повесть
– 1 –
Николай Иванович Белый не мог вспомнить точно: когда и кто навесил ему такую погремуху – Шаман. И в школе пацаны его звали Шаман, и в армии пока служил, и в городе все, кто его хорошо знал, и в лагере, на зоне в Сухобезводном, куда он попал на пять лет; как только он там появился, кто-то из старых сидельцев воскликнул: «А, вот и сам Шаман к нам залетел!». Так он и в лагере остался Шаманом. Внешностью своей он был не очень русский – низкорослый, коренастый, чернявенький, волосы во все стороны торчком торчат, словно у цыгана. Отца он своего не знал, но мама ему сказывала, что тот венгром был военнопленным: такая послевоенная любовь была, мужиков не хватало.
Работал он в лагере на лесопилке, пока не отхватил себе пару пальцев циркуляркой. После чего руководство, выяснив из личного дела Белого, что он после армии прослужил, пусть и недолго, в пожарной охране, назначило его начальником пожарной дружины лагеря. Вся дружина состояла из трёх человек, но зато Шаман теперь стал начальником, и ходил он по зоне гоголем, с блокнотом в руках, проверяя наличие вёдер и лопат на пожарных щитах.
О досрочном освобождении Николай Иванович, в силу своего характера, не мечтал. Амнистия начала девяностых просвистела мимо: многие статьи отменили. Садился он за скупку краденного да за спекуляцию, которая теперь бизнесом стала называться, садился он в советской стране, а выходить на свободу надо в самой что ни на есть буржуйской.
Хотя пыталось следствие навесить ему много чего после ареста уже, даже незаконные валютные операции: было, что он покупал у стариков и золотые монеты, и ордена Ленина, а это статья подрасстрельная, нехорошая; знало следствие про эти его операции, только не смогли ничего доказать, и найти у него ничего не нашли. Да, и арестовывали его за то, что купил он у двух цыган икону, а та с кровью была: придушили цыгане бабушку в дальней деревне, пока вынимали икону из тёмного угла. Сознались они, сидя в подвале милицейском и устав от побоев, что продали икону ту Шаману. Знал он заранее: шепнули ему оперативники, что команду на его посадку дал сам начальник УБХСС полковник Александров: «Этот гнойник должен сидеть, а как вы это сделаете, меня не касается». Как не упирался Шаман, а скупку заведомо краденного ему впаяли по полной.
А вот с новыми лагерными знакомцами Николаю Ивановичу очень повезло. Оказался он в одном отряде с известным барыгой московским, Скобелевым Иваном Ивановичем, был тот не то чтобы паханом зоны, но жуликом авторитетным, и грел лагерь солидно, не стесняясь. Как-то так получилось, что взял он Шамана под своё крыло. Был у Ивана Ивановича когда-то на воле свой канал переправки икон старинных за кордон. И весь московский подпольный мир антикварной торговли замыкался на него; ну, не весь, а солидная часть его. Получил он по четырем статьям по совокупности десятку и теперь никуда не торопился. Родился Иван Иванович ещё до войны, и застал он послевоенную разруху, когда за гроши можно было скупать и трофеи наших войск, валом хлынувшие в страну, и шедевры русского искусства, от которых избавлялась старая советская интеллигенция в поисках куска хлеба.
И вот все четыре года, сидючи на соседней со Скобелевым шконке, Шаман по вечерам слушал лекции Ивана Ивановича, познавал азы антикварной науки.
Это был настоящий университетский курс. Иван Иванович делился с Шаманом не только познаниями в различных видах прикладного и классического искусства, но и методами правильного подхода и развода клиентов: как одеваться, какие слова говорить, какие подарки дарить для знакомства. Мебель в стиле «бидермейер» от абрамцевского псевдорусского, или бронзовую статуэтку ар-деко от русского модерна мог теперь отличить Шаман без проблем. Как и то, что французские кабинетные статуэтки, которые часто считаются бронзовыми, на самом деле большая ошибка: латунь это. А уж шпиатр – это вообще из другой области. Узнал он и цены на русскую живопись, и на коллекционные иконы семнадцатого и шестнадцатого века, на золотые и серебряные монеты, царские ордена, лиможский и севрский фарфор, поповские и гарднеровские сервизы.
Иван Иванович делился с Шаманом очень откровенно и щедро: видимо, не рассчитывал он выйти снова на волю в силу своего возраста, а похвастаться своими познаниями хотелось. И разница в возрасте лет на пятнадцать, и в статусе лагерном, а в заключении он очень важное место имеет, создавали определенную картину, и представляла эта пара совершенно типичный образ: профессор и студент.
На прощание напутствовал Иван Иванович своего подопечного: «Подтянется к тебе через месячишко Слюняев Серафим Иванович – да, ты его, по-моему, знаешь. Можешь и сам позвонить ему, если что-то спешное наклюнется. Так вот – доверься ему, он всему знает цену и скупиться не будет. Покатай его на такси по адресам, покажи ему, что есть в закромах у ваших нижегородских аристократических старушек. Заплатит он тебе десять процентов от той суммы, которую выложит на этих адресах. Ну, и ещё немножко. Не пожалеешь! Опять же наука такая тебе карман не оттянет».
– 2 –
У природы в нашей средней полосе есть свой ежегодный праздник – май месяц. Там, на зоне, и зимой и летом всё серое и безнадёжное – даже у костерка, вечером, с кружкой чифиря и то грустно. А тут: всё зеленеет, цветёт, радует, птицы поют, даже вороны и те, кажется, летают по-особенному, весело.
Опять же – сажали его в городе Горьком, а возвращался в Нижний Новгород.
Шаман ехал на электричке домой, и сердце у него пело, да и самому ему хотелось петь. Когда-то в детстве занимался он у Льва Константиновича Сивухина: в городской капелле мальчиков пел. Иногда их выпускали на сцену в Оперном театре, когда там шла «Кармен». Шаман бубнил про себя: «Вместе со сменой караула бодро мы идем всегда. Ну, трубите веселее тра-та-та-та-та, тра-та-та! Выправкой своей гордимся, нет ребят у нас дружней! Посмотрите, отличимся, раз, два – шагай ровней!».
Даже уезжая на месяц в отпуск возвращаешься домой, словно в другой город: на стендах висят новые рекламные афиши, совсем другие дома огорожены строительными заборами, улицы перекопаны свежими канавами совсем на других перекрестках с подозрительно хлипкими деревянными мостками для пешеходов.
А тут – пять лет!
Жил Шаман со своей супругой Раей в двухкомнатной квартире в домах народной стройки почти в центре города; много их насобирали, этих сомнительных сооружений, в пятидесятые годы двухэтажных да двухподъездных из подсобных материалов.
Она ждала его: сообщили ей люди добрые, когда освободится её ненаглядный. Рая была маленькой, толстенькой, черненькой и даже усики черненькие уже стали у неё пробиваться. Детей у них с Шаманом не было: не получилось, но они от этого и не больно-то горевали. А работала она провизором в центральной городской аптеке и была у руководства на хорошем счету.
Рая сидела за столом, накрытым белой скатертью, сложив руки на коленях, когда Шаман вошел в дом. Он молча подошел к ней со спины, погладил по голове и поцеловал в маковку.
– Налей мне ванну – полежать, помокнуть хочу. Да спину мне потрёшь.
– Да, да – скидывай с себя всю эту грязь, я тебе чистое всё припасла. И костюм твой светлый вон на плечиках висит. Боялась, что мешком он на тебе будет висеть. Но, нет – не похудел ты, в форме, вроде, держишься.
– Сейчас ополоснусь, и в ресторан пойдём.
– Какой ресторан? Никаких ресторанов! В ресторан – завтра, друзей всяких своих пригласишь. А сегодня ты мой! Я с утра на базар сходила, баранины купила, плов тебе сделала, как ты любишь – с морковкой, чесночком. И бутылка «Наполеона» у меня есть, и Боржоми. Так что, давай сегодня дома и вдвоем.
– Ладно, уговорила. А где у тебя плов-то?
– В твоем любимом казане маленьком, закрытый, под подушкой доходит.
Через час сидели за столом, пили коньяк, ели плов. Рая в светлых шортах и в какой-то легкомысленной футболке с английскими буквами на груди, а Шаман в трусах и в майке.
– Рассказывай про всё, чего я не знаю. Там ведь у нас мы только слухами и жили – а смысл той жизни таков, что ничему верить нельзя.
– Да может, лучше слухами жить, чем так, как мы здесь сейчас живём. Все эти фантики или, как ты их называл ещё в советское время, туалетная бумага, так и оказались туалетной бумагой – ничего эти наши рубли теперь не стоят. Все ценники и в магазинах, и на базаре нарисованы в УЕ, условных единицах, то есть в долларах. А доллар в январе стоил шестьсот рублей, а сейчас уже почти тысячу. А завтра будет еще дороже. Твой Лёвка Зильберкант в обменнике сидит, валюту меняет. Ему же, если понадобится, можно и червонцы царские сдать.
– Достойное занятие – настоящая еврейская работа.
– Так вот, у него вывешен ценник на восемнадцать валют мира! Я и названий таких денег-то никогда не слыхивала. Так что выручала меня только твоя заповедная шкатулочка с твоими любимыми «чириками», что под половицей лежит. Сколько у тебя там было?
– Двести штук. Ты не всё потратила?
– Нет – не все! Не волнуйся – пятьдесят штук израсходовала. Потом проверишь, пересчитаешь. Людям зарплату не платят, а они на работу всё равно ходят. Нам в аптеке зарплату разными дефицитными лекарствами выдают – так что я кое-как освоилась. А вот что с военными, с офицерами творится – так это просто кошмар: стреляются и вешаются.
– Это их личный выбор – все они бездельники!
– Жалко их!
– Ну, пожалей, поплачь! А кто из друзей заходил?
– Никто! Пашка Вербловский раз в неделю забегает – просит, чтобы я ему налила. Я наливаю.
– Значит Верблюд тебя не забывал? У его матери была девичья фамилия Мартынова, и у бабки его была фамилия Мартынова. Его бабка аккомпанировала самому Шаляпину. Они из тех самых Мартыновых. Знаешь улицу Мартыновскую, которая сейчас Семашко? Так она, эта улица, в честь их предка, купца Мартынова, названа была когда-то. Он построил и подарил городу большую и хорошую больницу, которую стали звать «мартыновской», а потому и улицу стали звать Мартыновской. А сын его Николай Мартынов застрелил Лермонтова, или вроде как застрелил; потому что кто его застрелил на самом деле, так и непонятно до сих пор. А где сейчас Верблюд ошивается – работает или гуляет? Он же, вроде, в Оперном театре пел?
– Нет, уже не поет. Он там вахтером теперь на проходной стоит. А после спектакля с артистами выпивает.
– Это хорошо, надо мне его сегодня найти.
– Завтра! Завтра найдёшь.
Да только Пашка Вербловский сам кого хочешь найдёт, когда надо и когда не надо. Рая с Шаманом ещё сидели за столом, когда он заявился нежданно. Одет он был легко, по-летнему в полотняные мятые штаны и такую же помятую рубашку-безрукавку. Был он небрит, и по лицу его помятому было видно, что с вечера он очень и очень даже себе позволил.
– Что же ты, друг мой ситный, сидишь тут, носа на улицу не кажешь? Весь город уже шумит, что Шаман откинулся! Наливай!
– Налью, Павлик, налью! – отвечал Шаман, доставая из буфета гранёный стакан, и солидно наполняя его.
– Твоё здоровье, Шаман!
Павлик крякнул с удовольствием и вытер губы ладонью.
– Ну что, Шаман, пойдём гулять?
– Гулять мы с тобой будем завтра, Павлик, а сегодня у меня к тебе будет задание. Или даже – просьба!
– Какое задание? Налей-ка ещё.
Шаман налил ещё полстакана.
– Выпей. Возьми бумагу и карандаш у Раи. И пиши. Ты писать-то ещё не разучился?
– Нет, Шаман, – не разучился. Я ведь в школе-то только на пятёрки учился. Это мамка меня дураком сделала в седьмом классе: врачей уговорила, чтобы меня в армию не взяли.
– Сейчас ты напишешь список: кого завтра пригласить в кабак на встречу. Какой ресторан сейчас у вас тут поприличнее остался?
– Так в «России» на Откосе.
– Давай в «России» в два часа пообедаем. Там швейцаром у них дядя Володя был когда-то, он меня уважал. А директор у них по-прежнему Саша Рогов? Не знаешь?
– Не знаю. Мне как-то без директоров легче живётся.
– Ну и живи без директоров. А вообще-то не приглашай никого – пошли они все на хрен. Найди мне только Туруханова – скажи, что Шаман пригласил.
– Это какого Туруханова? Который раньше городским отделом культуры заведовал?
– Да, да, его! Он мне много чем обязан. Да и я ему тоже. И ещё: скажи, а у тебя директором в Оперном театре по-прежнему Аня?
До самого вечера просидели Шаман и Вербловский, вспоминая свои прошлые похождения и развлечения. Интересовало Шамана, кто и как в городе живёт: кто обанкротился, а кто миллионы заработал, а кто вообще нуждается так, что куска хлеба не имеет.
– 3 –
Миллионы людей в начале девяностых прокляли навсегда Сбербанк, который, не моргнув, сожрал у них все трудовые накопления. Трудовые!
Люди открывали свои сберегательные книжки и со слезами на глазах любовались на циферки, которые обещали им когда-то безбедную старость. А старость теперь приближалась и обещала быть очень бедной, и было стыдно чувствовать себя униженными и беззащитными.
Шаман, с утра выпив две чашки кофе и съев бутерброд с финским сервелатом, не откладывал в долгий ящик, а решил определиться со своими финансовыми возможностями. Он самостоятельно отодвинул диван, аккуратно приподнял половицу и вытащил из образовавшейся ниши палехскую шкатулку, перевязанную изолентой.
Тяжелые жетончики золотых царских червонцев радовали его сердце. Там, в лагере, у него мелькала иногда мысль, что больше он их никогда не увидит. Но нет – вот они!
Выйдя во двор, Шаман подозвал двух гулявших там пацанов, дал им двести рублей и велел наломать где-нибудь по соседству хороший букет сирени.
Шаман явился в театр в черной шелковой рубашке, белом костюме и с огромным благоухающим букетом сирени. Директор Анна Ивановна была свободна и приняла его без задержек у себя в кабинете. Она была из той плеяды комсомольских работников, которые пришли на руководящие должности в эпоху перестройки и легко приняли изменения в политическом строе страны. Она была маленькая, стройная, серьёзная и улыбчивая одновременно. Её все звали за глаза просто Аней, она знала это и не возражала, она это даже поддерживала, как и все комсомольские вожаки среднего звена.
Она не смогла вспомнить Шамана, когда он постучался к ней в кабинет и вошел, потому что с ним никогда не сталкивалась, хотя и пыталась, и даже делала вид, что вспомнила; пригласила проходить и усадила на стул напротив своего стола.
– Анна Ивановна, меня зовут Николаем Ивановичем, я только что освободился из заключения, где сидел за спекуляцию, а теперь это называется бизнесом. Так что буду добиваться снятия судимости. Но это к делу не относится. В лагере я был начальником пожарной дружины, но и после армии я тоже когда-то служил в пожарной части. Я хотел вам предложить свои услуги. Возьмите меня на работу в театр на должность дежурного пожарного. Сейчас ведь по инструкции у вас главный инженер отвечает за пожарную безопасность, а во многих московских театрах по штатному расписанию уже существуют целые службы, отвечающие за это. Так вот, я и буду ежедневно проверять наличие лопат, ведер и топоров на пожарных щитах, следить за утюгами и за чайниками у девочек из кордебалета, и инструктаж буду проводить, а официально главный инженер по-прежнему будет отвечать за всё.
– Я вас услышала, Николай Иванович. А почему вы решили прийти к нам, в Оперный театр, устраиваться на работу?
– Во-первых, я тут недалеко живу, а во-вторых, я когда-то занимался у Лёвы Сивухина: в хоровой капелле мальчиков пел, и в третьих – я люблю оперу и в целом театр, а в деньгах не очень нуждаюсь. Честно скажу – имеются накопления, от папы с мамой кое-что осталось.
– Всё равно, Николай Иванович, есть одна проблема.
– Какая, Анна Ивановна?
– Я вас не знаю! Была бы рекомендация – другое дело.
– А вас бы устроила рекомендация Туруханова?
– Сергея Анатольевича?
– Да!
– Конечно, устроила!
– Я с ним встречаюсь сегодня, и я уверен, что он вам позвонит, чтобы поддержать меня.
– Как только Сергей Анатольевич со мной свяжется, мы всё решим.
– Анна Ивановна, спасибо за аудиенцию – сегодня вечером ждите звонка.
Шаман вышел из кабинета директора довольно обнадёженный: даже не ожидал такого удачного начала. И надо же: тут же, прямо в коридоре, завешенном портретами лучших местных балерин и певцов, столкнулся со своим старым товарищем Мишей Жмуркиным. Конечно, трудно говорить о нём, как о старом товарище, потому что Миша был лет на пятнадцать моложе Шамана. Жмуркин шел навстречу в белом халате и с огромной коробкой в руках, набитой лампочками.
– Здравствуй, Миша, дорогой!
– Здравствуйте, Николай Иванович, – строго ответил тот.
– Что это ты так со мной официально?
– Да, знаете, Николай Иванович, мой покойный папа научил меня, что когда долго не встречался с каким-то человеком, лучше обращаться к нему как к незнакомому. Вот у него был в школе товарищ Ваня, дурак дураком, так и кличка у него была ещё такая звучная – Косая Жопа, по фамилии так получалось. Не помню я сейчас, какая у него была фамилия. Только спустя много лет, встречает его папа и радостно обращается к нему: «Здравствуй, Ваня!..», и только он хотел ляпнуть «Косая Жопа», как мама моя одернула его и говорит: «А Иван Иванович теперь у нас заместителем председателя райисполкома». Так она выручила папу, который чуть было в лужу не сел.
– Понял! Разумный совет.
– А вы, Николай Иванович, давно ли освободились?
– Вчера только.
– И сразу к нам?
– Да, хочу на работу к вам устроиться дежурным пожарным.
– Значит, в паре будем работать, я тут дежурным электриком служу.
– Замечательно, даже не ожидал.
– Если хотите, я могу за вас перед Анной Ивановной похлопотать?
– Да не надо – я сегодня с Турухановым встречаюсь. Думаю, что он не откажет мне и позвонит Ане.
– Сергею Анатольевичу передавайте привет, он с моим папой когда-то дружил.
– Хорошо, передам. А пойдём с нами вместе пообедаем сегодня, у меня встреча с Турухановым в два часа на Откосе. В «России» и пообедаем. Заодно ты со мной поделишься, как ты тут без меня работал, как моих любимых старушек обнимал.
– Нет, не получится сегодня. У меня работы полно. Вот, знаете, сколько лампочек у меня под надзором в театре? Залы, коридоры, подсобки, люстры, бра, уличное освещение – четыре тысячи, и каждый день перегорают штук двадцать – надо менять. Так что в другой раз. А вот пивом тебя угостить в нашем театральном служебном буфете я могу. У нас этот буфет содержит один из спонсоров театра, и постоянно там у нас появляются всяческие удивительные напитки. Но только для работников театра. Вот сегодня замечательное тёмное баварское пиво в бутылочках фирменных завезли. Помните «Мартовское», так это – не хуже.
Жмуркин поставил свою коробку с лампочками на подоконник, и, взяв Шамана под руку, повёл его по каким-то закоулкам и переходам в недра театра. Служебный буфет располагался в небольшом выделенном камерном помещении между вторым и третьим этажами, и вход в него был продуманно организован прямо с лестничной площадки.
– Зося, – обратился Жмуркин к буфетчице, – познакомься, с завтрашнего дня это наш новый сотрудник, Николай Иванович. Мужчина солидный, платёжеспособный.
Зося оценивающе, по-женски оценивающе, оглядела Шамана. Шаман также по-мужски оценивающе оглядел буфетчицу. Впечатления они друг на друга не произвели – это было очевидно.
– Миша, вам по пиву?
– Да, Зося, – по пиву.
– И всё?
– И всё!
Прощаться вышли на улицу.
– Миша, у тебя телефон прежний?
– Прежний.
– Я тебе позвоню. Мы с тобой должны поработать.
– Я готов. Буду ждать. Только ответьте мне ещё на один вопрос – а почему вы решили в Оперный театр?
– Миша, театр – это место, где в изобилии попадается городская аристократия, которой по врождённой привычке зрелищ хочется, а кушать не на что. А потому ты мне и нужен.
– 4 –
Откос – знаковое место не только для нижегородцев, а пожалуй, и для любого жителя нашей страны. Таких потрясающих просторов, которые открываются горожанину, стоящему на нем, в мире больше нет – они завораживают! Есть в Канаде городок Квебек, он тоже стоит на горе, и речка внизу течет, но нет там, за рекой, той широты, которая открывается здесь, с Откоса. Киев тоже, вроде на берегу реки раскинулся, но Днепр там далеко-далеко, и Дарница на другом берегу расстраивает своими заводскими дымами – не хочется там полететь куда-то вдаль, в отличие от того чувства, которое охватывает человека, стоящего на Откосе. Тысячи километров тайги – отсюда пол-России видно!
Один путешественник, завороженный величием заволжских лесов, которые тянутся от берега Волги, до самого Полярного круга, заявил как-то, что чувство, наполнявшее его, стоящего на Откосе, он сам мог сравнить только с теми, которые испытывал, глядя на Ниагарский водопад и на лесной пожар, который наблюдал в Испании, – оторвать взгляд почти невозможно.
Шаман не был сентиментальным человеком, но чувство прекрасного у него присутствовало в изобилии, и любил он радовать себя. Целый час он гулял по набережной, поглядывая на молодую весеннюю листву, на радостных смеющихся девушек, на Волгу. Волга словно вымерла: ни белоснежных туристических трёхпалубных лайнеров, ни самоходок-сухогрузов, ни «Ракет» с «Метеорами» – в шестнадцатом веке и то судоходство было оживлённее!
Туруханов и Павлик появились почти одновременно. Если Павлик что-то сразу застрекотал, радостно размахивая руками, то встреча Шамана с Сергеем Анатольевичем носила почти церемониальный характер
– Николай Иванович, дорогой, не виделись почти четыре года, а ты почти не изменился.
– Да, Сергей Анатольевич, держим себя в форме. Хотелось вместе пообедать, а вы бы меня просветили, что в городе происходит. Давайте в «Россию» зайдём – Павлик мне сказал, что там по-прежнему неплохая кухня.
– Я не возражаю.
Около входа в ресторан Шаман тормознул друзей.
– Друзья, просьба – две минутки подождите, я проверю, есть ли тут для нас места, точнее – отдельный кабинет.
Он прошел в вестибюль, где с улыбкой его встретил швейцар, вечный дядя Володя.
– Шаман, рад тебя видеть. Когда прибыл?
– Только вчера, и сразу к тебе.
– Рад-рад! Только имей в виду: у нас тут сегодня Вадик Сухой гуляет со своей бригадой.
– Плохо это. Точнее – хорошо. Пойду поздоровкаюсь с ним.
Огромный зал на тридцать столов был пуст. Только в дальнем углу сидела компания из шести человек, которые громко что-то обсуждали. Все ребята были молодые, лет по двадцать пять, и только один, абсолютно лысый, лет сорока, сидел лицом ко входу. Это и был Вадик Сухой.
Шаман подошел к компании.
– Вадик, приветствую тебя и твоих друзей!
– О, Шаман, мне сказали, что ты вчера откинулся. И что – сразу ко мне? Садись – отметим.
– Спасибо, Вадик. Не могу – друзья на улице ждут. Я зашел только чтобы тебя поприветствовать.
– Это хорошо. Ты, Шаман, забудь, что на зоне было – мы там с тобой пободались немного. Забудь!
– Так я уже забыл.
– Это хорошо. Если что – обращайся, обсудим. Ну, и я к тебе обращусь, если что!
– Договорились.
В вестибюле Шаман сунул тысячную купюру в карман швейцару.
– Спасибо, дядя Вова, пойду я.
– Ты заходи, Шаман, я всегда рад тебя видеть.
Друзья дожидались.
– Пойдёмте в ресторан «Москва». Тут в «России», как некстати, гуляет Вадик Сухой. Говорят, что он за полгода полгорода под себя подмял – авторитетный бродяга. Я с ним пообщался с минутку, но сидеть с ним в одном зале почему-то не хочу – конфликтовали мы с ним в лагере.
До «Москвы» триста метров – десять минут ходьбы. Но за эти десять минут Шаман увидел ту разруху, которая накрыла город, и которой он не замечал на Откосе: выбитые тротуары, кучи мусора, сломанные скамейки, перевернутые урны. Печальный вид!
Зал ресторана «Москва» был таким же внушительным, как и в «России», но за несколькими столиками сидели и обедали пожилые пары.
– Нам литр водки и три бифштекса, – радостно закричал Павлик подскочившему официанту.
– Заткнись, Верблюд! Вот ты, как есть Верблюд, так и есть Верблюд, – обрезал его Шаман.
Сидели долго, обедали обстоятельно, пили и шампанское, и дагестанский коньяк, ели и борщ московский, и цыплят-табака. Сергей Анатольевич уже много лет возглавлял общество старой городской интеллигенции – было такое, официально зарегистрированное. И часто, когда у одиноких старушек, членов этого общества, возникала острая нужда, он обращался к Шаману за помощью. Было такое время. Шаман ехал и помогал старушкам, покупая у них какие-то безделушки, брошки, статуэтки, иконы, картины. А потом, естественно, он благодарил Сергея Анатольевича. Звонок Анне Ивановне, директору Оперного театра, даже не обсуждался.
– Я ей позвоню, – успокоил Туруханов, – можешь идти завтра и писать заявление. У них же театр сейчас из бюджета почти не финансируется, и живут они только за счет спонсорской помощи, которую оказывает попечительский совет театра. В него входят управляющие банков и директора крупных предприятий. А этот попечительский совет возглавляю я. Так что – считай, что вопрос решен! А вот надо бы ещё, Николай Иванович, заехать и проведать Ситникову Наталью Трофимовну, вдовую сноху известного нашего врача Ситникова, народного врача. Было когда-то у нас такое звание, нарком Семашко установил, и первые народные врачи были нижегородцами: Ситников, Орнадский и Богуш. Живет она в переулке Могилевича, дом у неё почти развалился и идет на слом, а вот помочь ей переехать надо бы. Помоги.
– Поможем! Я ведь был у неё когда-то, лет десять назад, Клевера покупал, зимний пейзаж, по заказу одного коллекционера из Таллина. Мы с Павликом к ней сходим.
– Так это моя троюродная тётка. Она была сестрой адвоката Рождественского, моего дядьки. Я в детстве часто у неё бывал в переулке Могилевича, и она меня всегда печенинками какими-то угощала.
– Да, помолчи ты, Павлик.
– 5 –
На следующий день, написав заявление и получив инструкции от директора Анны Ивановны и от главного инженера, который по регламенту отвечал за пожарную безопасность, Шаман отправился на розыски Жмуркина. Тот естественным образом сидел в артистическом буфете и пил пиво. Шаман тепло поздоровался с Зосей и присоединился к Мише.
– Миша, дорогой, жизнь налаживается. Надо начинать работать, и я прошу твоей помощи. Естественно – отблагодарю! Ты меня знаешь.
– Я готов, а что будем делать?
– Сегодня и завтра я займусь своими документами: паспорт, прописка и прочее. А вот послезавтра мы с тобой пойдём к Ситниковой Наталье Трофимовне и купим у неё парочку каких-нибудь безделушек. А главное – мы должны внимательно осмотреть всё барахло, которое у неё дома стоит, и постараться его продать на корню. Квартиру ей в Нагорном микрорайоне застройщики уже подобрали, и она должна переезжать, но физически у неё нет сил. Надо помочь. Ко мне купец должен приехать на днях из Москвы – договаривались, пока я на зоне отдыхал. Так вот, ему и должны мы всю эту квартиру продать. Я имею в виду мебель, посуду, фарфор, книги и прочее. Нанять ему машину и отправить всё это в Москву. Да и самой Наталье Трофимовне, может быть, надо ещё в чём-то помочь – это очень поддержит авторитет Туруханова, а он нам с тобой очень понадобится.
– Отлично! Когда пойдём?
– Я тебе позвоню.
– Так у меня ещё и пейджер есть. Кстати, тебе тоже надо приобрести – удобная штука.
– Жди.
Во многих старых русских городах сохранились целые островки из домов дореволюционной, ещё царской постройки; одно- и даже двухэтажные, с флигелями, мезонинами, башенками, колоннами. Как-то обошли их застройщики в советское время, а вот теперь, когда земля в центре города стала стоить бешеных денег, добрались. Дом Натальи Трофимовны Ситниковой стоял в самом что ни на есть центре города, в переулке Могилевича. Дом был солидный: двухэтажный, большой, но как-то он уже наклонился, качнулся и скособочился, готовясь к неизбежному сносу.
В гости шли втроём, после телефонного созвона: Шаман взял с собой и Павлика, и Жмуркина. Павлика, как старого знакомца Натальи Трофимовны, а Жмуркина, как будущего компаньона. Да он и раньше постоянно был компаньоном и напарником Шамана. А пока тот отсутствовал, и вообще заменил его в качестве городского антикварного дилера; вид у него был солидный, чиновника средней руки: деловой костюм, галстук, шляпа и непременный портфель.
Наталья Трофимовна была женщиной крупной, солидной, было что-то в её фигуре и в лице мужеподобное, и семидесяти ей никак нельзя было дать.
– Проходите. Мне звонил Сергей Анатольевич. Сказал, что поможете. Я ему верю.
Пробирались в комнаты через коридор, заваленный всяким хламом: ящики, коробки, пустые банки и бутылки, обломки какой-то мебели. В большой комнате остановились, и Шаман довольно церемонно вручил хозяйке коробку конфет.
– Наталья Трофимовна, меня зовут Николаем Ивановичем. Сергей Анатольевич разговаривал со мной, и просил зайти к вам. Это мой товарищ Михаил, а Пашу Вербловского вы должны помнить – он говорил, что в детстве часто бывал у вас.
– Да-да, Паша Вербловский. Как ты изменился, Паша, – никогда бы не узнала! Как ты? Где служишь?
– Я по-прежнему в оперном театре, Наталья Трофимовна, – отвечал Павел.
– Что, по-прежнему поёшь?
– Нет, что вы? Я там в охране. Охраняю Оперный театр.
– Это правильно – охраняй. Русский театр надо охранять и беречь, а то – тоже кому-нибудь продадут.
– Наталья Трофимовна, – прервал хозяйку Шаман, – всё вы правильно говорите. Только давайте – к делу. Вы уже перебрались в новую квартиру? Или надо помогать?
– Да я всё уже перевезла. Мне же выделили однокомнатную в Нагорном микрорайоне. Я отвезла туда всё, что мне надо. А точнее – что туда убралось: кровать, диванчик, стол да два стула. Ну, и на кухню всё. А сама тут кукую – слежу, чтобы не растащили всё моё добро. Жду помощи от Сергея Анатольевича. Вот, вроде и дождалась.
– Наталья Трофимовна, а у вас же много картин было? Помнится, я у вас лет десять назад Клевера покупал.
– Как же, как же: я вас помню, и Клевера того помню. Я все картины на рынок отнесла, там и продала их за гроши какие-то. Только иконы забрала с собой на новую квартиру. А на рынке никто и знает таких художников, как Гермашев, Навозов или Найден – им Шишкина и Айвазовского надо. Вон там за диваном стоят ещё две, только они без рам; рамы рассыпались все.
– Миша, достань, посмотрим, что там, – распорядился Шаман.
Жмуркин отодвинул диван и вытащил оттуда два холста на почти квадратных подрамниках. Они были приличные по размеру, чуть ли не по метру. Жмуркин поставил их на диван, скинув с него пустые коробки. Обе картины были на охотничьи сюжеты; на одной – два тетерева токовали под елками с подписью «Граф Муравьев», а на второй – две борзых гнали лису и подпись «Ворошилов».
– Неплохие работы, – заметил Шаман, – только надо подреставрировать их и оформить поприличнее. А вы не продадите мне их прямо сейчас, Наталья Трофимовна. Я заплачу вам пятьсот долларов за пару: двести за Ворошилова и триста за Графа Муравьева.
– Забирайте. Я все равно приготовила их на выброс.
Шаман достал из кармана пятьсот долларов и отдал их старухе.
– А вы умеете с долларами обращаться? Знаете, где и как их поменять?
– Ну, конечно, Николай Иванович. Мы, старухи, давно уже привыкли к долларовой жизни. Нам, старухам, дети помогают, доллары изредка подбрасывают: сто долларов на три месяца хватает. У меня ведь дочка есть, живёт где-то в Казахстане, в Караганде. Разругались мы с ней двадцать лет назад, с тех пор не созваниваемся, не переписываемся. А как беда-то накрыла всю страну, так стала мне понемногу помогать: приходит от неё подружка прежняя и оставляет на столе сто долларов.
– Ну, так вот – спрячьте их. А теперь перейдём к делу. Миша, Павлик, давайте внимательно посмотрим, что здесь есть действительно ликвидного. Вот смотрите: диванчик и пара кресел из ореха, павловский ампир. Горка из тополя, тоже ампир. Миша, а посмотри, что там за статуэтки в горке? Может, и не битые есть? Письменный стол из розового дуба, только реставрации тут много. Посмотрите и во второй комнате всё внимательно: может, бронза какая-то, люстры, настольные лампы, бра. А серебро, Наталья Трофимовна, есть?
– Нет, серебро я давно на рынок всё снесла. Красивое было серебро, фамильное.
Вторая комната была захламлена ещё гуще: белый кабинетный беккеровский рояль стал давно уже не белым, узкая суворовская дубовая кровать с высокими спинками была завалена зимними шубами, но всё равно удивляла резными большими двуглавыми орлами.
– А что у вас на втором этаже, Наталья Трофимовна?
– Там – книги. Там завалено все, и света нет. Свет у меня отрубили уже неделю как. Если полезете, я вам фонарик дам.
На втором этаже был раньше кабинет хозяина, и всё помещение было заполнено тысячами книг. Книги стояли в шкафах, на стеллажах, в связанных пачках на полу тоже были книги. Всё было покрыто многолетним слоем пыли. В основном это была специальная медицинская литература, много журналов, но попадались и изящные томики в цельнокожаных переплётах. Шаман снял с полки одну книжку и прочитал вслух:
– Учебная книга российской словесности или избранные места из русских сочинений, изданные Николаем Гречем, часть третья, одна тысяча восемьсот двадцатый год. Пушкинская эпоха. Смотри: здесь и стихи Пушкина есть. Прижизненный Пушкин стоит денег. Я, конечно, в книгах ничего не понимаю, но для знатока здесь есть интерес покопаться.
Друзья спустились вниз к хозяйке.
– Наталья Трофимовна, – несколько задумчиво начал Шаман, – а сколько вы хотите за всю эту оставшуюся мебель, люстры, светильники, книги? Чтобы разом расплатиться, и мы могли думать куда, и когда, и что отвозить?
– Ой, милейший Николай Иванович. Благодетель вы мой! Туруханов сказал мне, чтобы я полностью доверилась вам. Как скажете, так и случится.
– Тогда, дайте мне пару дней, чтобы я мог всё прикинуть по цене и решил вопросы с транспортом, ребятами, которые всё это смогут перевезти, и с помещением, где временно я мог бы всё ваше добро разместить. Всем этим займётся Михаил Петрович. Может, вы даже передадите ему ключи от дома; но это, когда мы с вами уже рассчитаемся. Телефон ваш новый у меня есть.
– Конечно, конечно. Ключ я могу прямо сейчас вам отдать, у меня же есть запасной.
Старуха достала из ящика ключ и протянула его Шаману. Тот взял ключ и протянул его Жмуркину.
– На прощание, Наталья Трофимовна, хочу вас всё же спросить. А, не остались ли у вас какие-нибудь безделушки из ювелирки: брошки, сережки, подвески, миниатюрки эмалевые? А может, коробочки остались из-под ювелирных изделий, тоже интересно?
– Нет, нету – всё на базар снесла. А было – было! Задержу я вас – расскажу небольшую историю. Вот поминали мы сегодня Айвазовского, так он очень много работал в Турции, и покровительствовал ему там турецкий султан. В благодарность за такое покровительство Айвазовский написал портрет жены султана, а она была наикрасивейшей женщиной. Художник замечательно писал не только море; он и зимние пейзажи великолепные делал, и портретов много написал. Портрет получился удачный. Султан в ответ решил отблагодарить художника. А деньгами расплачиваться за такие услуги у высшей знати считается неприличным. Вот султан и подарил молодой жене художника прекрасное колье из изумрудов. Прошли годы, художник умер, а у вдовы, которая жила в Феодосии, случились проблемы с горлом. Московские специалисты, которые не смогли ей помочь, направили её к нам в Горький, к моему батюшке, который был прекрасным лором. Он помог вдове – вылечил её. Она подарила тогда это колье моей матушке покойной. Колье великолепное было (я помню): сто пятьдесят изумрудов, обсыпанные алмазной крошкой и бриллиантами, в большой кожаной коробке.
– Ну, так, а где сейчас это колье? – спросил Шаман.
– А где-то уже в семидесятые годы у моего покойного супруга Коли случились большие проблемы по работе, и спас его Коршунов Александр Александрович, он тогда был председателем какой-то комиссии по партийному контролю при обкоме партии. Вот тогда это колье было подарено ему в качестве благодарности.
– Я знал Александра Александровича, – заметил Жмуркин, – и сыновей его Сашку и Вовку тоже знаю. Они живут оба на Звездинке. Мы учились в одной школе, они ненамного постарше меня. Папочка успел им квартиры сделать. Гнилые пацаны – оба опойками стали.
– Это хорошо, что оба пьют. Значит, мы с ними ещё поработаем, – ответил Шаман, уже выходя на улицу от старухи Ситниковой.
– 6 –
Обедали в кафе «Дружба» на Большой Покровке.
– Миша, я сегодня вечером позвоню в Москву Слюняеву. Мы с тобой должны продать весь этот хлам из квартиры Ситниковой на корню. Потому что у нас с тобой нет ни помещения, ни возможностей продавать это барахло месяцами, а у него совсем другие масштабы деятельности; у них в Москве сейчас создана целая фабрика по реставрации всего этого старья. Или лучше не фабрика, а цех. В Государственной Думе сидят очень богатые господа, им постоянно требуются дорогие подарки для всякого рода компаньонов и коллег. Вот под патронажем нескольких человек из Думы и было создано такое предприятие, где и иконы с картинами поновляют, и ювелиры хорошие работают, и книги в цельнокожаные переплёты ставят. А потом – все эти их загородные коттеджи, которые массово строятся, надо обставлять настоящей хорошей мебелью, а не итальянским говном. Если я его познакомлю с Ситниковой, то он ей заплатит пять штук, а мне десять процентов, пятьсот долларов, и всё! А лучше, мы будем всё это продавать ему сами, как своё. Будем просить двадцать штук, сторгуемся на десять. Старухе отдадим две штуки, а остальное наше. Павлику сотку, триста Туруханову…
В этот момент к столику подошел крепкий паренёк, Шаман его узнал: это был один из тех ребят, которые сидели с Вадиком Сухим в «России».
– Привет, Шаман. Ты уже бригаду себе сколотил? Быстро. Тебе привет от Вадика. Он просил передать, что будешь ты платить двести бакинских в месяц каждое первое число. Меня зовут Лёха Балбес, мы – автозаводская бригада. Вопросы есть?
– Конечно, есть, – откликнулся Шаман, – с какого перепугу я буду тебе платить? Или Вадику?
– Объясняю популярно пока что. Ты бабки стрижешь? Стрижешь! Ты налоги платишь? Отвечаю за тебя – нет! Значит, ты воруешь у государства! Значит – ты вор! Значит, ты должен платить в общак. Ты же сидел, тебя же грели на зоне. Значит, не задавай глупых вопросов. Каждый месяц первого числа я буду к тебе подъезжать, а ты будешь платить. Запиши мой пейджер – пригодится.
Через окно Шаман и его компаньоны видели, что Лёху Балбеса дожидались на улице два бойца, с которыми он направился вниз по Покровке.
– Ну, вот – ещё расходы.
Вечером Шаман звонил в Москву Слюняеву. Он в деталях расписал содержимое квартиры Натальи Трофимовны Ситниковой и предложил срочно приехать. Договорились на послезавтра. Слюняев успокоил, что транспорт он закажет сразу же у себя в Москве. И вот, когда Шаман уже сидел перед телевизором и попивал со своей Раей вечерний ароматный чай, раздался телефонный звонок.
– Николай Иванович, мы с вами незнакомы, но хотелось бы. Точнее – надо! Меня зовут Александр Александрович. Точнее доложу завтра. Давайте встретимся в четырнадцать ноль-ноль, – звонивший на мгновение замолчал. – Вы наверняка поняли, какую структуру я представляю, и потому жду вас по адресу Западный Городок, пять, квартира пять завтра в два часа.
– Хорошо, я буду, – ответил с некоторым замешательством Шаман.
– Только сифилиса мне и не хватало, – добавил, положив трубку.
– Что случилось, – озаботилась Рая.
– Да вроде я заработал ещё одну крышу, причем попроблемнее, чем Лёха Балбес.
Дом был знакомый: захаживал сюда Шаман лет семь или восемь назад, что-то покупал. Дверь открыл мужчина в костюме, в галстуке, лет тридцати, и ничего примечательного в его внешности не было.
– Проходите, Николай Иванович, присаживайтесь. Я сейчас чайничек поставлю.
Вернувшись с кухни, хозяин сел за стол напротив Шамана.
– Меня зовут Александр Александрович, фамилия моя Мороз, я майор КГБ. Вот моё удостоверение, – хозяин вынул красную книжечку и предъявил её Шаману в развернутом виде. – В последние годы наша структура несколько раз переименовывалась, сейчас мы существуем, как министерство безопасности, но суть осталась прежней. Больше того, скажу вам – я возглавляю отдел контрразведки. Так что наша встреча носит очень серьёзный характер, и предупреждать вас о приватности нашей встречи, наверное, не стоит. Вам это понятно, Николай Иванович?
– Да-да, – закивал Шаман.
– Вы вчера разговаривали с господином Слюняевым из Москвы. И он очень торопится с вами встретиться и, скорее всего, завтра приедет. Но он спешит не для того, чтобы забрать кучу переломанной мебели у Натальи Трофимовны. Будет у него для вас любопытное задание. Сейчас я чайник принесу, налью по чашке, и мы с вами освежимся, прежде чем перейти к делу.
Мороз принес из кухни чайник и наполнил чашки, достав их из буфета.
– Вы случайно не знакомы с Наумом Сергеевичем Ломовым, товароведом из «Книжной находки»? Знаете магазин «Находка» в Москве?
– Знаю. Это около памятника первопечатнику Фёдорову.
– Правильно.
– Но никакого Наума Сергеевича не знаю.
– Ну, и бог с ним. Это никакого значения не имеет. Так вот, Слюняев едет по его просьбе. Нашими московскими коллегами разработана и ведётся прямо сейчас очень сложная игра по дезактивации серьёзной ячейки одной из западных спецслужб. Не буду вдаваться в детали. Вот этот Наум Сергеевич, если и не резидент, то очень значительная фигура во всей этой структуре. Почти пятьдесят лет назад, после войны, к нам в страну попала одна любопытная вещица, золотые шахматы. Доска из чистого серебра, поля на ней серебряные и золотые, и фигурки серебряные и золотые, из чистого золота. Если пятьдесят лет назад про неё кто-то и помнил, то со временем забыли. И вот теперь вспомнили, а точнее и не вспомнили даже, а просто стало известно, что находятся эти шахматы у нас в Горьком, то есть – уже в Нижнем Новгороде. И понадобились они зачем-то Науму Сергеевичу. А каким-то хитрым образом покупка Ломовым этих золотых шахмат станет одним из элементов задуманной операции или игры. Слюняев купит у вас всё барахло, которое лежит в квартире у Ситниковой. Но будет просить он у вас об услуге: найти эти золотые шахматы. Вы должны будете ему пообещать! Пообещать – и больше ничего. А дальше мы с вами встретимся, и обсудим следующий ход. Я думаю, что вы не откажетесь помочь нам. Естественно, вы не должны рассказывать ни ему, ни кому бы то ни было ещё о нашем контакте: не в ваших интересах. Я не хочу брать с вас подписку о сотрудничестве, присваивать вам какой-то псевдоним – ни к чему. Просто и мы сумеем оказать вам когда-нибудь небольшую услугу в виде совета. Свой телефон на всякий случай я вам со временем оставлю. Всё вам понятно? Можете задавать вопросы.
– Так теперь вы что ли моя крыша? Мне Балбесу не платить?
– Нет – мы не крыша, и Балбесу или Вадику Сухому надо платить.
– А вам известно, где эти шахматы находятся?
– Конечно, известно. Просто, об этом мы поговорим после вашей встречи с Слюняевым. Если вопросов больше нет, давайте прощаться, и ждите моего звонка.
Какое-то смутное чувства близкое к тревоге наполняло Шамана, пока он шел с необычной встречи домой. Не мог он определиться – таится ли какая-то опасность за ней, или же возможны какие-то преференции для его бизнеса.
– 7 –
Слюняев приехал на такси к Шаману домой утром, скорее даже ближе к обеду. Он был одет в какие-то легкомысленные шорты и рубашку-распашонку, но в шляпе и с солидным профессорским портфелем; вообще, маленький, плотный, он был похож на небольшой белый гриб. Такси он не отпустил, но по-хозяйски прошел в комнату и вручил встречавшей его Рае коробку с парфюмом «Эсте Лаудер», а на стол поставил картонку с набором продуктов
– Милая Рая, тут сыры, паштеты, консервы, грузинское вино. Как вы любите! А где мой друг?
– Он сейчас умоется и придёт. А вы присаживайтесь за стол. Я вам сейчас сделаю творожок со сметанкой – не базаре брала, знакомая женщина из деревни возит.
– Вот это спасибо – давненько я деревенского творога не едал.
Когда Шаман вернулся к столу, они со Слюняевым довольно церемонно обнялись.
– Ну вот – отдохнул четыре годика, и снова за работу. Так что ли?
– Да, так. А что же делать?
– На Могилевича я уже был. Мой контейнеровоз из Москвы пришел. Жмуркина видел. Он мне всё показал, и сейчас следит там за погрузкой и упаковкой. Я с ним расплатился. Не хочу вникать в ваши с ним расчеты, но подозреваю, что вся эта мебель вроде как твоя. Хотя это меня не касается. Я ведь Жмуркина Мишу хорошо знаю – пока тебя не было, я несколько раз с ним общался. Он молодец: и в институте учится, и в театре подрабатывает, и по старухам бегает.
– Что же – свято место пусто не бывает. Теперь мы с ним вместе поработаем. Но десять процентов, штучку баксов, надеюсь, ты мне за мебель эту отслюнявишь.
– Это хорошо, что у вас проблем с ним нет. Такси я на весь день заказал – сейчас по делам поеду: меня тут ещё в одном месте ждут. Заплатил водителю пятьдесят долларов – он меня вечером прямо к поезду отвезёт. А у тебя дома ничего для меня нет?
– Есть пару холстов. Сейчас посмотришь.
Шаман вышел во вторую комнату и вернулся с двумя работами, которые только что купил у Ситниковой.
– Вот – Ворошилов и Граф Муравьев.
– Это хорошо, что охотничьи сюжеты, – пробурчал Слюняев, внимательно рассматривая картины, – сейчас эти новые русские все вдруг стали охотниками. То так коров пасли, а тут и на кабана стали ездить, и на оленя. А то так и в Африку, на львов. Вон несколько лет назад Хасбулатову приспичило – ружье Лебеды ему подай. Был такой ружейный мастер Антон Лебеда. Брежнев из «лебеды» стрелял, и Хрущев из «лебеды» стрелял – и ему «лебеду» подавай. Нашли. У вас тут где-то, в Арзамасе что ли! А сколько ты за эти картинки просишь?
– Пять штук бакинских за пару.
– Считай, что взял. Я денежки тебе сейчас отсчитаю, а ты пока что попроси Раю завернуть их по-хорошему. А с тобой мне надо серьёзно поговорить. У тебя чай заварен?
– Заварен.
– Наливай! – бросил Слюняев и продолжил: – А теперь слушай: лет сорок назад в Москве выплыли удивительные золотые шахматы. Да, да, – золотые: небольшая стандартная серебряная доска с невысоким бордюром в виде узорчатого заборчика и поля из чернёного серебра и золота. Фигурки все индивидуального значения изображали разных политических деятелей Европы конца девятнадцатого века. Весь этот набор шахмат изготовил великий немецкий ювелир Мориц Элимейер – это по гамбургскому счету самый что ни на есть великий ювелир.
– Что, более великий, чем Фаберже?
– Ну что ты? Во-первых, сам Карл Фаберже был мастером очень посредственным, а вот бизнесменом действительно прекрасным. Все работы, на которых стоит клеймо К. Фаберже, и яйца тоже, изготавливали замечательные мастера: Михаил Перхин, Раппопорт, Вигстрем и другие – все они работали на фирму Фаберже. Но сама фирма Фаберже в мире не очень-то котируется: так, вино местного разлива. Есть же мировые фигуры в ювелирном деле: Челлини, Венцель. Так вот Мориц Элимейер – великий мастер. Год назад я был в Париже: в Лувре я спросил у русскоязычного искусствоведа, а есть ли у них Шишкин? И знаешь, что она мне ответила? – «А кто это такой?». Запомни, Коля, есть фигуры мирового значения, а есть местные короли! Фаберже – это местная знаменитость! Так, я вернусь к шахматам. Видимо, они были из тех многочисленных трофеев наших войск, которые со временем оказались либо в музеях, либо у очень состоятельных новых хозяев. Как они, эти шахматы, сорок лет назад выплыли, так они сорок лет назад и пропали. Хотя о них все эти годы кому надо помнили и у нас, и на Западе. Так вот: совсем недавно стало известно, что они живы, эти золотые шахматы, а может, правильнее их называть серебряные – не знаю. И прошел слушок, что хранятся они у вас в городе Горьком или по-новому в Нижнем Новгороде. Не слышал про такие шахматы ничего?
– Нет. А, должен?
– Нет, не должен! Просто надо найти их, и найти как можно быстрее. Ты сможешь, ты найдёшь!
– Как?
– А я тебе наколку дам. Хозяина этих шахмат зовут или Альберт, или Альфонс, или Адольф. В общем, ты понял. На него кто-то из ваших уже выходил, но там условия были какие-то мутные совсем. А торопиться надо. Мы с тобой можем подлататься очень серьёзно. Сиди! Думай! Можешь на работу свою в театр пойти. А я заеду сейчас на Могилевича, и ещё мне надо съездить к одному клиенту – ждёт меня.
– Тоже по поводу шахмат?
– Нет. Шахматами занимаешься ты один. Если я узнаю что-то новенькое – позвоню. И ты меня держи в курсе дела. Ну, и ещё, для сведения: в Чечне заварушка серьёзная начинается, дербанят там все государственные музеи; там тысячи замечательных работ хранились – и Репин, и Верещагин, и Айвазовский, все на руках у народа теперь. Смотри, аккуратнее с этим – скоро все эти холсты очень горячими будут.
На том они и расстались.
– 8 –
Долго ещё сидел Шаман за своим столом, размышляя о ситуации, в которую он оказался втянутым. Такой серьёзный, можно сказать даже агрессивный интерес, проявленный к каким-то шахматам и со стороны органов, и со стороны московских антикваров не нравился ему. А главное: при чем тут он; а ведь и те и другие выходили именно на него. С другой стороны – а на кого же они должны выходить? Забыть про задание Слюняева можно, а вот майор будет звонить уже утром, и от него не отвертишься, у них там, в конторе, наверняка есть такое досье на Шамана, что лучше и не ворошить его.
Пообедал холодной окрошкой, которую настрогала Рая.
Жмуркин позвонил к концу дня – договорились встретиться в театре.
Он сидел в своем закутке с паяльником в руках и ремонтировал очередной утюг.
– Ну что – всё удачно мы с тобой провернули, Шаман? Деньги вот тут, все до копеечки.
Жмуркин открыл ящик стола, забитый отвертками и пассатижами, и вытащил оттуда пакет. В пакете была стандартная пачка стодолларовых купюр в родной желтенькой упаковке ФРС. Шаман смело разорвал бумажную ленту и отсчитал десять листов.
– Миша, это тебе – мы с тобой замечательно поработали сегодня. Но есть ещё к тебе просьба: съезди к Наталье Трофимовне и отвези ей две тысячи, – Шаман отсчитал ещё двадцать листов. – Верблюда с собой не бери, чтобы лишних разговоров не было. А вообще, как он себя вёл сегодня?
– Да всё время крутился вокруг Слюняева и чего-то клянчил. Плакался, что у Ситниковой телевизора нет – надо бы помочь и купить. И про то, что ей надо обои в новой квартире поклеить. В конце концов, Слюняев сунул ему какие-то деньги и Павлик убежал.
– Значит, сейчас уже пьяный в какой-нибудь канаве лежит.
– Нет, он теперь, когда чуть-чуть подопьёт, на Большой Покровке романсы поёт. «Сердце красавицы склонно к измене».
– А скажи: Слюняев мужиков, которые грузили, из Москвы привёз?
– Нет, наши были. У меня есть товарищ Илья Криворотов, у него зарегистрирована фирма, которая занимается перевозкой мебели. Вот его четверо ребят и сделали всё. Аккуратно сделали, после них даже полы не надо подметать – чистота.
– То есть у нас в городе появился новый Матюков?
– Какой Матюков?
– Ты не помнишь! После войны и до шестидесятых весь город был обклеен объявлениями «Перевозка роялей и пианино. Матюков». Он с женой вдвоем на пятый этаж пианино затаскивали – здоровые оба были. А телега, на которой они инструменты и мебель возили, тоже огромная была: колеса метровые в диаметре. Тогда машин-то почти не было. Ну что же, а я к Туруханову поеду – надо ему денежку отдать. Павлик, я думаю, сам с утра припрется. Миша! Те братья, Вовка и Сашка, у которых, возможно, до сих пор лежит колье Айвазовского, про которых ты заикался у Ситниковой, на тебе. Разыщи их, а уж потом и я подключусь.
Майор Мороз не заставил себя долго ждать – позвонил с самого утра.
– Николай Иванович, узнали? Надо бы нам встретиться, и не откладывать это в долгий ящик. Я жду вас там же в двенадцать ноль-ноль.
– Буду, – без энтузиазма ответил Шаман.
В этот раз Шаман присмотрелся к помещению, где встречались: понятно было, что это не явочная квартира, а вполне жилая – это было видно по вещам, которые в ней находились. Скорее всего, в квартире живет какой-то отставной сотрудник этих наших специальных органов, и он позволяет своим бывшим соратникам использовать её для таких конспиративных встреч.
– Чаёк я уже заварил, Николай Иванович. Садитесь за стол.
Майор принёс с кухни чайник.
– Александр Александрович, а что вы всё меня чаем поите? Можно было бы и коньячку хлебнуть.
– Нет, на коньячок вы ещё не наработали. Вот полюбуйтесь, – майор бросил на стол с десяток фотографий, – это, чтобы вы поняли, что мероприятие, в котором вы с сегодняшнего дня принимаете самое активное участие, – не шутка.
Фоток было много: Слюняев на такси подъезжает к дому Шамана, вот Шаман провожает его, Слюняев общается с Жмуркиным на Могилевича, Слюняев у незнакомого дома, но Шаман прочитал табличку на углу здания – проспект Октября, а это в другом конце города.
– Уяснили? Тогда слушайте: зовут владельца шахмат Авенир Карлович, отсидел тринадцать лет за убийство, освободился полгода назад, лагерное погоняло – Лузга. Человек он очень жесткий и агрессивный. Живет со взрослой дочерью на улице Дунаевой, найдёте? Как с ним общаться, учить я вас не буду – это вы и без нас хорошо умеете. Я вам буду звонить два раза в день: утром в восемь и вечером в десять. Если кто-то мешает нашему разговору, просто говорите: «Перезвоните». И учтите – времени у нас мало. И ещё – шахматы нас не интересуют, нам важно, чтобы они попали к Ломову, чтобы Силаев передал их ему. Если ещё есть вопросы, спрашивайте сейчас.
– Нет, нет, нет! Я понимаю, что жизнь нашего города, и явная и подпольная, для вашей конторы – открытая книга, но я должен сам разобраться. Так больше правдоподобия.
– 9 –
Раз этот Авенир Карлович сиделец, то лучший подход к нему будет через Вадика Сухого – это Шаман решил сразу. Что штаб у Сухого располагается в ресторане «Россия», он уже знал и двинул туда, не откладывая дело в долгую.
Вадик Сухой сидел всё за тем же столом в глубине зала с тремя своими товарищами. Среди них был и Лёха Балбес, который подъезжал к Шаману в «Дружбе».
– О, Шаман прикатил! – приветствовал его Вадик.
– Здравствуй, Вадик, – отвечал Шаман, – просьба к тебе.
– Поможем, присаживайся. Бабки принес?
– Мы договорились с Лёхой на первое число, но я могу и сейчас.
Он вытащил из кармана двести долларов и положил на стол перед Лёхой Балбесом.
– Вадик, помоги мне найти некого Авенира, погоняло Лузга, советовали мне с ним пообщаться. Говорят – он недавно откинулся.
– Лузга? Да он же бытовик, не нашей он масти, зарубил топором двух мужиков, которые к нему в сарай залезли. Пересекался я с ним когда-то, давно уже, на «пятёрке». Жесткий клиент. Балбес, ты найди Лузгу, договорись с ним, что Шаман к нему подъедет. Скажи, мол, Вадик просил. Лузга всё сделает, Шаман, – не волнуйся. Только поосторожнее с ним – не промахнись. Выпьешь коньячку рюмку?
– С тобой, Вадик, с радостью.
Балбес позвонил поздно вечером.
– Тебя ждут с утра. Дунаева пять. Найдёшь?
Улица Дунаева – старинная улица, вся сиренью запружена. Дом Авенира был двухэтажный, щитковый, квартира на первом этаже. Хозяин был суров и неприветлив, лет пятидесяти; лицо как будто грубо вырублено из какого-то комля старого большого дерева.
– Ты Шаман? – спросил не здороваясь.
– Я.
– За тебя люди просили. Чего надо?
– Поболтать. В дом пустишь?
– Проходи на кухню.
Хозяин был явно не в настроении, и когда Шаман уселся на стул на кухне, сам он остался стоять в дверях.
– Ну, говори.
– Авенир Карлович, мои московские друзья хотят купить у тебя один предмет. Точнее их интересуют твои шахматы. Просили меня поговорить с тобой.
– Напрасно просили, шахматы я не продаю, ко мне уже подкатывали недавно с этим вопросом.
– А что так? Может, мало давали?
– Нормально давали. Меня не интересуют бабки.
– А что интересует?
– У меня есть взрослая дочь, двадцать пять лет, ей мужика надо, а мы с ней живём вдвоём вот в этой двушке. И никаких мужиков я здесь не потерплю – она про это знает. Купи ей квартиру, и эти шахматы твои. А деньги мне не нужны: ни миллионы, ни доллары – я не знаю, что с ними делать. Оформишь на неё квартиру – приходи.
– Давай купим квартиру. Сначала посмотрим шахматы, потом поговорим с дочерью, потом квартиру ей купим.
– Шахматы у меня в другом месте, за ними идти надо. А с дочерью поговори – дома она. Татьяна! – громко позвал Авенир.
Татьяна оказалась девушкой довольно крупной, скорее даже не девушкой, а дамой, – вся в отца, только улыбчивая и глаза озорные.
– Таня, – заговорил Шаман, – мы сейчас с твоим батькой говорили о делах наших общих. Скажи пожалуйста, какую квартиру тебе хотелось бы иметь?
Таня совершенно не удивилась вопросу и моментально выпалила:
– Двухкомнатную, в центре города.
– А что – у тебя уже есть что-то на примете? – спросил Шаман.
– Нет. Просто вы спросили, а я ответила.
– А ты знаешь, сколько такая квартира стоит?
– Ну, за десять тысяч – это сарай без канализации. Там ещё на ремонт столько же надо потратить, а за сорок – мне и не надо. А вы что – это серьёзно? Батя?
– Иди в комнату! – жестко ответил Авенир.
– Подожди, Авенир! – вскинул руки Шаман. – Таня, а у тебя есть знакомый риелтор?
– Есть. Вон, Альбина Ивановна, напротив живёт. Она один из лучших риелторов в городе. Я её хорошо знаю.
– Тогда поговори с ней, а мы с твоим батькой ещё покалякаем. Не откладывай – это дело срочное.
Девушка ушла, а мужчины ещё с минуту молчали.
– Ну что, Авенир – я думаю, что Таня за пару дней справится, а я к тебе послезавтра зайду. Я уверен, что всё у нас с тобой сладится. А ты игрушки приготовь – я хочу на них посмотреть. Пока, до послезавтра! Ты только всё же поторопи её – и у неё будет нормальная жизнь, и тебе легче будет.
На том Шаман и ушел.
Майор Мороз позвонил ближе к вечеру.
– Вроде, договорились, будем для дочки квартиру покупать, – доложил Шаман. – Правда, игрушки я пока что не видел – увижу послезавтра.
– 10 –
Слюняеву в Москву Шаман позвонил на следующий день.
– Я подготовлюсь, договорюсь с юристом и с ювелиром своим из центра Грабаря, – отреагировал Серафим Иванович, – а ты мне перезвони сразу же, как только разглядишь повнимательнее предмет и будет решение по квартире. Жду.
Что-то смущало Шамана, что-то недоговорённое было и в словах майора Мороза, и в неуверенности Авенира, и в напряженности Слюняева, который всегда радовал своей прямотой и открытостью, а тут… Не нравилось что-то Шаману, а что…
После обеда пошел в театр к Жмуркину пить пиво в замечательном артистическом буфете. Жмуркин уже сидел там со своим товарищем Ильёй Криворотовым, и Шаман присоединился к ним. Обсуждался Дом Каменских на набережной, настоящий дворец, который недавно был продан с аукциона какому-то новому русскому с условием восстановления и в котором было найдено огромное количество замечательного дореволюционного фарфора, замурованного в стене – настоящая коллекция. Вся коллекция была передана краеведческому музею. Теперь под ремонт и предстоящую реставрацию внутри выламываются все перегородки. Этим занимается бригада узбеков, и довольно часто, почти каждый день, эти узбеки таскают на Мытный рынок серебряные ложки, подстаканники, солонки, вазочки. То есть там, в этом дворце Каменских, есть, возможно, и большое количество столового серебра. Надо бы поплотнее познакомиться с этими узбеками.
– Мужики, совет сидельца, – обратился Шаман к друзьям, – не связывайтесь. Найти ложку серебряную на полу – не криминал. А если там клад, то это лучше не трогать: всё равно отберут, да ещё и накажут, если не сдадите. Это точно!
– Да брось ты, Шаман, – откликнулся Жмуркин.
– Точно я тебе говорю. Проконсультируйся с опытными людьми. А пиво у тебя, Зося, отличное снова, – обратился он к хозяйке буфета. – Пойду-ка я домой.
Вечером со своей Раей ходил в кино.
Всю ночь шел дождь. Помните, как после ночного майского дождя зеленеет листва? Миллионы капелек сверкают на солнце, и птицы поют. С утра пораньше пошел в гости на улицу Дунаева, к Авениру Карловичу. Тот был на этот раз более приветлив – приветливость его заключалась в том, что он поздоровался.
– Привет, Шаман. Проходи, посиди на кухне.
– Привет, Авенир. Как наши дела?
– Посиди, подожди.
Авенир вернулся через пару минут с очень большим квадратным коробом в руках. Короб был завёрнут в старое байковое одеяло и многократно перевязан толстой бельевой верёвкой. По запылённости и какой-то залежалости было очевидно, что не трогали его много-много лет. Авенир довольно варварски кухонным ножом перерезал верёвки и развернул одеяло. Внутри оказался большой футляр из красного сафьяна с четырьмя серебряными застёжками. Авенир по-хозяйски расстегнул застёжки и, сняв крышку, вынул на стол серебряную шахматную доску. Под игровым полем в коробке из красного дерева с тридцатью двумя ячейками лежали фигуры.
– Сорок пять на сорок пять сантиметров и восемь килограммов веса. Это общий вес: с футляром, с полем и с фигурками.
Игральная доска с золотыми и серебряными полями стояла на ножках, выполненных в виде причудливых шишек. По краю доски шел узорный золотой заборчик высотой в сантиметр, также украшенный причудливым узором. Золотые и серебряные поля отливали старинной патиной, но одновременно и горели, пусть и тускло – даже на кухне, кажется, стало светлее. Кошель для фигур был выполнен так же из сафьяна с тридцатью двумя специальными пазухами, в которые они плотно ложились.
Шаман вынул из кармана свою домашнюю лупу, достал из кожаного паза золотого короля и, оценив его тяжесть, попытался разглядеть по привычке на фигурке какие-нибудь пробирные клейма или клейма мастера. Безуспешно. Хотя и складки на одеждах, и узоры на них были вы выполнены виртуозно. Даже выражение лица этого короля было очень реалистично и даже живо. Шаман, не торопясь, внимательно изучил все тридцать две фигурки, пешки ему понравились больше всего: они были какие-то добрые. Но ни на одной фигурке, ни серебряной, ни золотой тоже не было пробирных клейм. Очень часто заказчики не хотели на таких уникальных предметах видеть имен изготовителей.
Только на боковой стенке крышки коробки заметил Шаман небольшую серебряную накладку, прибитую двумя серебряными гвоздиками, с выгравированным текстом, исполненным вычурным готическим шрифтом, который он прочитать не смог; разобрал только, что Берлин 1861.
– Авенир, убирай – я не покупатель. Я доложу, что я видел. А твоя Татьяна дома?
– Дома. Сейчас я уберу всё это добро и позову её.
На этот раз девушка показалась Шаману и более симпатичной, и стройной, и приветливой, только глаза были по-прежнему озорными.
– Ну как – удалось тебе что-нибудь узнать про интересующую нас с тобой квартиру?
– Все узнала. Альбина Ивановна, по которую я вам говорила, порекомендовала посмотреть квартиру на улице Володарского, в «Китайской стене», и мы съездили. Ну, вы знаете этот дом. Двухкомнатная, на втором этаже, там хозяева старики-евреи уезжают на ПМЖ в Израиль и торопятся продать квартиру. Они продают её вместе с мебелью, с холодильником, с телевизором. Квартира хорошая, не убитая – Альбина рекомендует. Хозяева просят двадцать тысяч, но, наверное, отдадут и дешевле. Я не знаю. О конкретике надо говорить, когда деньги на руках есть.
– Это я с тобой согласен. Я тебя попрошу: скажи своей Альбине, чтобы она сегодня подготовила документы – покупатель приедет завтра. А ещё – позвони мне вечером. Телефон мой запиши. Всё. Зови отца.
Авенир зашел молча.
– Я всё слышал. Буду ждать
– 10 –
Слюняев приехал через два дня с командой из двух человек, приехал на такси домой к Шаману. Пройдя в дом, стали знакомиться, и тут не обошлось без казуса. Слюняев решил представить своих коллег хозяину:
– Вот, Шаман, знакомься – мой искусствовед из мастерских Грабаря.
Высокий мужчина в шляпе, костюме с галстуком и при портфеле протянул руку и тихим голосом произнёс:
– Сологуб.
– Белый, – ответил Шаман, пожимая руку.
– Моя фамилия – Сологуб, не Фёдор, – повторил незнакомец.
– А моя – Белый, не Андрей, – повторил Шаман.
– Понятно. А я подумал, что мы с вами так шутим.
– Нет-нет-нет!
– А это – мой нотариус, – продолжил Слюняев.
– Соломон, – протянул руку второй, который был тоже с портфелем. Но было видно и без комментариев, что он Соломон.
– Шаман, – брал в свои руки руководство Слюняев, – ставь чайник. Мы сейчас освежимся твоим нижегородским чаем, и уточним план работы. Мы сейчас все четверо едем к Авениру, и там мы с Сологубом изучаем предмет. Если нас всё устраивает, то Соломон с девочкой и её риелторшей едут смотреть квартиру к старикам-евреям и изучают там их документы. Мы с тобой остаемся у Авенира пить ваш нижегородский чай. После они все едут в банк и оформляют купчую. Скажи, а у Авенира телефон есть?
– Не знаю!
– Плохо это. Ну, да ладно – скоро выясним.
– А чего ты всё пристаёшь с нижегородским чаем?
– А то, что теперь я ещё и чай тебе нормальный буду возить, чтобы ты эту полынь больше не пил. После того, как все документы будут оформлены, дочка позвонит Авениру, и мы с тобой уедем.
– На чём? Такси-то у них. Надо дождаться всех.
– Ну да – дождёмся. И ещё: чтобы ты потом глупых вопросов не задавал. Соломону принадлежит нотариальное агентство, связанное с Инкомбанком, отделение его у вас тут в городе есть. Деньги за квартиру пересчитываются сотрудниками банка и кладутся в специальную ячейку, а после того, как все документы оформляются, ключи передаются продавцу квартиры. «Зелёное свидетельство» на собственность, которое приходится ждать неделями, Соломон оформит сегодня. Понял?
– Понял.
– Тогда поехали.
На кухню к Авениру прошли со Слюняевым и Сологубом. Соломон остался сидеть в машине; достал из своего портфеля толстую швейцарскую шоколадку и стал закусывать.
Шаман представил всех друг другу и вышел во двор, чтобы не толкаться. Совет длился минут тридцать. О чём они там толковали – Шаман так и не узнал. За ним пришла Таня.
– Вас зовут!
Интересные метаморфозы могут происходить с некоторыми людьми. Вот Слюняев: то он как пылинка порхает и незаметно его, а то – прямо Наполеон. Сейчас он просто преобразился – полководец пред боем.
– Авенир, у тебя телефон есть?
– Нет, а зачем он мне? Вон у Таньки в комнате есть – со своими женихами треплется.
– Это уже хорошо. Шаман, мы всё порешаем без тебя, иди домой, чтобы под ногами не мешался; я к тебе вечером заеду. Таня, беги за своей Альбиной – скажи, что мы все готовы.
Слюняев заявился к Шаману часов в шесть с бутылкой коньяку. Уселся за стол, и, наморщив лоб, с виноватой улыбкой заявил:
– Ты не обижайся на меня – так надо было. Хотя я всё же развеселю тебя немного. Не поверишь: когда они все вместе приехали к старикам этим, которые на ПМЖ уезжают, оказалось, что и они, эти старики, и родители моего Соломона родом из одного и того же местечка еврейского, из Хмельников. У них оказались и общие тётя Песя, и дядя Марк, и ещё куча народа. Под конец старики готовы были уже бесплатно отдать Соломону эту квартиру. Вот говорят, что живём в большой деревне – все друг друга знают. Так это евреи у нас в стране живут, как в большой деревне, – все родственники. Давай рюмки, и держи свою зарплату, – Слюняев положил на стол конверт.
Выпили по одной, после чего Слюняев встал и ушел. Шаман открыл конверт – там было две тысячи долларов. «Надо же – говорил, что подлатаемся крепко, а тут. Надо будет напомнить ему. А лучше – не напоминать», – подумал.
– Рая, – позвал, – а ужинать будем?
– Конечно, будем – я тебя ждала.
– Рая, присядь на минутку. Давай завтра поедем в Сочи – там сейчас шелковый сезон, всё цветёт. А знаешь, почему «шелковый»? Потому что все дамы в шелковых платьях ходят, а в бархатный сезон, в сентябре, – в бархатных. Возьмём такси, дадим ему штуку баксов, и через два дня там. Надо же мне после отсидки немножко отдохнуть. Что-то меня не отпускает, в напряжении весь.
– Надо отдохнуть. Только я, два дня скрючившись в машине, сидеть не хочу. Поедем на поезде, купе СВ, и не в Сочи, а в Ялту. Там тоже шелковый сезон. Остановимся в «Ореанде». Помнишь – мы жили в «Ореанде». И тогда уж не завтра поедем, а послезавтра: мне надо кое-что прикупить, и тебя надо одеть – в старье ходишь. Сегодня бабёнки-челночницы из Польши и из Турции новый товар привезли, завтра будет, что выбрать.
------------------------
(окончание следует)