Александр БАЛТИН. ГЕГЕЛЬ, ОТРАЖЁННЫЙ В ЗЕРКАЛАХ ВАГНЕРА. Ступень в неведомое

 

Александр БАЛТИН

ГЕГЕЛЬ, ОТРАЖЁННЫЙ В ЗЕРКАЛАХ ВАГНЕРА

Ступень в неведомое

 

Тяжелостопный, мощный и основательный Гегель, мрачно смотрящий на мир, отражается феноменом философии своей в небесных и мифологических зеркалах музыки Вагнера: необыкновенной совершенно, кажется, один человек не мог создать такие соборы звуков.

Тождество мышления и бытия, утверждённое Гегелем, откуда близок путь до формулы – бытие тождественно ничто, – вряд ли было значимо для Вагнера, мыслившего музыкой.

Хотя – почему бы и нет? Ведь если ею, высочайшей, собирался заменить не слишком яркое бытие, то и мышление воспринимал именно формою оного, вполне следуя Гегелевской константе.

Но – понятие абсолютной идеи, первоначальной субстанции всего существующего, хотелось бы, чтоб сияло поярче, – было близко композитору, громадами своих опер именно и добивавшемуся чистого ядра идеи абсолютной.

Лоэнгрин плывёт.

Он плывёт на фантастической ладье, везомой лебедем, серебряный рыцарь Лоэнгрин, защитник справедливости, рыцарь Грааля, сгусток мистики.

Его меч – живая алхимия, отсекающая лишнее в душе, оставляющая ей небо: любовь и творчество.

Боги и великаны, нибелунги и дочери Рейна – действие «Золота Рейна» разворачивается будто и на земле, а на самом деле – в мистических пластах, слоях, мирах, где дух и идеи становятся персонажами более отчётливыми, нежели ощутимы они в косной материальности, где всё сводится к страстям толстым, едовым, плотным, денежным.

Гегель не любил реальность: считая её искажением духа.

Вагнер, полагая эстетику выше этики, сильно ощущая неблагополучие, не говоря о бессмыслице основ мироздания, полагал смысл в том, чтобы отказаться от неизвестной воли, чьё символическое выражение – погоня за золотом, в пользу музыкального универсализма.

Век спустя Борхес предложит заменить действительность библиотекой.

Вагнер, как никакой другой композитор, близко подошел к воплощению музыкального универсализма.

Тема катастрофы, чрезвычайно важная для онтологии Вагнера, подразумевает возникновение нового, которое пока не представить.

В силу вступает одна из частей великой триады Гегеля, объясняющей мир: закон единства и борьбы противоположностей, применимый хоть к биологии, хоть к музыке; скажем так – в биологической эволюции именно через борьбу наследственности и изменчивости происходит становление новых форм; при этом разрешение противоречий представляет собой скачок, резко и качественно изменяющий объект, лучше – дающий новый, что отрицает старый.

Ветхий мир уйдёт.

Мир, представленный музыкой Вагнера, будет чрезвычаен и нов.

Вряд ли Вагнера интересовал закон перехода количественных изменений в качественные: в каждой из его опер, в каждой теме, в излюбленной им игре лейтмотивов столько небесного качества и земного бушевания, что переход не мыслится; хотя суммарно оперы Вагнера и могли бы обеспечить новый мир.

Новый, сияющий.

Лишённый противоречий и космоса денег, без которых ни Гегель, ни Вагнер не прожили б свои сверхинтенсивные жизни.

…Пока «Нюрнбергские мейстерзингеры», написанные словно в опровержение бесконечного мелодизма Верди, ликуют жизненным избытком, за которым – слоение неведомых воль.

Мир творился математикой.

Мир творился музыкой.

Слово из Евангелие от Иоанна – раскрывается изначальным макро-планом, симфонией грядущего, чей результат Вагнера, живущего в периоде симфонии, очень далёком от начала, не устраивал.

Закон отрицания отрицания – третий гегелевский закон из тех, чья сумма объясняет мировые процессы, отражается, постулируя нелинейность и сложность прогресса, в космическом предложении Вагнера миру – громадой его опер.

В определённом смысле в «Кольце Нибелунгов» каждая опера отрицает предшествующую, представляя себя новой ступенью подъёма в неведомое, при этом любая переливается сокровищами открытий и откровений.

Гегель, объяснив мир и его развитие через универсальную триаду своих законов, не знал, как реально переустроить мир.

Не знал и Вагнер.

Но то, как насытили они этот трёхмерный и одномерный во времени, косный и плотный мир, как напитали его веществом «невероятия», не могло не повлиять на его непонятную судьбу.