Алексей СМОЛЕНЦЕВ. «ПАСХАЛЬНАЯ РАДОСТЬ И МУКА...». Прощание с Виктором Верстаковым

 

Алексей СМОЛЕНЦЕВ

«ПАСХАЛЬНАЯ РАДОСТЬ И МУКА...»

Прощание с Виктором Верстаковым

 

Господи… вот и (Витя Верстаков – так сердце говорит, но не уста)… полковник Верстаков, поэт Виктор Верстаков… Виктор Глебович Верстаков… раб Божий Виктор… и вот уже – Царствие Небесное рабу Божьему Виктору… Как там, Виктор Глебович, камо грядеши, как добираешься, ступаешь, как? – по звездам…

 

***

Он и в штатском был узнаваем как русский офицер, как полковник… У него была выправка, у него была осанка…

Был узнаваем как русский поэт, в его стихах – стать и сила… военная, воинская скупость творческого высказывания, можно сказать, художественная осанка…

Был узнаваем как русский полковник Советской Армии…

 

***

…А кто я, чтобы писать, сейчас вот, о Викторе Верстакове… Я не был ему другом, товарищем даже не был… Мы были знакомы, да, – коротко и столь же кратко… Что-то близкое к симоновскому: «В домотканом деревянном городке, / … / Где мы с летчиком, сойдясь накоротке, / Пили спирт от непогоды и тоски»… И не мне бы писать сейчас, но я не могу видеть страницу «Дня Литературы», не могу видеть Слово Петра Ткаченко о Викторе Верстакове… одно слово… да Слово с большой буквы и больше – ни слова… Я не могу видеть это, день за днем… это же Виктор Верстаков!

Виктор Верстаков – это легенда! Профессор Литературного института Владимир Павлович Смирнов, великий Чаятель (от – «чаять») о русской литературе, восхищался (именно – так!) Верстаковым, судьбой и творчеством его, именно как легендой… В тридцать-сорок лет военный корреспондент газеты «Правда», Афганистан – поэзия и судьба, и правда! Правда слова и правда судьбы… просто Правда! И – тишина сейчас…

Но в Тишине – слышнее…

 

ВОЙСКА НЕБЕСНОЙ ОБОРОНЫ

Святая русская держава

В кровавый дым погружена.

Её поруганная слава

Земному взгляду не видна.

 

Исполосованы знамёна.

Но над изменой и враньём

Войска небесной обороны

Ещё глядят на окоём.

 

Дом Богородицы, Россия,

Твои поля и города,

Враждебной отданные силе,

Горят от боли и стыда.

 

Полки, бригады, батальоны

Отгородились от своих.

Войска небесной обороны

Одни за мёртвых и живых.

 

И по невидимому следу,

Не преклоняя головы,

Святые ратники победы

Сойдут из вольной синевы.

 

И беззаконные законы

Не одолеют Русь, пока

Над нею держат оборону

Её небесные войска.

6.08.1985

 

ЗАПРЕЩЁННЫЕ СТИХИ

От боя до боя недолго,

не коротко, лишь бы не вспять.

А что нам терять, кроме долга?

Нам нечего больше терять.

 

И пусть на пространствах державы

весь фронт наш – незримая пядь.

А что нам терять, кроме славы?

Нам нечего больше терять.

 

Пилотки и волосы серы,

но выбилась белая прядь.

А что нам терять, кроме веры?

Нам нечего больше терять.

 

Звезда из некрашеной жести

восходит над нами опять.

А что нам терять, кроме чести?

Нам нечего больше терять.

 

В короткую песню не верьте,

нам вечная песня под стать.

Ведь что нам терять, кроме смерти?

Нам нечего больше терять.

1987

 

* * *

Горит заря над городом Кабулом,

горит звезда прощальная моя.

Как я хотел, чтоб Родина вздохнула,

когда на снег упал в атаке я.

 

И я лежу, смотрю, как остывает

над минаретом синяя звезда.

Кого-то помнят или забывают,

а нас и знать не будут никогда.

 

Без документов, без имён, без наций

лежим вокруг сожжённого дворца.

Горит звезда, пора навек прощаться,

разлука тоже будет без конца.

 

Горит звезда декабрьская, чужая,

а под звездой дымится кровью снег.

И я слезой последней провожаю

всё, с чем впервые расстаюсь навек.

1982

 

ДЕВЯТАЯ РОТА

Еще на границе и дальше границы

стоят в ожидании наши полки,

а там, на подходе к афганской столице,

девятая рота примкнула штыки.

 

Девятая рота сдала партбилеты,

из памяти вычеркнула имена.

Ведь если затянется бой до рассвета,

то не было роты, приснилась она…

 

Войну мы тогда называли работа,

а все же она оставалась войной.

Идет по Кабулу девятая рота,

и нет никого у неё за спиной.

 

Пускай коротка её бронеколонна,

последней ходившая в мирном строю,

девятая рота сбивает заслоны

в безвестном декабрьском первом бою.

 

Прости же, девятая рота, отставших:

такая уж служба, таков был приказ.

Но завтра зачислят на должности павших

в девятую роту кого-то из нас.

 

Войну мы опять называем работа,

а все же она остается войной.

Идет по России девятая рота,

и нет никого у нее за спиной…

 

ПЛАЧЕТ НЮРКА, ЖИВАЯ ДУША

Плачет Нюрка, живая душа,

слезы с кровью смешались на лапах.

Ах, как Нюрка была хороша –

самый тоненький чуяла запах.

 

Плачет Нюрка, а птица летит,

боевая железная птица.

Плачет Нюрка, себе не простит.

Но ведь плачет. И все ей простится.

 

Гладит Нюрку родная рука.

Ей лизнуть бы хозяйскую руку:

так знакома она, так легка,

обреченная Нюркой на муку.

 

Вертолетный врезается пол

в иссеченное Нюркино тело.

...Сотню раз она чуяла тол,

а в сто первый – чуть-чуть не успела.

 

По загривку прошел холодок,

когда запахом сбоку пахнуло,

но на тонкий стальной проводок

по расщелине лапа скользнула.

 

И взметнулся огонь из камней,

и запахло железом каленым,

и хозяин, идущий за ней,

опустился на землю со стоном.

 

И ползла к нему Нюрка, ползла,

и лизала его, и лизала,

и хрипела – на помощь звала,

и глазами всю боль рассказала.

 

Подбежали к саперу друзья,

обмотали бинтами сапера.

Он сказал: «Мне без Нюрки нельзя». –

«Нет, – сказали ему. – Это горы...».

 

Вертолет прилетел поутру,

их вдвоем погрузили в машину.

«Ты не плачь, Нюрка, я не умру,

ты не плачь, я тебя не покину».
 

Но плачет Нюрка, живая душа…

 

НАШИ ЗВЕЗДЫ И НАШИ КРЕСТЫ

Побелела звезда жестяная,

И красны от закатов кресты.

И витает печать неземная

Над землею святой пустоты.

 

Стали черными белые кости,

Стали черные кости черней,

На забытом российском погосте

Породнившись за тысячи дней.

 

Вся Россия – могилы, могилы,

Пусть на них ни крестов уж, ни звезд.

Неземная, незримая сила

Указует священный погост.

 

Отчего же, скорбя над пустыней,

Небеса высоки и чисты?

Для чего же все зримее ныне

Наши звезды и наши кресты?

1993

 

* * *

Пришел на могилу отца

над медленной русской рекою.

Дешевого выпил винца.

К плите прислонился щекою.

 

Услышал: «Ты жив ли, сынок?».

Подумал: почудилось, ветер.

И только в назначенный срок –

в бою, перед смертью – ответил.

6.03.1996, 29.02.2000

 

* * *

Вдали от исторических событий

живу, рыбачу, песенки пою,

с годами поневоле знаменитей

в провинциальном становясь краю.

 

Серьезным литератором считают

меня друзья, соседи и родня,

хотя стихов, конечно, не читают

ни по ночам, ни среди бела дня.

 

Прощают мне отсутствие машины,

моторной лодки, дорогих снастей

и предпочтенье самогона винам

всех выдержек, процентов и мастей.

 

Прощают непутевые любови:

мол, ты поэт, тебе оно видней.

(Но все-таки прервут на полуслове,

когда скажу хорошее о ней.)

 

Так в чем исток моей безвинной славы?

Не в том ли, что, родной в родном краю,

юродивый поэт больной державы

живу, рыбачу, песенки пою?

8.04.1995

 

* * *

Под колокольней Воскресенского собора

еще туман и птичьи голоса.

Пожалуй, ты появишься нескоро:

до утренней молитвы – полчаса.

 

Священник прибыл на автомобиле,

звонарь и дьякон подошли пешком.

Я вспоминаю, как они любили

девчонок, с кем я тоже был знаком.

 

А впрочем, богохульствовать не буду,

о молодости нашей промолчу.

Я жду тебя. Ведь ты земное чудо.

Другое чудо мне не по плечу.

 

Луч полыхнул в надвратную икону,

порозовев, рассеялся туман,

светила куполов средь небосклона

сверкают как оптический обман.

 

И ты идешь по улице Белова,

прекрасна, высока и молода,

и входишь в церковь, не сказав ни слова,

румяная от счастья и стыда.

5.02.1997

 

ПОСЛЕ ПАСХИ

Май. Засыпанный снегом балкон.

Непогода. Безвременье. Скука.

С колокольни доносится звон,

в нем пасхальная радость и мука.

 

Неужели и я постарел,

ни безумства не будет, ни счастья?

Неужели весь мир отсырел,

как забор перед воинской частью?

 

Снежный ветер в березах свистит.

Не припомню печальнее мая.

– Бог поймет, – говорю, – Бог простит.

Но поймет и простит ли? Не знаю.

14.05.2000

 

***

…А в домотканом городке – он, и правда, был домотканый… и имя ему было Сызрань… – там были какие-то семинары… встречи… выступления… И да – гостиница, и да «от непогоды и тоски» – соответственно… Хотя стояла ясная морозная зима, зима в разгаре, белоснежная, в белоснежном городке… С погодой все было хорошо… и с настроем тоже, и с настроением в порядке… Значит, «от погоды и на радостях» много говорили… Для меня фамилия Верстаков была известна и даже загадочна… читал, я старший школьник был в те годы, в журнале «Юность» с средины 70-х стихи – Владимира Верстакова… да-да – Владимира… Хороший русский поэт чувствовался в своем начале… Читал с интересом, «Юность» я тогда читал постоянно – дома выписывали, и не только «Юность»… Я вырос на литературных журналах, вчитывался в стихи. Но запоминал не всех. Владимира Верстакова – запомнил. Евгения Чепурных, кстати, тоже впервые в «Юности» прочел… и запомнил. Да, так – Владимир Верстаков… Вдруг читаю: Владимир Урусов – а стих-то тот же, верстаковский, ладно скроенный, но – Урусов… Виктор объяснил тогда, в домотканом городке: Владимир – его старший брат… И вот, поскольку и младший с поэзией сроднился, то – старший просто взял и «фамилию» уступил младшему брату! Вот это братство! родство! Вот это поступок! У поэта же не фамилия – Имя… и Владимир Верстаков отдал младшему Имя… Состоявшееся уже Имя… так поступают Поэты… только так и поступают, потому и Поэты, потому и – Настоящие Поэты, Русской поэзии поэты… И Виктор Глебович, имя приняв, – не посрамил, я уверен, – ни Имени, ни Чести рода, ни самой Поэзии Русской… Но поступок Владимира Верстакова заслуживает и памяти и благодарного поклона… И стихи Владимира Верстакова заслуживают внимания… А кто из современных, даже и действительных читателей русской поэзии, знает Владимира Верстакова?..

Так вот, в городке и была какая-то и еще многолюдная встреча… А столы накрыли в кинозале… Стулья убрали, но наклон пола остался… и был хороший домотканый вечер… с наклоном… Столы были круглые, скатерти белые… По старшинству разливал Полковник… и разливал он щедро, по-солдатски… Всё было гостеприимно и светло… не люстрами светло Поэзией… Любовью… душевно все было, по сердцу… и как-то задержались мы с Полковником… Все наши уехали и ушли… нет, нас не забыли – мы отказались добровольно, сказали: вечер только начинается – сами доберемся… Вышли мы, когда ни в зале, ни в мире, как выяснилось, кроме нас никого не осталось, – в ночную Сызрань… Конец девяностых – начало двухтысячных… На рубеже тысячелетий… Небо над нами – все в звездах, они только и светят – и живут и дышат даже, в морозе… И снег как звезды под звездами… Тьма… зима, мороз, снег, Сызрань, звезды… Да, звезды сияли в неведомой заповедной тьме и глуши мироздания, во всю свою силу немысленного и немыслимого света… И – ни души человеческой кругом… Как добираться будем, звучал немой вопрос, в какой стороне гостиница наша… А я, завороженный мирозданием, небом, ответил, может сам себе и ответил: «По звездам, Виктор Глебович, по звездам…». И – добрались… по звездам… 

Доброго пути, Виктор Глебович, – по звездам, как и должно поэту… Но и полковнику, кстати, также – должно… Ибо русские звезды и для полковника звук непростой: «Наши звезды и наши кресты»… С Богом, Виктор Глебович, с Богом… Добрый путь, Царствие Небесное, Рай Пресветлый…