Станислав ЗОТОВ. АЛЁШКИНА ЖИЗНЬ. Рассказ

 

Станислав ЗОТОВ

АЛЁШКИНА ЖИЗНЬ

Рассказ

 

Жил в одном подмосковном рабочем посёлке парень Алёшка. Простой парень из рабочей семьи. Посёлок тот в глухих сосновых лесах прятался на востоке области. Был он когда-то секретным, там находился пороховой завод, и в советское время работы у этого завода хватало, ведь армия Советская была куда как велика и многие страны под собой держала. Весь посёлок – двух-трёхэтажные кирпичные да блоковые дома, только этим заводом и держался, и население его было всё работяги, люди неприхотливые, к тяжёлой да вредной работе привычные. Кончил Алёшка местную школу, куда идти? – да на завод, куда ж ещё. До ближайшего города далеко, до Москвы ещё дальше. В Москву центральная магистраль идёт, а до магистрали ведь ещё узкоколейкой километров 25 добираться на местном мотовозе, который ходит нечасто. Да и учился Алёшка средне – тройки-четвёрки, особо ни к какому предмету стремления у него не возникало, вот и не тянуло его к дальнейшему образованию. Мать Алёшки говорила сынку: «Ты, Алёшка, парень простой, добрый, как телок, тебя в городе быстро лихие люди окрутят, пропадёшь ни за грош, иди уж на завод, пороха делать».

Да Алёшка и сам был не прочь, кончил местное техническое училище и пошёл в заготовительный цех – на смеси. Работа грязная и вредная, зато сокращённый рабочий день из-за вредности, а у Алёшки ещё и по малолетству его. Придёт Алёшка с работы, мать ему воды согреет: котельная в посёлке со сбоями воду грела, горячая в кранах редко бывала, – помоется, переоденется в нарядную рубашку и отправится на танцы, то бишь – на дискотеку, как принято было говорить тогда, да всё равно – танцы они и есть танцы.

И приглянулась там Алёшки одна местная красавица, Татьяна, девица с роскошными формами, с чёрной косой до пояса, в стильных джинсах, и нос задирает. Сама из семьи приезжих военных – откуда-то с югов. Держит себя неподступно, обнимать за талию не даёт, но и покрасоваться любит. Потому и на танцы ходит. Конечно, местные бравари вокруг неё увиваются, она комплименты принимает, но остаётся недоступной. Скучно, чего ей с местной ребятнёй водится, надо бы в город, да отец её важная шишка в охране военного завода, много получает, с такого доходного места переезжать никуда не хочет. И вот обратила эта девица своё гордое внимание на Алёшку. Он скромный парень, но ладненький, лицом пригож, волосы русые, глазки голубенькие, как вода в лесных озёрах. Раз сама позвала его на танец, потом и до дома проводить разрешила. Закружилась голова у Алёшки! А уж как до первого поцелуя дошло, пропал парень, влюбился, как в омут головой упал. Стала с ним Танюша гулять, люди заметили, посмеиваются: «Нашла себе увальня!». Отец ворчит: «Тебе, Танюша, в Москву, в институт скоро ехать, тут закиснешь в этой глухомани, уж денег-то я тебе дам, не поскуплюсь, снимешь квартиру в столице, там найдёшь себе какого ни-то бизнесмена. Времена теперь настали сложные: армию, слышь, сокращают, может, и завод наш загнётся, меня на пенсию отправят, а работяг этих – на улицу, на огороды, картошку садить. Пока денежки водятся, езжай-ка ты, дочерь, в город, судьбу свою устраивать, а не с голодранцами здешними развлекаться».

А Танюша, девица хоть и красивая была, да и умом Бог не обделил. Быстро сообразила, что батяня прав, пожалуй, ничего ей за Алёшкой не светит – телок, он и есть телок. Знай робит на своём заводе, а нет, чтобы где на стороне деньгу зашибить. И стала она Алёшку отваживать, на свиданки не ходит, на танцах больше не показывается, в институт готовится. Загрустил Алёшка, ходит мимо её дома, вздыхает. А тут дружок его Серёга заметил грусть парня, решил поучить приятеля. А был тот Серёга старше Алёши по возрасту, и кое-что в жизни уже повидал, нахватался дури.

«Ты, – говорит, – Алёха, не ту девку себе сватаешь. Ты же телок, вот будет у тебя такая заносчивая жена, она с тебя много чего потребует – и денег, и квартиру, и дачу, и лимузин с прицепом, да чтоб на курорты её возил. А завод наш загнётся скоро, разоружаемся мы, слыхал, как президент наш ёлкин-палкин спьяну сказанул: «Нету у нас врагов, границы у нас прозрачные, заходи, кто хочет». А потом, как заблеет ещё, ровно козёл: «Боже, благослови Америку!». Вот так-то, Алёха, никому наши пороха больше не понадобятся. А девку твою мы обломаем, вызови её вечерком на пару слов, а мы её захомутаем и в кусты. Раскупорим девку, перестанет нос задирать!».

Таких слова своего приятеля Алёша сначала не понял, а как понял, что ему Серёга предлагает, так развернулся и с размаха двинул его в нос, а потом ещё и ещё, так приятеля измутузил, живого места на том не осталось. Захомутала Алёшку милиция, сначала хулиганку припаяли, а потом дело крупнее пошло – у Серёги нос оказался сломан, да и глаз подбит, а нашёлся у него родич в самой прокуратуре. Передали Алёшкино дело наверх, повезли его в арестантской машине в район к важному следователю из области. А следователем этим важным оказалась молодая симпатичная женщина в строгой форме, но на лицо миловидная, чёрненькая, вроде татарочки. Стала она задавать Алёше разные вопросы, но без вредности, и чём больше с ним разговаривала, тем больше смягчалась, видно, понравился ей парень. Не захотела она жизнь ему портить, отпустили Алёху из КПЗ на третий день, но сказали, что на суд вызовут. Вернулся Алёшка домой и первым делом – к Татьяне своей поспешил. Но отец Тани его и на порог не пустил: «Нечего тебе здесь делать, шантрапа тюремная, дочь моя в Москву, в институт уехала, ей с тобой знаться не с руки!».

Загоревал Алёшка, делать ему было нечего, с завода его турнули, предприятие ведь всё-таки военное, а он под судом... Совсем беда! Пошёл было Алёха торф рыть – туда на торфоразработки всех берут, да тут вызывает его повесткой на допрос та следовательница – чернявенькая. И назначает ему встречу не в прокурорском кабинете, а в кафе «Нежная встреча» – много тогда таких забегаловок открылось, как частный бизнес разрешили. Подивился Алексей, но пошёл. А следовательница та явилась к нему не в форменном мундире, а в нарядном платье с вырезом на груди, волосы её чёрные игривыми волнами в причёску уложены, на шее нефритовое колье, зелёное, как трава. Цвет многообещающий. И стала она с Алёшей заигрывать, обещать, что дело его закроет, а всё это, если парень будет с ней поласковей... Понял Алексей, к чему дело идёт, и жалкому ему стало следовательницу, хоть она и постарше его лет на десять была, но не мог он забыть свою Татьяну, хоть и холодна она была к нему, но ведь любовь, что тут поделаешь...

Так он всё следовательнице и объяснил, да женщине что объяснять – раз отверг её любовь, значит – врагом стал, ведь женщина всегда права в чувствах своих. И уже во второй раз повезли Алёшку в районный суд в арестантской машине. Припаяли злостное хулиганство и два года исправительных работ, но недалеко от подмосковных мест – в костромской колонии. В колонии Алёшу – молодого, да красивенького парня – сначала по обычаю хотели «опустить», да Алёха не дался. Кулаки у него были крепкие, а в драке он был устойчив, бился до крови. От него отстали. Работа была ему знакомая – всё тот же торф в волжских низинах рыл, на тракториста выучился. Начальство даже пожалело его отпускать поначалу, предлагали перейти в вольнонаёмные, хорошие работники всегда нужны, но Алёшка сказал, что хочет вернуться к себе на пороховое производство. Переглянулись начальники из ФСИН, да и отпустили парня. Верно, что-то им было известно такое, что касалось ближайшего будущего в государстве российском.

Билет выписали Алёше до его родных мест ехать через Москву, но задерживаться там он права не имел, должен был сразу пересесть на Казанском вокзале на электричку – и в свои лесные края на востоке области. А был уж октябрь 1993 года и в воздухе попахивало смутой. Алёшка вышел на Ярославском вокзале, а нужно было только перейти площадь до Казанского и садиться в дальнюю электричку, чтобы пилить ещё три часа далеко в мещёрские леса за Шатуру, где и находился его посёлок. Но издали, откуда-то с запада, донеслись сильные глухие звуки, похожие на канонаду. Народ московский бегал вокруг по площади, как очумелый, взглянешь в глаза – в них растерянность и полное недоумение. Даже суета привокзальная как-то приутихла. Заметил Алёша, что какие-то нестройные кучки народа направляются куда-то в сторону Садового кольца, в сторону глухого эха взрывов. И он, очень заинтригованный всем происходящим, пошёл в ту сторону по опустевшему от транспорта широкому московскому асфальту.

До Баррикадной дошёл, но к Дому Советов не свернёшь – везде техника военная в зелёной броне, спецназ в бронежилетах и злые как собаки. Пошёл дальше до Смоленской, но добрался только до перекрёстка с Новым Арбатом, а там – форменный бой! С крыш высоких домов по Калининскому проспекту палят какие-то снайперы, солдаты в касках и в броне по ним в ответ из калашей содют. Алёшка, как провинциал непуганый, ходит между ними, только рот разевает, понять ничего не может. Пока вдруг не сообразил, что он в зону обстрела вошёл, и что пули вокруг как гвозди в асфальт бьют. Тут он даже струханул немного и под какой-то разбитый троллейбус залез, хотя укрытие это ещё то – простреливается насквозь. Обстрел чуть утих, и парень двинулся дальше, вышел на набережную и тут ему открылся слева – Новоарбатский мост, а справа – тот дом, что называют Белым. И сморит он: на мосту стоят два танка и палят из орудий прямой наводкой по Белому дому. Запомнилось всё это Алёшке, так запомнилось, что до старости из памяти не извелось. Как вчера всё было: голубое ясное небо, танки на мосту, грохот очередного выстрела и язык кровавого пламени, вырывающейся из очередного окна большого дома, куда попал снаряд. И ещё запомнился чёрный густой шлейф дыма, сразу оседающей на белой стене после языка пламени. И дом белый постепенно становился чёрным, обугленным, как сгорающей в адовом пламени крематорий.

Пробирался Алешка вдоль домов, путаясь среди толп народа, облегающих по краям треугольник большой площади, что образуется между огромным зданием Верховного Совета, домом-книжкой мэрии (бывшим зданием Совета Экономической Взаимопомощи) и жилыми домами старой массивной постройки. Рвались снаряды, звучали пулемётные очереди, но это, похоже, не пугало праздных жителей большого города, действительно непуганых, впервые увидевших настоящую войну. Потому и Алёша, парень крепкий, достаточно тёртый в разных передрягах за два года отсидки в лесной колонии, тоже не особенно боялся. Ему захотелось добраться туда, где на горбатом мостике, перед той площадью, что почему-то называлась «Площадью Свободной России» у самого Белого Дома, виднелись остатки баррикад, но людей видно не было. Пробираясь краем площади от здания мэрии, он оказался там. Но то, что он увидел ниже горбатого мостика, совсем Алёше не понравилось. Там шёл расстрел из пулемётов двух заехавших туда вниз БТРов, и расстрелянные люди лежали на граните площади, разложенные словно в шахматном порядке. И взрывы, взрывы долбили над головой, и белое здание уже пылало вовсю.

«Попал я в заваруху!» – подумал Алёша и нырнул в ближайший подземный переход. Но переход оказался форменной ловушкой, там вплотную друг к другу, как в переполненном автобусе, стояли растерянные люди и вздрагивали от каждого нового взрыва наверху. Пробиться сквозь эту толпу было невозможно, а стены неглубокого уличного перехода, явно не рассчитанного на то, чтобы быть убежищем, не то что дрожали, а на деле шатались от очередного взрыва. Тут теснилась вместе с остальными и стайка девиц, видимо студенток. Пришли поглазеть на настоящую войну, дурочки! Да попали в западню. И вот среди них Алёша увидел... свою Таньку. Невысокая, черноволосая, такая гордая и недоступная в мирной жизни, она теперь напоминала птичку, попавшую в западню. А увидев Алёшку, так обрадовалась, не ожидала его здесь встретить, но словно так и должно было случиться, должен был явиться её рыцарь, пусть даже отвергнутый ей когда-то, но должен, должен был обязательно спасти её! А Алёшка совсем растаял, как встретил свою любовь. И силы стразу у него появились, и растерянность от всего увиденного прошла.

«Слушай, Танька, – жарко зашептал он своей подружке, – давай бежать отсюда, из этой дыры, ещё один взрыв и тут братская могила будет!»

Не медля ни минуты, он потянул её к выходу из туннеля. Наверху было жарко, обстрел продолжался, Дом Советов уже весь почернел в верхней своей части и густо горел дымным кровавым пламенем. Деваться было некуда, перед ними была широкая площадь, по краям площади стояли БТРы, а на другой стороне у жилых домов толпился народ. Всё пространство простреливалось насквозь. Но выхода не было, надо было бежать через площадь, это было опасно, но быстро, а пробираться по закоулкам – долго и не менее опасно. И они бросились бежать через площадь, под ясным, сверкающим пронзительной голубизной небом хорошей, тёплой московской осени. И добежали целыми и невредимыми, и скрылись в толпе, ушли дворами в сторону Смоленской. Не знал тогда Алёшка, не знала Татьяна, что так закончилось мирное время в России, что дальше будут только войны, только теракты, взрывы домов, гибель и страдания под неумолкающие обещания и бодрые заявления политиков. Простой был парень Алёшка из лесного посёлка и одно только понял из тогдашних событий, что их пороховой завод не закроют, работа для него найдётся!

Через месяц справили Алёша с Татьяной свадьбу. Папаша Тани, конечно, не хотел этого брака, но дочка его теперь и смотреть не хотела ни на кого другого, а настоять на своём она умела. Институт свой бросила и скоро родила Алёшке сына. Алексея без проблем приняли на пороховой завод, работники требовались! А у Алёши был хорошие характеристики из колонии. Сначала снова на грязные и тяжёлые работы, а потом выбился и в мастера, стал начальником участка. Работником был Алексей образцовым, семьянином примерным, учился, показывал себя с лучшей стороны, да и тесть помог, он очень к Алёше подобрел с тех пор, как получил внука и увидел, что дочка его своенравная прилепилась к Алёше, как ласточка к своему гнезду, и любовь их не ослабевала с годами. Скоро у Лёши с Татьяной было целое семейство – тройня детишек родилась. А старший сын вырос и пошёл в военное училище, да по наступившим временам это было и неудивительно.

Жизнь проходила. Умерли родители Алексея и Татьяны, дети выросли. Парни разъехались кто куда – учиться, деньги зарабатывать, а пороховой завод всё работал и работал, и продукции его требовалось всё больше и больше. Началась военная операция на Украине, и смены на заводе стали длиться по двенадцать часов и выходные редки. Алексей стал уже пожилым, грузным человеком, но всё продолжал работать на заводе, хотя мог выйти на досрочную пенсию, работал ведь всю жизнь на вредном производстве. Татьяна сидела дома с внуками, младшая дочка – молодая да ранняя! – подарила дедушке с бабушкой внучков, а сама умотала в Штаты, нашла себе какого-то бизнесмена, афроамериканца по виду. Письма от старшего сына, что воевал где-то под Купянском, были редки, а телефон его не отвечал. Появились беспилотники (бесы пилотники!) над военным заводом, с Украины – далеко! – а стали долетать. Раз проснулась Татьяна среди ночи, ждала мужа с ночной смены, а над заводом – пламя, ударил дрон по бензохранилищу. Ждала с содрогание сердца, что взорвутся пороха, но – слава Богу! – этого не случилось, вернулся её Алёша ещё более постаревший, осунувшийся с завода, да и слёг с сердечным приступом. Ничего, выжил, но с работы ушёл, врачи запретили уже работать на вредном участке. А однажды сидят Татьяна с Алексеем у окна и видят – идёт по улице военный без ноги, на костыль металлический опирается. А это сын их, первенец, тоже Алёшкой названный, с войны вернулся... Такая вот жизнь…