Кристина ДЕНИСЕНКО 
Кристина ДЕНИСЕНКО
РАСТАЯЛ СОН В ЛУЧАХ ТОСКУЮЩЕЙ ВЕСНЫ…
ДО… КАК ЗНАТЬ
Мне страшно принять, что сильнее не тот, кто не сдался в плен,
а тот, кого взяли живым умирать за таких, как мы,
за славную Родину, за бородинский батон на моём столе,
за россыпи звёзд, что над спинами спящих в обнимку крыш,
за мирное небо, что солнечным соком картинно стекает вниз
поить мою душу надеждой на встречу, ни на авось…
Пусть смутное время непойманным вором уносит и сон, и жизнь,
приснись мне в гражданской рубашке под тенью родных берёз,
чьи платья – льняные холсты, на которых мазками чернеет боль,
а в косы вплетён недопетый ветрами мотив любви.
Я знаю, когда умирают моря, то на дне остаётся соль.
Когда умирают мечты, то чего тут греха таить,
не пахнет началом весны ни туманный февраль, ни промозглый март.
Я знаю, дороги назад замела пустота и снег,
что там, где кончается синее небо, идёт не на жизнь война,
ты только вернись, отведи от себя, словно порчу, смерть.
Я жду тебя дома, на маленькой кухне, и в детской, и днём, и в ночь.
Я жду, как ждала самолёты во Внуково Пальма и год, и два…
И сколько ещё утонет холодных рассветов в воде речной
до полной ротации войск, до свидания, до… как знать.
БЫЛ
Златоуст, отшепчи февралём от ненастных дум.
Пусть случится весна там, где гарью пропах туман.
Свет сочится сквозь голые клёны, а я иду,
Как по тонкому льду, ни оттуда и ни туда.
Воробьи окунаются в солнце, как в иордань.
Им неведомо, сколько минуло и лет, и зим.
Я же, раненый в душу в последнем бою солдат,
Понимаю, что выстрел, как оттепель, пропустил.
Воробьи не считают потерь. Я устал считать.
Воробьям что окопы, что поле, что в поле дым.
Им бы зёрнышко. Мне бы домой. Лечь в свою кровать.
Отоспаться и страшным бы сном обо всём забыть.
Штурм руин, канонаду, прицел и противный свист…
А на клёне, осколком под кожей, набух росток.
Воробей в камуфляже нескладен и неказист,
Но я чувствую сердцем, как он о весне поёт
Здесь, где вёсны сроднились с войной под густой набат,
Где окурок затушен о слёзы земли и сырой ковыль.
Златоуст, отшепчи… Я ещё не готов принять,
Что теперь я не есть, что теперь я был.
Я ТЕБЯ ХРАНЮ
…Я неизменна. Хлебом не корми… Я буду просто греть.
Себе верна и в пир, и мир, и в рёв медведя и – снаряда.
Я вхожа в каждый дом, в окоп, в силки и в поезда, в соцсеть…
Я девичья весна и красота в пустых глазах солдата.
Я в белом. Для одних мой позывной дрожит на ковылях,
Нечаянной слезой на тонких нитях выжженного края.
А для других я безымянная глава, и пух и прах.
Я есть надежда, в оспинах, в бинтах, но я всегда живая.
Земле поверх открытых ран ручьями наложу жгуты.
Подснежники взойдут, как звёзды на едва остывшем небе.
Я медсестрой их положу рождённому в рубахе жить
В нелёгкий час, на тонкой грани между скепсисом и верой.
Я повела бы в бой, в последний путь, к обрыву над рекой,
Но буду просто греть лучами солнца тишину в ладонях.
И ты запустишь дрон, как птицу над окрестностью родной,
И вспомнишь мамины глаза, и сладкий аромат пионов.
Передохни, расслабь блуждающие нервы под бронёй.
Дыши теплом, смотри, как старый ясень тянется к восходу.
Я ненадолго встану белокрылой девой за спиной.
Пусть ни одна душа на оружейный выстрел не подходит.
Я неизменна. Я тебя храню от смерти, от простуд,
От горького порыва сквозняка и жалобной капели.
Смотри же, воду из следов солдатских птицы мира пьют,
И хлеба ждут… А зрелищ не хотят. А зрелищ насмотрелись.
Я И КОМОД
В меня вливается лунный свет,
пробуждает стены,
рисует карты
на холодном полу.
Я куб,
который сдают посуточно.
Я палуба
затонувшего времени.
Пространство.
С комодом и кроватью,
с видом на сосны
и натянутые верёвки с бельём.
Жильцы пахли солнцем и пантенолом,
проливали кофе,
забывали в комоде книги.
Комод грезит набережной.
Давно не лакированный,
без антикварных ручек.
Перекрашен в матово-белый,
но внутри та же тоска.
Вчера в нём оставили «Войну и мир».
Студентка читала на подоконнике,
плакала в углу у батареи.
Я до рассвета удерживала плед
на худеньких плечах.
Её парень исчез.
Он командир взвода БПЛА.
Новый жилец не включает ночник.
Он скачет на одной ноге
от кровати к окну, от окна к комоду.
Говорит по видеосвязи
что-то про сосны, море,
про ранение…
Кладёт в комод военный билет
и мыло с горной лавандой.
Он хотел бы забыть в комоде вчера,
а забудет таблетки от фантомной боли.
Комод помнит все руки,
которые его открывали.
С кольцами и без.
Нежные и с шершавыми заусеницами.
Мы молчим об одном.
Два маяка,
оставшиеся на берегу.
Два конвейера людских судеб.
Я ЗДЕСЬ
День рождения. Торт. Телескоп. Цветы.
И мы смотрим на звёзды сквозь толщи бездонных лет.
Млечный путь так красиво звучит, но по сути – пыль.
Есть такой млечный путь на шкафах с барахлом у всех.
Все земляне под небом, под богом, под сенью звёзд.
Все – родня, даже если не пишут и не звонят.
Мой сосед из однушки – кота со двора принёс.
У кота появилась добрейшей души родня.
Надо мной – не живут квартиранты четвёртый год.
Тех землян напугали ракеты и в окнах дым…
Муравьями за сахар дерётся родня и ждёт,
Чтобы сахар всевышний по-честному поделил.
Звёзды помнят, наверно, как стала земля Землёй,
Ты же помнишь колени в зелёнке – слетала цепь…
Как давно это было. «Маяк» по утрам. Прошло.
Телескоп мои мысли отбросил в СССР.
И мне снова неведом ни миф о луне, ни факт.
Плед со звёздами вяжет на спицах былого тень.
Сколько строчек осталось до завтра – не угадать…
Я одна из землян. Я одна из родни. Я здесь.
РАСТАЯЛ СОН…
Растаял сон в лучах тоскующей весны
по яблоням у дома в суковатых ветках,
по лавке из ореха, где по выходным
я наряжала кукол в платья из цветов
и кухонных салфеток.
Сиреневый рассвет в холодных облаках
кладёт в ладони небо тонкими слоями.
Я вижу город, а душа – цветущий сад,
родную улицу и перелётных птиц
над чистыми полями.
На козырьке балконном сеет тишину
кисейный ветер в ореоле свежей мяты.
Мне на работу надо, а душе – нырнуть,
как в море с пирса, в соты солнечных лучей
из незастеленной кровати.
Пока на крышах дозревает тихий свет
и кот о ножку стула трётся рыжей шерстью,
я убеждаюсь в энный раз, что лучше нет
мгновений по утрам, когда моя душа
уходит в память детства.
А МНЕ БЫ ВИШЕН…
В портовых доках постепенно тает лёд.
О трос лебёдки солнце зацепилось нитью.
Закат по бочке из-под скумбрии течёт,
Боясь пустого ненароком не обидеть.
Полярный день в плацкарте кажется длинней.
В ладони охра сопок просится сквозь стёкла.
А мне бы вишен в них, с раскидистых ветвей,
И оказаться у родительского дома,
Где мелом белена кора в густом саду,
Где майская краса доверчивостью слепит,
Но в ореоле ржавой пыли я сойду
В промзоне с кранами до северного неба.
Над цехом выкатится яблоком луна.
И где-то далеко она же упадёт за склоном
В краю родном и тихом, где я родилась,
В краю надёжно в сердце сбережённом.
МАЙСКАЯ ГРОЗА
Я оставалась между слов и тишины.
Была не зёрнами, а коркой от граната.
Водой, в которую лета погружены,
и небом, на краю обрыва розоватым.
Я помню сумерки в фиалковой фате,
пространство вне домов, вне полусонных улиц,
ты целовал мне щёки сквозь сиротство дней,
а тополя в пуху стыдливо отвернулись.
Один момент, и майская гроза свежа,
и я листаю время, словно ветер книгу,
хоть на край света порываясь добежать,
чтоб просто поскорей тебя увидеть.
* * *
Заметает следы осень жёлтым шёлком.
От порога до марева только горечь.
То не птица на ветке кленовой смолкла,
то утих зов нездешней тоски по морю.
Чем запомнилось лето пустой скамейке?
Знойным солнцем и небом бездонно-ясным.
И скамейки, и люди всегда стареют
только с виду. В душе медоносит август.
В сентябрях я прощаюсь с луной и солнцем,
словно всё доживает последний фокус.
Говорят, там, где тонко, то там и рвётся,
и ведут все дороги не в Рим, а к Богу.
А была ли я честной сама с собою,
мне расскажет вода с почерневшей лужи,
и посмотрят мне в душу родные окна,
и охватит на миг изнутри удушье.
Проплывёт облаками над крышей детство.
Осень краски сгущает и ранит тленом.
Не могу на ушедшее насмотреться…
Для меня то, что в памяти, драгоценно.
ФАЗАН
А помнишь – я говорила, ко мне приходил фазан?
С восходом, когда облепиховый куст умывался маем,
тюльпаны молчали и небо рассветное на плечах
расшитым платком теребили, ветрам фронтовым кивая.
Фазан у подножья бетонной горы, высотой в ольху,
искал пауков и улиток на стеблях пастушьей сумки,
и шли фазанята по свежим следам к моему окну,
бежавшие из лесу, пленённому танками в полдень гулкий.
В тылу, как ты знаешь, и тише, и город как будто жив,
пустые дома обрастают плющом и целуют зори.
Когда ты вернёшься, увидишь здесь столько красивых птиц…
Они тишину вместе с хлебом клюют у меня с ладоней.
Сегодня фазан очень долго смотрел на сирень и пел.
Ему не хватает деревьев, как мне твоих глаз и мира.
Горят птичьи гнёзда под небом родных земель,
Под небом, где ты незаметно вырос.
ПОЛЕ
За ручьём, за незримой межою – иней, за инеем поле.
Разноцветие трав пролежавшим до ясного мая минам
тихо шепчет на грустном наречии о материнской боли,
только вслушайся. Маки роняют на землю слезу невинно,
и заря обжигает их влажные щёки огнём холодным.
За ручей не пройти. Не пускает вода, облака и птицы.
Степь седа ковылём, полыньёй... А была ли она зелёной?
Я забыла, как в детстве бежала туда, где заря струится,
за хрустальной, как брошь, стрекозой босиком по коврам плетёным.
И неведом был страх, ни свинцовые тучи… Светло и чисто.
А теперь ни тропы, ни стрекоз… Будто пепел над полем иней.
Не такое, как в сказках, – хлебнуло широким окопом горя.
Журавли пролетают над ним высоко, и тоской дождливой
разливается небо, и я родником разливаюсь чёрным,
и стою между полем и Господом прифронтовою ивой.
ЕДИНЫЙ РАССВЕТ
Мы – я и осина, берёза и клён… едины.
Нам ли делить облака, свет луны и созвездий бусы,
Берег в тумане, холмы до небес, в горизонт равнины…
Корни сплелись в неделимость, в союз, в неразрывный узел.
Корни – ладони, объятия, нежность, любовь и сила.
Если мне страшно – другой за версту от испуга вздрогнет.
Ветер ли, молния в сердце, пожар… и такое было…
Мы оживали в единый рассвет от густых ожогов.
Если сосед засыхает, казалось бы, больше неба,
Я же делюсь щедро влагой, ведь он мне родной до боли.
Нас породнил общий мох на сплетённой коре и белки.
Белкам что клён, что берёза –
всё лес, всё гнездо, всё дупло, всё своё родное.
НЕ ПРО ДОЖДЬ
Сегодня майская гроза неблагосклонна к звёздам.
Огнями восковых свечей они задуты перед бурей,
Кнут молнии стегает вымокшую тьму по рёбрам,
Но это ли беда? От майской ночи точно не убудет.
Она зажжётся светом тысячи лампад ещё не раз.
Беда случается всегда нежданно и некстати.
Я не про дождь. Я про железных птиц, которые, кружась,
Влетают в окна и садятся на краю кровати
Отнюдь ни петь, ни говорить, а забирать последний вдох…
Про чей-то голос под бетоном рухнувших конструкций.
Про хрупкий мир. Про «Нет войне». Про СВО.
Про матерей, чьи дети больше не проснутся.
Ни это ли беда?
* * *
Не ставшая нитью, лучами, магической пряжей, светом,
Она оборвалась полуденным криком далёкой чайки.
Мне море бездонной пучиной смотрело в глаза сквозь лето,
Фрагменты из жизни флотилией грёз на волнах качая.
А я то цеплялась за воздух, то спицей ловила время,
Как будто из времени можно связать перепутье счастья.
В лицо – южный бриз, а на клавиши сердца – туманом бледным
Расстелена осень, и форте играет минор всё чаще.
Печаль – не болезнь, а гнетущее чувство туманных терций.
Таврида – мой лекарь, мой батюшка в синей сутане моря,
К тебе возвращаюсь со спицами, чтобы связать надежду,
Сегодня – на мир… Чтобы люди не знали войны и горя.
* * *
Между нами-то – всего ничего: ночь и память.
Огурцам вяжет шляпки из шёлковых солнц – лето,
Пролетают года словно птицы, и бог лишь знает,
Как не терпится мне тебя снова встретить.
Будь то снежная мгла за окном, будь то в лужах осень,
А лавандовым морем по стенам танцуют тени,
Крымский сон меня в бухту нетронутых скал уносит.
Величавые сосны встают у моей постели…
Ветер гладит немым облакам то бока, то спины,
А на чёрной смородине сладкие зреют бусы.
Между нами – всего лишь автобус, и в волнах синих
Я забудусь.