Екатерина ГРУШИХИНА 
Екатерина ГРУШИХИНА
Я ВИДЕЛА ДЕВЯТЫЙ СОН…
ДЕВА-РУСЬ
И когда утихнет последний бой, поминальный бой,
Оглушит финальным аккордом нахлынувшая весна,
Распахнётся небесный купол – лазорево-голубой,
Я увижу тебя, родную, заплаканную, у окна.
Подлечу поближе – как же крылья мои легки,
Как прозрачен стан, разве ликом чрезмерно бел,
А когда отходил я ко Господу на берегу реки,
Замолчали враги и орудия, но кто-то тихонько пел
Обережную песню – о том, как взошла луна,
Как повисли звёзды на ниточках у воды,
Я не видел лица поющей, но голоса глубина
Не дала усомниться в том, кто певунья.
Певунья – ты.
И звучал этот дивный голос, мольбой звучал,
Разливался по глади израненного Донца,
В нём жила вековая молитвенная печаль,
И начала в той песне не было, не было в ней конца.
Под такие песни из недр земли ключи
Бьют. Возводится храм, оживает разбитый дом,
Только пой, родная, хорошая, – не молчи,
Даже если петь удается тебе с трудом.
Отступают бесы, а с ними – война и грусть,
Наполняются вены Земли, прибывает сил.
И склоняет в венце ромашковом голову Дева-Русь,
Чтобы память о павших, на веки вечные, воскресить.
САКРАЛЬНАЯ МОЛЕЛЬНЯ
Дочери
Превозмогая будней перегрузки,
Дедлайнов нескончаемый поток –
Берёшь такси и мчишь на остров Русский,
Влюблённая во весь Владивосток.
А там, крылами синими лаская
Скалистую реликтовую стать, –
Ликует море – без конца и края,
Чтоб в литургии до неба достать, –
Японское, впадающее в Тихий,
Штормами голосящий океан,
То море – рукодельница-портниха
Колодези заштопывает ран.
Снуют прибрежных чаек вереницы,
Верша свои нехитрые дела.
Когда-то здесь фрегат императрицы
Евгении узрел архипелаг.
Суббота, вдохновенная суббота,
Далёкая от мыслей и хлопот,
И ты, моё дитя, на остров Шкота
С заплечной кладью двигаешься вброд.
А знаешь, мне немножечко тревожно,
Но ничего не сделаешь, увы,
Что дочь моя идёт по бездорожьям,
За сотни вёрст от города Москвы.
За сотни вёрст, за тыщи километров,
Да что уж там – за тридевять земель,
О чём молчат расстриженные ветры,
И бригантины, севшие на мель?
Чистейший изумруд аянских елей
Вдоль Сихотэ-Алиньского хребта;
Приморский край – сакральная молельня,
Где совестно сердиться и роптать.
Такси судьбы «туда-обратно» едет,
Его маршрут – руническая вязь.
Стекает время солнечною медью,
Врачует, никуда не торопясь.
--------------------------------------------
* Архипелаг Императрицы Евгении (фр.) –
гряда островов в заливе Петра Великого Японского моря.
Архипелаг состоит из пяти крупных островов
(Русский, Попова, Рикорда, Рейнеке, Шкота) и 16-ти мелких.
НИКОЛАЮ ГУМИЛЁВУ
К 140-летию со дня рождения
Послушай: далёко, далёко на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
Н.С. Гумилёв
«Далёко, далёко на озере Чад»,
где месяц гребёт веслом,
Так сладостно рифмою побренчать,
увековечив слог.
Раскроются тайны иных миров,
где знойно цветёт миндаль,
Там Анну Андреевну спросишь про
любовь. И услышишь – «да».
Погружен измятый тетрадный лист
в чернильное забытьё,
Тропической птицы нахальный свист
разнёсся на сотни льё.
Там звёзды зажечь так же просто как,
включить над кроватью бра.
А здесь, в Петрограде, пьяна река
мертвецки, уже с утра, –
Над ней расползается злой туман,
чтоб к ночи уйти в закат.
Горчишь на устах у обеих Анн –
Ахматовой и Энгельгардт.
Одна – заключает тебя в стихи,
что в клетку, рывком пера.
Стоишь, укротитель всея стихий, –
изыскан, как тот жираф.
Другая... Пожалуй, о ней смолчим,
поскольку зовёт зурна.
В своих «абиссиниях» ты почил
на лаврах, а может на
сырой земле. Чуть забрезжил свет,
ночной растворяя мрак,
смертельный тебе передал привет,
с оказией, град Петра.
Ты видишь в подлеске глубокий ров,
над ним – сосны каланча.
—
Закуривает арестант Гумилёв,
надменно лыбится Гумилёв…
и прыгает в озеро Чад.
Анны Андреевны почерк востр,
строкой к небесам воздет.
– Ах, как не по-летнему ломит кость,
как будто в деснице Господней гвоздь
Наверное, быть беде.
ОТМОЛИ МЕНЯ
Мне бы, мне бы временем утекать
Через гроздья раненые зари.
Не смолкает песенная строка –
Говори мне нежностью, говори.
Опыляй меня росами, опыляй –
Хризантему, сникшую головой,
До поры, до времени был вертляв
Стебелёк, иссушенный, неживой.
На семи ветрах, на семи холмах
Обесцветилась девичья красота.
Отчего же ослаб лебединый взмах,
Не даёт лебёдушке полетать?
А над Златой чахнет скупец Кащей,
Схоронивший от сердца её ключи.
Изболелась душа от мирских вещей,
Отмолчи нестяжанием, отмолчи.
Отмоли меня, схимником, отмоли,
Возопи стихирами к образам.
Многотрудно пред Господом не юлить,
Да словечка бранного не сказать.
Потерпи меня, сирую, потерпи,
Путь недолог уже и стреножен век.
Огради от несчастья – зайти в тупик,
И на полном ходу улететь в кювет.
Окури меня, ладаном, окури,
Не горит, а дымится полынь-трава.
Захлебнуться псалмом
и на: «раз, два, три»
С места прыгнуть к Господу в рукава.
В МОЁМ КРАЮ
В моём краю подснежниково-нежно:
Оттаявший, проснулся град Москов,
И вербочки платочком обережным
Наброшены на плечи берегов.
Апрель вплетает солнечные нити
В атласное речное полотно,
А в небесах – нерукотворный ситец,
Расстеленный хозяюшкой-весной.
Пришла теплынь, да резвая такая,
Срывает куртки с бодрых горожан,
На скорости весеннего трамвая
Так радостно столицу объезжать.
Дитя великовозрастное – еду,
А счастью быть! И в том сомнений нет.
Воспоминанья, спрятанные в недрах,
Как в детство желторотое билет.
Петляет детства парусник бумажный
По рекам нестареющей души,
Он будет пришвартованным однажды
В той гавани, где оборвётся жизнь.
Ну а пока подснежниково-нежной
Весной очаровался град Москов,
И вербочки платочком обережным
Наброшены на плечи берегов.
ТРАМВАЙНОЕ
Рельсы-рельсы, сваи-сваи,
Ветер с северных широт.
У подножия трамвая
Баламутится народ.
Забираюсь на подножку,
Воздух вдавливая в грудь.
Жить стараюсь понарошку,
Дабы счастье не спугнуть.
Бродит счастье по Садовой –
Прячет глупое лицо.
Мчит трамваишко бедовый
Сквозь Бульварное кольцо.
Еду-еду, трепыхаюсь,
Чу! Мерещится в окне –
Кто там? Праведник охаян.
Кто там? Грешник на коне.
На Садовой-Черногрязской
Замирает мой трамвай,
Дурно от дверного лязга,
От забитых в душу свай.
Мне бы удали – с ладошку,
Мне бы радости – с кулёк,
Солнца плоская лепёшка
Обращается в пирог –
Ходит по небу степенно,
Абы лихо не навлечь.
Тучи вспарывают вены –
Чтобы ливнями истечь.
А трамвай всё едет, едет –
Магадан, Тюмень, Югра.
Вот уж добрые соседи
Тычут острым у ребра.
А казалось – нет добрее,
Дружелюбнее на вид,
Чу! Высоко в Эмпиреях
Пролетает «Messerschmitt».
Подчиняясь силе тренья,
Как пчела жужжит окрест,
Прячет в новом оперенье
На крыле нацистский крест.
Были мирные соседи,
Стали лютые враги.
А трамвайчик едет, едет –
Не видать вокруг ни зги.
Где тут в поле остановка?
Мне бы, немощной, сойти.
Но мудрит судьба плутовка,
Строя козни на пути.
Обилечена – по полной
Обезличена – сполна.
Площадей многоугольник,
Тупиков детерминант.
НОСТАЛЬГИЧЕСКОЕ
Я видела девятый сон,
Не сон – девятый вал:
Стоял метелей перезвон,
Ветров злобливый шквал.
В том сне казалось, что конец
Мучителен и лют,
Молчал покойный мой отец
И сквернословил люд.
Безвременье как будто тать
Потупило глаза,
Поворотило время вспять
На сорок лет назад,
Где папа держит на руках
Румяное дитя.
Трамвайчик – круглые бока,
Летит по площадям,
И вдоль Бульварного кольца,
По набережным рек.
Сижу на ручках у отца –
Счастливый человек!
Блаженство неизбывно то,
Как солнечный елей, –
Вдвоём в трамвайчике пустом
На детском языке простом
Курлыкать веселей.
Мелькают люди, тополя,
Высотки и мосты.
Пока нам вертится Земля,
Блаженны реки и поля,
Родители и ты.
Я видела девятый сон,
Не сон – девятый вал:
С январской вьюгой в унисон
Мой папа, тих и невесом,
На небо убывал.