Олег ВОРОПАЕВ 
Олег ВОРОПАЕВ
ПО САДУ ТЕНЕЙ НЕСЛЫШНО БРОЖУ...
* * *
За околицей молится матушка Русь.
Перелески, поля и опять перелески,
проливные дожди и рассветная грусть
в той молитве её бессловесной.
За ушедших солдат, обещавших: «Вернусь!»,
за тревожные слёзы на вдовьих ресницах
за околицей молится матушка Русь.
Не пора ли и нам за неё помолиться?
СОЛДАТКА
Утром сказала с улыбкою скромной:
«Все мы войною повенчаны…».
Жаль, что была мне почти незнакома
эта красивая женщина.
Сало и хлеб уложила в котомку.
Нежно шинель мою тронула:
«Славно, герой, если ждёт тебя кто-то.
Я дождалась… похоронку…».
Взглядом чужим полоснула, как бритвой.
Поцеловала застенчиво.
Сколько уж лет я пытаюсь забыть её,
эту красивую женщину.
ГЕРОЮ СВО – ОТ ВЕТЕРАНА ЧЕЧЕНСКОЙ
Я не смог допеть и порвал струну.
Я давно не видел его лица.
И не я, а он ушёл на войну –
тот соседский парнишка, почти пацан.
Вот и гроб поставили на крыльцо.
Слёзы матери. Слепые глаза отца.
И лежал с обожжённым войной лицом –
тот соседский парнишка, почти пацан.
Получилось так, что никто не спас.
До конца стоял, прикрывал десант.
И про смерть теперь знает лучше нас
этот храбрый парнишка, почти пацан.
Я не смог допеть и порвал струну.
Горько мне, отведавшему свинца,
что не я, а он ушёл на войну –
тот соседский парнишка, почти пацан.
* * *
В садах танцующей луны
сгоревшим летом
мы были странно влюблены,
но не об этом
шептали нам сквозь тишину
виденья сада,
где не во сне, а наяву
мы были рядом;
и всюду лунного тепла
белели пятна,
и шелестели дерева
о невозвратном.
ДЕРЕВЕНСКИЕ МОТИВЫ
Впереди – река без брода.
Позади – просторы пашен.
Осень балует погодой.
Дни – один другого краше!
На вечерней зыби лодка.
Рыбаки гребут с уловом.
Деревенская молодка
гонит берегом корову.
Дед пришёл. Тальянка в ранце.
«Похмелиться дайте, братцы!».
Значит, в клубе будут танцы.
Значит, парни будут драться.
«Городских они не любят,
не извольте усомниться.
Для начала треснут в «бубен»,
а потом, давай мириться», –
говорил мне дед с тальянкой,
по прозванью Старый Леший.
Я ему плеснул сливянки,
чтоб играл и нос не вешал.
Дед к парням идёт с улыбкой:
«Ща тебя я им представлю…
Вы его не бейте шибко!
Он поэт! Он парень славный…».
Брось ты, Леший! Я не робкий.
Я уже раскинул сети.
Деревенская молодка
будет ждать у сельсовета.
* * *
Август растаял свежестью дыма
листьев сожжённых.
Осень приснилась и затаилась
в омутах сонных.
Дней, утомлённых пепельным зноем,
как не бывало.
Медное облако над головою
ткёт покрывало.
Ткёт и сшивает нитями света
грустные дали.
Птиц перелётных слышится где-то
первая стая.
КОЛДУНЬЯ
Чудо как хороша колдунья! –
не полюбит, так приворожит,
и пригрезится в мире подлунном
белый камень, что вкривь лежит.
А на камне том чёрный ворон –
птица вещая на Руси.
Ах, колдунья, уж князь не молод,
если можешь спасти, спаси!
Крикнет ворону князь: «Иди ты!..».
Под копытами брызнет грязь.
А быть «ранену иль убиту» –
то не ведает старый князь.
Меч иззубренный. Норов гордый.
Каплет кровь, оставляя след.
Ни живой воды и ни мёртвой
у колдуньи для князя нет.
РАТНИК
Седло, копьё и сто причин…
Суров бродяжий быт.
И одиночество в ночи
с ветрами говорит.
А за рекой чужая рать
и тетива звенит.
Сегодня он не будет спать,
а будет петь и пить,
и зачарованно смотреть
на падающий снег,
и верить – отодвинет смерть
варяжий оберег.
* * *
Она рассуждала о Ницше.
Носила строгий жилет.
Любила кофе с корицей
и не любила балет.
Холодная, как икона.
Но вечером у огня
всегда ждала почтальона
и иногда меня.
Я был бесконечно счастлив,
но счастлив не напоказ,
что очевидно причастен
к надменному блеску глаз.
«И только не надо жалости!» –
подсказывал мне огонь.
Но было не удержаться
и тронул её ладонь.
Поднялась: «Пора прощаться...».
И рассмеялась в ответ.
Мне было тогда семнадцать
к тому же неполных лет.
* * *
Ночь в деревянном вокзале карельской деревни.
В тёплой ладони осколок оконного льда.
Рядом красотка с глазами лесной королевны.
Надо бы ехать, да только не знаю куда.
Надо бы ехать, да ночь поезда укачали.
И остаётся мечтать и вдыхать забытьё.
Жаль, что глаза королевны немного печальны,
а в остальном я, конечно, придумал её.
Как ей к лицу невесомое платье из кружев!
Что из того, что придумана… что холодна?
Снег под слепым фонарём опьяняет и кружит.
На опустевшем перроне – лишь я и она.
* * *
Обитали в лесной сторожке.
Лесника окрестили Бахус.
Ели яблоки и морошку.
Вспоминали дождливый август,
запах мяты и ежевики,
поцелуи вместо лекарства…
А лесник оставлял: «Живите».
Но зачем нам его полцарства?
«Эх, когда-то и я был молод!» –
Бахус, палец задрав манерно,
пьёт… А наша дорога в город
протянулась под снегом первым.
* * *
Роли сыграны, а ружьё до сих пор на стене.
Значит, кто-то солгал, или были другие задачи.
За вечерними окнами пляшет и кружится снег.
И подброшенный утром котёнок тихонечко плачет.
Ну, не плачь ты, не плачь, дорогой мой, дрожащий клубок!
Подходи, я налью молока тебе полное блюдце.
И зачем мне игра, и больная любовь между строк
в неоконченной пьесе записного шута и безумца?
Это было со мной или всё-таки было во сне? –
Опустевший квартал с неживыми глазницами окон…
И никто не заплакал, и крикнуть никто не успел.
И слепил одинокий фонарь коченеющим оком.
* * *
У озера берёзы да осины.
Выводит филин гулкое: «Ку-гу».
«Ты любишь ли? Смотри, как я красива!» –
шептала мне русалка на лугу.
Ах, всё я вру! Конечно, не русалка.
Всего лишь дочь Ивана-лесника.
Мы целовались трепетно и жарко,
плели венки, считали облака.
Ах, всё я вру! Не облака, а встречи.
Их было то ли восемь, то ли шесть.
А эти губы, волосы и плечи
мне завещали семь лесных божеств.
Ах, всё я вру! Не семь, а восемнадцать.
В лесу любая птаха – божество.
А остальное – смена декораций –
круженье с облетающей листвой.
Ах, всё я вру! То ветер был осенний.
Заплакала: «Прощай и не ищи…».
И я поцеловал её колени.
«Прощаем…» – прошуршали камыши.
* * *
Не отрываясь, взглядом колючим
профиль его созерцала во тьме:
«Милый, совсем ты меня измучил.
Не обижайся. Ступай к жене…».
Медленной тенью скользнул из мрака.
Молча оделся на фоне окна.
И заскулила её собака,
так же, как месяц назад она.
* * *
У порога – крапива.
За рекою – камыш.
И сверчок говорливый
зазывает «в Париж».
Мне Парижа не надо.
Мне неплохо и тут.
Августовского сада
обнимает уют.
И вечерняя кротко
откликается выпь.
Задремавшая лодка…
да и некуда плыть.
* * *
Мы сразу стареем, когда покидают нас матери,
становимся в чём-то попроще, а в чём-то добрей,
и сетуем всё, как же мало мы времени тратили
на самое, может быть, главное в жизни своей.
Земные пути неизбежно стекаются к Млечному,
и мертвенно-холоден этот безрадостный мрак.
А мамы… они никогда не умели быть вечными…
О, как мы уверенны были, что это не так!
Ах, мамочка-мама!.. Отчаянье, поиски лекаря.
Ну хоть бы денёчек… ну, хоть бы ещё пожила!
Спасти! Уберечь бы! Да только беречь уже некого.
Молчанье. Кладбищенский колокол. Ветер. Зола.
* * *
Всё та же старая ограда.
И тех же палых листьев дым.
Калитка скрипнула у сада.
Я снова здесь. И я один.
Бегут, здороваются дети:
«Приветик, дядь!» – «И вам привет!»
А я хотел её здесь встретить,
Хотя её давно здесь нет.
Она давно уже чужая.
И я другою дорожу.
Но почему-то приезжаю.
И почему-то прихожу.
* * *
Не упрекает, не просит,
не умоляет: «Приди!».
Ты пощади её, осень,
за немоту пощади.
Где зацветали каштаны,
где целовались не раз,
ветром разгладь и дождями
эти морщинки у глаз.
Переверни её даты,
перечеркни её боль…
Разве она виновата,
что не остыла любовь,
что опустели колосья,
и перепутались дни?..
Ты пощади её, осень, –
прежним теплом обними.
* * *
По саду теней
неслышно брожу.
Меж сонных ветвей
её сторожу.
А если придёт?
Ну если придёт?!
Огонь или лёд
под сердцем замрёт?
Обрывками нот
мне ветер поёт:
«Она не придёт…».
* * *
Помнится, что остывшей была зола
в доме, где двери настежь отворены.
Жаль, что она никогда меня не ждала
у очага. Ни с этой, ни с той войны.
То уходила, то возвращалась вновь,
с полуулыбкой, прошлое не вороша.
И до утра дарила своё тепло,
и называла «милый». И я прощал.
Помнится, как сказала: «Вернись живой!
Только живые живым бывают верны…».
Жаль, что она другому была женой
и не ждала ни с этой, ни с той войны.
СТАРУХИ
Прощались, любили, плакали…
А жили-то одинаково –
всё прятали под заплатами
для деток кусочек лакомый.
А дети дорогой тряскою –
красивые, дерзкие, разные –
за городскою сказкой
уехали недоласканные.
А там и деревня вымерла.
Корова и та без вымени.
И в большинстве без имени
чернеют кресты родимые.
* * *
Не ищите в женщине, чего в ней нет.
Того, что есть, бывает достаточно.
Вместо «привет» крикнет: «Прощай, мой свет!»
И тихо добавит предложенье придаточное.
Тогда уж не спрашивай и не робей.
Она и сама не станет спрашивать,
когда сомнёшь её страстью своей –
ночную, нежную, ненакрашенную.
Обнимет, прильнёт… Ах, лишь бы ты был ничей!
А если чей-то, обнимет старательней.
Таков уж, как водится, порядок вещей:
женщина – существо обнимательное.
* * *
Это почти плен –
стать для меня прежней
лишь на один день –
глупой, смешной, нежной.
Поздняя ворожба.
В чае айвы долька.
Не привыкать. Не ждать.
Только не ждать сколько?..
* * *
На звонки не отвечаю.
Согреваюсь чёрным чаем.
За окном зима скучает.
Домовой нудит в трубе.
Ничего уже не нужно –
ни прощения, ни дружбы.
Позади война и служба
в нарисованной судьбе.
Не всегда зимою скука.
Можно плакать и аукать,
в перерывах нянчить внуков,
мудрым вороном кричать:
«Невермор!» и всё такое,
или просто на покое,
перемучившись тоскою,
сказки Пушкина читать.
ЗНАЧИТ – КОРОТОК СРОК…
Не тужи, мой дружок, не тужи…
Постарели твои миражи –
поскучнели от правды и лжи.
Оттого и не надо тужить.
Сердце ноет? Устали глаза?
Всё, что мог, ты давно рассказал.
Всё, что мог, ты уже написал.
Потому и устали глаза.
Дорогой мой, ты только не плачь.
От изжоги излечит палач,
и в психушке есть лечащий врач.
Мой хороший, ты только не плачь.
Ты поэт. Значит – короток срок…
И за это любил тебя Бог.
И за это простил тебя Бог.
Потому-то и короток срок.