Юрий ГАЛКИН. ПРИ СВЕТЕ ВЧЕРАШНИХ ДНЕЙ. По поводу «Хроники Русской Революции» Андрея Кончаловского

 

Юрий ГАЛКИН

ПРИ СВЕТЕ ВЧЕРАШНИХ ДНЕЙ

По поводу «Хроники Русской Революции» Андрея Кончаловского
 

Кинороман в стиле хроники А.Кончаловского
оказался первым произведением,
в котором заявлено отношение к революции
не как к логическому выражению классовой борьбы,
а как к типичному по драматизму состоянию
российской государственности.
 

1

Кинороман Андрея Кончаловского «Хроники Русской Революции» завершается кадрами советской кинохроники на тему успешного строительства социализма. Венцом этого строительства обозначен космический полет Юрия Гагарина. Это величайшее событие из нашего времени действительно можно принять за духовную вершину строительства нового мира и отнести к одному из оправданий драмы Русской Революции. Фильм на этом многозначительном событии заканчивается. Но история не задержалась, и, что особенно очевидно уже из нашего отдаления в несколько десятилетий, возрастания духовной слагаемой в состоянии общественной жизни и в производственных взаимоотношения, где, как на строительной площадке, и встречается государственная власть с трудящимся народонаселением, не произошло. Успехи технологическо-инженерного свойства в некоторых областях промышленности, имеющих отношение прежде всего к обороне, были в основном продолжением достижений предыдущей (царской, скажем так) государственности, тогда как духовное и умственное состояние социалистической государственности создавалось заново, с нулевой отметки, с котлована, вырытого на месте прежней национальной культуры и религиозной традиции. И вот это новое советское коммунистическо-атеистическое миросознание, которое энергично воспитывалось в советском народонаселении, и воспринимало космический полет Гагарина как явное свидетельство духовной вершины социализма, в строительство которой было так много вложено народного труда, страданий, крови, терпения и самых искренних героических усилий.

Но как, поднявшись на эту духовную высоту, переживши минуты восторга и гордости за страну, почувствовал себя человек советский в наступившей обыденности социалистической мирной жизни 60-70 годов? Что он увидел с этой высоты в окружающей действительности?.. Как понял и объяснил он эту обыденность?

Сам человек и не спрашивал себя о таких вещах, но испытавши однажды свою личную присущность духовной высоте, он уже не мог остаться таким, каким был, – о подобном самоощущении может сказать и всякий альпинист, однажды побывавший на вершине… Но советская социология, как и все советское официальное обществознание, не интересовалась реальным духовным состоянием советского человека, строителя коммунистического будущего. Отдельные персоны из журналистов, литераторов, социальных философов и людей из среды сугубо научной обращали внимание на внутреннее состояние общественных и производственных отношений, и их внимание к действительности оказывалось критического свойства. Но для власть имущего партийно-административного класса, пребывающего под обаянием всепобеждающих истин Учения, проектов будущего и советской статистики, всякое сомнение в социалистическом порядке вещей представлялось преступным инакомыслием. Но в чем состояла мысль государственная о состоянии тех же производственных взаимоотношений, где соприкасалась распорядительно-управительная деятельность власти и реальность духовного и умственного состояния массы трудящегося советского народа? – об этом официальное обществознание умалчивало.

С космическим полетом Гагарина в общественном самоощущении появилось новое чувство в отношении к действительности, и это чувство было уже не тем робким, как прежде, но смелым, и даже критическим. Как водится в традициях русской общественной умственной жизни, наиболее определенно и прямо это новое состояние действительности выражалось в литературе, и прежде всего в поэтических метафорах. Из немногих примеров того времени можно вспомнить наиболее красноречивое и прямое стихотворение А.Твардовского (1968 год):

 Ты можешь на листках ушедших лет

 Внести еще какие-то поправки,

 Чертой ревнивой обводя свой след,

 Самозащите доверяясь шаткой,

 Невольно прихорашивать итог…

 Нет, лучше рухнуть нам на полдороге,

 Коль не по силам новый был маршрут.

 Без нас отлично подведут итоги

 И, может, меньше нашего наврут.

И добавим от себя: это были итоги 50-летия Советского государства. Юбилей сопровождался не только статистическим прихорашиванием итогов, но и новым усердием в мифологизации истории Русской Революции. Никаких критических рассуждений по поводу итогов и мифов не предполагалось. Но и поддержать мифами и статистическим прихорашиванием итогов уровень духовного воодушевления темой покорения космоса становилось все затруднительнее.

Реальное общественное состояние, пораженное изнутри вирусом недоверия к маршруту и способам строительства светлого будущего, оставалось не выявлено, не опознано советским общественным знанием как опасность, а потому и государственная мысль не затруднялась воспринимать критику, пусть и завернутую в поэтические метафоры и художественные образы, как предупреждение об опасности, как угрозу социалистической государственности.

На 6-м десятилетии социалистического государства «грустной вещью» становилась не только жизнь общественная с равнодушием ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной (по слову Пушкина, сказанному сто лет тому), с презрением к человеческой мысли и достоинству, и это бы еще полбеды – дело привычное, но «грустной вещью» была и советская хозяйственная жизнь , хотя об этой жизни как будто бы постоянно и много говорилось и писалось. И особенно грустной эта жизнь была там, где пренебрегалось инициативой и самодеятельным началом человека в труде, и это было прежде всего сельское хозяйство. Однако государство, действующее как «машина принуждения» (И.Сталин) с главным рулевым в лице партии действовало с бюрократическим самодержавным упрямством и с каждым годом усугубляло экономическую несостоятельность социалистической экономики. Если общественная мысль (в лице той же социологии и статистики) молчала, во всяком случае публично, то все-таки литература говорила об опасном состоянии хозяйственной жизни. Не могу не вспомнить произведения А.Яшина, В.Тендрякова, Ф. Абрамова...

Здесь не было того, что называется мыслью, обобщением, но было свидетельство о правде, которая взывала к вниманию руководящей самодержавно партии. Но, как можно было судить, власть пренебрегала и этой очевидной правдой. Чем можно было объяснить такое пренебрежение правдой, которая таила опасность для экономической состоятельности государства? Чем могла объясняться самоуверенность в том, что заданный маршрут будет пройден и социализм, переходящий в коммунизм, будет построен? Кроме доктрин Учения и уверений Ленина в том, что социализм – это навсегда, советский трудящийся народ ничего другого не слышал. А потому недоверие и отчуждение все глубже проникало в производственные взаимоотношения.

Мысль об этом общественном состоянии в социальной философии появится позднее, например, в виде «Зияющих высот» А.Зиновьева. Но будет уже в ходу и мысль другая – мстительная по отношению к советской власти как к «политическому режиму».

И как в былые времена, сочинялись письма и записки на высочайшие имена, исполненные беспокойства и тревоги по поводу советской действительности в единственной надежде пробудить правительственную мысль, так и сейчас ожидание, что на очередном историческом пленуме будут приняты решения по отношению к реальному состоянию производственных отношений, где соприкасались две силы, на которых стояло наше великое, первое в мире социалистическое государство: распорядительно-управляющая бюрократия и исполнительно-управляемая масса трудящегося советского народа. И пленум исторический действительно проходил, однако на нем принимались совершенно другие решения: об укреплении идеологической работы на местах…

И хотя власти продолжали настаивать на том, что народ и партия едины, но действительность снизу выглядела иначе. Если мысль о человеческом лице социализма, разбуженная событиями в Праге, определенно выражалась в критическом инакомыслии интеллигенции по поводу реального государственного социализма с партийно-бюрократическим лицом, то в трудящихся массах отношение к действительному порядку вещей выражалось в инакочувствии. Но если на инакомыслие, особенно когда оно принимало формы мстительного отношения к советской власти как политическому режиму, власти обращали внимание и принимали меры, то инакочувствия в трудящихся массах не замечали. А между тем не было ли это инакочувствие опаснее для экономической состоятельности государства, поскольку оно, как состояние духовное, было внутри производственных взаимоотношений и отражалось на производительности и качестве труда каждого человека?.. Как бы ни было с идеологическим обеспечением текущей действительности в свете успехов по выполнению планов и производственных заданий, но действительность человеческая, как бы ни были велики ее силы, утомилась в этом бесплодном инакочувствии. Оглянувшись с полувековой юбилейной вершины на пройденную дорогу, человек советский даже поразился тому, что увидел, и воодушевление его оставило…

Если бы советская хроника в фильме А.Кончеловского продолжалась и дальше, то мы могли бы увидеть эпизод поразительный: новый генеральный секретарь Андропов в прямом эфире тихим голосом и с некоторым даже удивлением говорит: «Мы не знаем общества, которым управляем…».

Надо же! – сказал я сам себе, – они не знают общества, которым управляют 70 лет!.. Как же это так? Ведь это все равно, как если бы водитель большого-большого автобуса на середине дороги вдруг сказал: дорогие товарищи пассажиры, я не знаю правил дорожного движения, – и чтобы нам тогда делать? вылезать посреди дороги?.. Но нет, мы не вылезли и так поехали дальше, и вскоре оказалось, что мы заехали в перестройку…

Недаром замечено, что старые люди хорошо помнят о том, что было 50 лет назад, а то, что было на прошлой неделе, не помнят. Но все-таки уже и забылось это странное признание генерального секретаря Андропова, и я бы сейчас, из нового буржуазного порядка, и не вспомнил бы просто так про этот случай, как вдруг в фильме о Русской Революции государь император Николай Александрович точно о том же и примерно в той же интонации удивления от своего же открытия и заявляет: «Господа, я совершенно не знаю русского народа!..».

 О, да я уже такое слышал! – сказал я сам себе – и все вспомнил, даже про утомленные глаза тов. Андропова за стеклами очков вспомнил, и то вспомнил, что дальше удивления от самой парадоксальности соображение мое не пошло: как же, дескать, это возможно?..

Но теперь, и не иначе, как благодаря навыку к буржуазной терминологии, я не про большой-большой автобус подумал, и при этом ничему и не удивился, а как будто в том, что самодержавный правитель и хозяин русской земли, как Николай Александрович сам себя определил, совершенно не знает русского народа, нет ничего особенного: для чего же хозяину Русской земли утруждать себя знанием о том, что там на этой земле творится, какие там люди копошатся в своих заботах, если можно эту русскую землю отдать в аренду министрам, председателям, губернаторам и другим специалистам по банковско-финансовым махинациям и пусть они разбираются с аборигенами, а у меня, хозяина, свои особые занятия…

И действительно, вот государь Николай Александрович любит прогулки на свежем воздухе, а из-за этих бомбистов-социалистов он уже опасается погулять и вокруг дворца!.. Да, соглашается министр внутренних дел генерал Трепов, бомбисты потеряли всякий страх, необходимо принимать срочные меры. И тут же предлагает такую меру: учредить особое Охранное отделение для борьбы с политическими преступлениями. Императору, объявившему о совершенном незнании русского народа, инициатива министра кажется вполне благоразумной. Тем более, что и молодой офицер, предложенный на должность начальника этого Охранного отделения, весьма приятный человек: не сводит выпученных в подобострастии глаз с государя императора…

И у меня, зрителя, уже нет никакого сомнения, что ни сам император уже и не помнит своего признания в совершенном незнании русского народа, ни его министр, ни тем более этот молодой офицер, только что определенный на должность начальника Охранного отделения. Должно быть, незнание русского народа освобождает их служебную деятельность от не идущих к прямым обязанностям затруднениям умственного порядка… Но и я, зритель, должен признаться, что если бы не объявленная тема русской революции, если бы у меня не было бы недавнего переживания своей русской революции, если бы не выступило из памяти признание советского Правителя о незнании общества, которым мы, коммунисты, управляли 70 лет, то у меня не было бы никакой причины, никакого повода удивиться сходству этих парадоксальных состояний, которые должны бы как будто произвести некий административный взрыв, а между тем все противоречия, чреватые взрывом, затягиваются некой пеленой будничного служебного и бытового порядка…

И этот порядок не меняется, даже если коварные бомбисты взрываю самого министра внутренних дел Трепова: для нового Охранного отделения это всего лишь расследование очередного преступления, а для государя императора – выбор на освободившуюся должность нового министра… Все эти люди – от императора до эсера-бомбиста – живут своим обыденным образом, будущее для них темно, и если что и освещает эту темноту, то только свет надежды на то, что и завтра они будут заниматься тем, чем занимаются сегодня. И чем убедительнее в фильме эта подлинность обыденного поведения людей в своем времени, тем пристальнее наше зрительское внимание к этой обыденности, в которой уже проступает будущая трагедия… Они не знают, а мы уже знаем.

Признаться, до этого эпизода в фильме «Хроники Русской Революции» я не очень внимательно относился к тому, что показывалось: просто смотрел, как ограбили банк, как потом началось полицейское расследование… Ничего необычного по нашим временам.

Но то, что как бы между делом сказал император Николай, это его чистосердечное признание, которого от него никто и не ждал, заставило меня подняться и записать слова, им сказанные. И даже если эти слова невозможно подтвердить документально, что предполагает жанр хроники, а более того – пристрастие самого режиссера Кончаловского к подлинности, то это тот редкий случай, когда художественный вымысел ближе к истине в ее смыслах, чем фактическая правда. К тому же я вспомнил и то, в чем признался по доброй воле генеральный секретарь Андропов: должно быть, это было то человеческое чувство удивления, которое не контролировалось служебным положением, но которое вырвалось как отчаяние человека, неожиданно для себя оказавшегося в шаге от обрыва…

Но никто этот крик тогда, в начале 80-х, не услышал. И вот такое же открытие совершает для себя и император Николай Александрович, и в том же шаге от обрыва… И вот в этом и было странное чувство: неужели в таком инстинкте выражается осознание царской ответственности за состояние государственности – ощущение обрыва в историческом бытии?..

И уже невозможно было не обратить внимание и на то, как одинаковы и драматичны по содержанию не только признания наших самодержавных правителей, но и то, насколько одинаковы в своем воздействии на общественную жизни и царский Манифест, дарующий во спасение политические и гражданские свободы, и такие же перестройка с гласностью – во спасение: оба эти вынужденные, но уже и запоздалые движения власти вызывают череду политических событий, которые и выводят наружу состояние смуты…

У меня нет сомнения в том, что даже если признание императора Николая Александровича придумано авторами фильма вопреки как бы жанру хроники, который предполагает документальную подлинность, но тем не менее это правда: у художественного творчества есть одна драгоценная особенность: придуманное бывает ближе к правде смысла, чем правда факта. Смыслы же тех общественных состояний, перед которыми обнаружили свою профессиональную несостоятельность оба наших самодержавных правителя, очень близки, и потому их человеческое удивление и та растерянность, которую они пережили в этот момент, одинаковы… И если бы они оба – и Юрий Владимирович Андропов, и Николай Александрович Романов – были частные лица, то эта искренность в признании того, чего они совершенно не знают, но что должны знать, сделала бы им честь. Но они – главы великого государства, единодержавные главы исполнительной власти, которой подлежат огромные земные пространства, населенные миллионами людей, такими, как я и ты, и то благодушие, с которым они, правители, признаются в незнании жизнедеятельности этих миллионов, которыми они по должности управляют и, следовательно, по обязанности служебной должны знать, чем и кем управляют, то не равнозначно ли такое незнание преступлению перед этими миллионами?..

И вот это незнание самодержавных правителей государства того и тех, кем и чем они управляют, ни становится ли одной из таких знаменательных провокаций, которые производят неслучайность и самих предпосылок?.. Знаменательных – потому, что предпосылки, о которых мы, живые еще свидетели Буржуазной Революции 90-х годов, можем судить на основаниях личного опыта, выражаются в том, что государство, а в нашем случае это Советский Союз, при всем своем величии начинало терять экономическую и административную состоятельность, и не во внешнем мире, а перед нами – перед народонаселением.

С таким странным чувством, которое возникло у меня от признаний императора Николая II, я смотрел все последующие серии фильма. И в каждой сцене с участием императора нельзя было уже не обратить внимание на его административную несостоятельность и не видеть, откуда она происходит…

Именно так – распад – определяется в фильме А.Кончаловского состояние России как государства в преддверии Революции. И как распад этот в завершающей стадии смуты начался с Манифеста, которым даровались политические и гражданские свободы, так и с нашей перестройки и гласности, дарованной сверху, началась наша смута… И если так, то и перестройка, и царский Манифест оказались запоздалыми попытками исправить маршрут разложения изнутри потерявших дееспособность государственных порядков. Но почему невозможно было исправлять маршрут задолго до того, как распад приобрел необратимое состояние четвертой стадии? Почему так? Причин может быть много, начиная с провидения. Но не первая ли из причин земных состоит в том, что самодержавный правитель не знает того, чем и кем управляет? А если не знает, то что же мешает ему знать?..

Никакие другие драматические состояния российского исторического бытия, как только бунты, мятежи, перевороты, расколы, а более всего смуты, называемые революциями, не ставят таких вопросов перед нами, жителями первой четверти 21 века: знают ли наши власти нас, российской народ, во всей полноте правды? Как понимают свою ответственность? Речь все о том же: не о правде официальной статистики, не о правде цифр валового продукта, миллионов кубов перекаченного во все стороны света газа и нефти, а той правде, перед которой нас, людей, всех вместе и каждого по отдельности, поставила новая буржуазная государственность?..

Я даже не задаю вопроса: почему знание о народе, о народной жизнедеятельности, начиная со времен самых давних, всегда жестко пресекалась?.. Почему правда о народной жизнедеятельности рождала страх у власти?.. Почему все, начиная с рукописей, что свидетельствовало о действительности во всей национальной полноте, подвергалось ссылкам, заточениям, запрещениям, казням?.. Почему «философские пароходы»?.. Почему критическое инакомыслие, вдохновляемое представлением о состоятельности государства, не находит ответа в мысли государственной, а объявляется преступлением?..

Вот эти вопросы невольно возникают из опыта двух Революций, которыми обозначился пережитый 20 век, тогда как век 21 только в первой четверти... Наши революции, меняя характер государственности, с пренебрежением оставляют все эти вопрошания без ответов. И чем дальше за Кольцевую дорогу в глубину провинциальной России, или в глубину исторического прошлого, тем настойчивей эти вопрошания приобретают реальность конкретных фактов.

Возможно, нас, советских, или как еще говорят – homo sowetikus, испортил наш социализм, но не столько реальный, сколько наша простодушная вера в образ бытия, определяемый высокими принципами организации общественной жизни, нравственным содержанием и важностью для человека труда как творчества, признанием за человеком трудящимся его гражданского достоинства. И социалистическое государство в виде политических лозунгов, и косвенно, в том числе и такими монументальными символами, как «Рабочий и колхозница», утверждали нашу веру в то, что все это возможно в действительности, что все эти великолепные художественные символы могут осуществиться и в нашей повседневной обыденности. Однако символы так и не сошли с пьедесталов, наша романтическая вера потускнела, надежда разбилась, как та лодка, о каменные глыбы реальности…

Если у поэта-государственника вера в осуществление высоких принципов социализма рухнула на полдороге, то мы, советское простонародье, более косное, прошли дорогу до полного исхода терпения… И когда пришло роковое время, советское трудящееся простонародье не вступилось за социалистический порядок – ни в своей деревне, ни в своем районе, ни в своей области – ни прямо, ни в душе своей… Правда, это последнее обстоятельство к делу не пришьешь, но когда в фильме о Русской Революции я вижу то жуткое одиночество, в котором по сути дела пребывает государь император Николай Александрович, мнящий себя хозяином России, то мне по-человечески становится его искренне жалко, как было в свое время жалко и распадающегося социалистического государственного порядка…

Если бы советская хроника в фильме А.Кончаловского продолжилась , то мы попали бы в долгожданную перестройку, в которой и должно было бы появиться это человеческое лицо социалистической государственности, – на что же нам, внизу, было и надеяться? – государство по конституции – народное, все имущество в виде заводов, пароходов, полей и лесов – народное достояние, и остается совсем немного – от деклараций и слов перейти к делу: государственному управлению из «машины принуждения» в облике партийно-бюрократического господства перестроиться на нормальное государство с формами реального равноправного сотрудничества в производственных взаимоотношениях управляющих с управляемыми – ведь это так естественно! А кроме того, эта естественность открывает такие возможности для солидарного труда, что от перспектив светлого будущего захватывает дух!.. Не то что полет в ближний космос, но и в самый дальний мы сумеем улететь!.. И при человеческом лице власти, при солидарных производственных взаимоотношениях не надо будет нас принуждать к выполнению и перевыполнению по заготовке кормов, не надо будет этих дурацких соревнований с вымпелами, приписками и обманами!.. О, как бы это было замечательно!.. И не надо будет вам, управляющие, хлопотать изо всех сил о нашем благе и счастье, мы эту заботу возьмем на себя!.. И не надо нас любить и славить, а вы бы, власти, платили нам за нашу работу по-человечески, по справедливости, и чтобы все дела наши общие по строительству будущего были по правде, без вранья, без обмана ни нас, ни себя, вот и все!.. А как этот порядок будет называться – развитой социализм или социализм по китайскому образцу или по шведскому, или еще по какому-нибудь, дело десятое, главное – чтобы было по-человечески, то есть по нашему, по русскому!..

 

2

В фильме «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына» есть такой эпизод: над обыденной деревенской действительностью, которая, как мы видим, очень мало изменилась за сто лет, то есть от революции до революции, но еще меньше изменились мы, как люди, как жители в своем образе жизни, и вот над этим историческим бытием медленно поднимается, возносясь в небо, удивительное чудо в виде серебристого тела ракеты. Но обратил ли на это явление кто-нибудь из жителей деревни внимание? Проводил ли взглядом это технологическое совершенство почтальон Тряпицын?.. Стало ли это вознесение ракеты причиной для человека поднять глаза к небу?.. Мог ли вспомнить почтальон Тряпицын сегодня тот свой восторг, когда он, мальчишка, искал в небе плывущий между звезд огонек первого спутника? – в этом можно и не сомневаться. Вполне вероятно, что он даже воображал себя будущим космонавтом?

Вспоминает ли он об этой своей мечте сейчас при виде подымающейся из-за леса ракеты?.. Об этом в фильме почтальона Тряпицына не спросили. Может быть и вполне справедливо: мечты чаще всего не исполняются, хотя в данном случае было бы к месту. У мечтаний и реальности пути расходятся. Так и здесь. Ракеты сами по себе, деревня и жители сами по себе. Можно сказать: технологическим чудом медленно поднимающейся в вышину ракеты художественно обозначена в фильме хронология времени, но не общественное духовное состояние окружающей это технологическое явление действительной жизни людей: между технологиями, как явными достижениями государственного порядка, и обыденным духовным и умственным состоянием человека обозначилось очевидное отчуждение.

Это отчуждение не возникло из ничего, и сам человек этого состояние не ищет, оно всегда является следствием того положения, в которое ставит человека государственный порядок. И этот порядок для частного человека равнозначен стихии. На картине К.Брюллова «Последний день Помпеи» жители города, разбуженные среди ночи извержением вулкана, с недоумением и ужасом взирают вверх: там совершается некое событие, которое не обещает людям и всем, кто внизу, пощады, но – кто как спасется. На такую стихию представляются – на взгляд снизу – и политические события, в результате которых образуется новый государственный порядок. Об этом свидетельствует опыт двух наших Революций, случившихся за 20 век. Тот, кто выживет, должен будет к этому порядку приспосабливаться.

Может быть, это будет самое драматичное время для людей. Драматичное тем, что в нем человек выживающий особенно одинок. И невольно вспоминает такой одинокий человек о прежнем образе жизни и тоскует о прошлом. Даже если его жилище уцелело. Может быть, когда жилище уцелело, тоска о прошлом еще тяжелее. Потому что она делает человека особенно одиноким среди тех, кто собирает камни для строительства нового дома: такому строителю некогда смотреть вверх и грозить кулачком или умолять о пощаде и милости: руки его заняты лопатой и тачкой. Но человеку на пороге уцелевшего жилища куда деваться от тоски о прошлом, где человек не знал одиночества? – только и остается, что забыться и уснуть…

Не могу сказать, что наша Буржуазная революция стала такой же стихией, обрушившейся на нас, советских обывателей, сверху стихийным бедствием, подобным извержению в прямом эфире… Но с подобным недоумением, ужасом и растерянностью мы смотрели до поздней ночи на разрушения, которые производил в прямом эфире новый государственный порядок агентами бандитского накопления с нашим образом жизни, который создавался тремя поколениями советского народа…

По итогам переворота явился такой новый государственный порядок, для которого этих поколений не существовало; порядок, который заведомо не предполагал человеческого лица: буржуазная государственность, как государственность классовая, предполагает в законодательной форме неизбежными и неразрешимыми миром и согласием противоречия в виде тихой гражданской войны… Все мы были беспомощны и одиноки, и ждать защиты было неоткуда: сверху – из прямого эфира – на наши головы сыпались и сыпались камни и пепел в виде все новых и новых указов и постановлений, разоряющих наше бытие до основания… Государственная власть в лице милиционеров с обвисшими на плечах форменными куртками и с кобурой на одном боку, молча наблюдала за нашими базарами…

Не скажу, что в фильме о почтальоне Тряпицыне у режиссера была сознательная задача показать это духовное одиночество человека в новом государственном порядке и то, насколько это одиночество осознается и как оно переживается, но то, что это состояние как общественная реальность нашей современной действительности довлеет в наши дни, мне представляется несомненным фактом.

Так ли, иначе ли, но серебристое, прекрасное тело ракеты, поднявшись из синих лесов, вознеслось и улетело, как будто ничего и не было… Но этот краткий эпизод в фильме о почтальоне Тряпицыне своим художественным содержанием оставил и другой неявный по поводу того же нашего времени подтекст: два мира продолжают существовать в неких параллельных реальностях – мир государственный в лице бюрократии и технологий, и мир простонародья. Во всяком случае, какой-то духовной связи между этими реальностями нет, оба они самодостаточны, но самодостаточность мнимая, и оба мира в этой мнимой самодостаточности могут обойтись в повседневной реальности друг без друга, но до тех пор, как не обозначится в том или ином виде вражеское нашествие…

Может быть, это одно из положительных следствий Буржуазной революции: мнимая, социального свойства, самодостаточность. Но далеко ли может зайти подобное отчуждение, не имеющее социально-материального, осязаемого, статистического выражения, а потому как бы и необязательного для общественного познания? И когда может оказаться насущным политический смысл невольного признания будущего нашего правителя, оказавшегося в шаге от обрыва бытия: «Мы не знаем общества, которым управляем»?.. Или так: «Господа, я совершенно не знаю русского народа…».

И вот этот пережитый нами опыт отчуждения, лежащий в духовных предпосылках двух наших Революций, случившихся за 20 век, кроме личных переживаний тоски и одиночества, оставляет тем, кто выжил на пороге своих жилищ, тягостный и неразрешимый вопрос: возможен ли у российской государственности характер солидарного классового сосуществования с человеческим лицом?..

 

3

Нет, фильм «Хроники Русской Революции» не ставит прямо такого вопроса. Скорее всего фильм непреднамеренными аналогиями двух Революций, определивших драматической и лихой музыкой 20 век в нашем историческом бытии, подводит нас к этому вопросу. Фильм оставил нас на духовной вершине социалистической государственности – не на статистической, украшенной фразами для газет, а на вершине метафизической, на той самой полдороге нового маршрута, когда у романтиков социализма сил духовных хватало только для того, чтобы там, на полдороге, и остаться самими собой… Дальнейший маршрут был по сути своей маршрутом уже нашего схождения с вершины, маршрутом распада социалистической государственности, – и теперь я наглядно знаю, в чем и как это состояние совершается: «Хроника Русской Революции» подсказала не только то, что несостоятельность социалистической государственности, которой я был свидетель, может называться распадом, но и то, что распад, которому я был свидетель и соучастник, это не что-то неожиданное, как стихия, как извержение вулкана, но состояние, обусловленное медленной утратой государством дееспособности во взаимоотношениях с обществом, состоянием все большего отчуждения государства от народа, и власти от человека… И это неопознанное своевременно государственной мыслью состояние, а потому и не исправленное сознательно правительственной деятельностью, окончательно усугубляло экономическую несостоятельность государства…

Все это вещи очевидные, и не только задним числом, но проницательные современники свидетельствовали о современных угрозах государству: поэты своими метафорами, писатели, которые не могли молчать, сочиняли статьи и романы, похожие на тревожный набат, неравнодушные и ученые люди писали на высочайшее имя записки, подавали проекты, а профессор химии Д.Менделеев написал подробный проект постепенного преобразования внутренней общественной и промышленно-хозяйственной жизни России в виде книги «Заветные мысли»… Однако власти, словно бы в очаровании своего величия и несокрушимости, ничего не слышат, а если слышат, то не понимают, о чем шумит и хлопочет публика в странной любви к Отчизне…

Вот это кажется мне особенно удивительным при том, что государь император Николай Александрович был, судя по его Дневнику, большой любитель чтения: в записях на каждый день можно видеть: «Вечером читал… Сегодня много читал… Много читал…» , но при это никогда не говорит, что читал, какие книги, о чем, какие впечатления и соображения при этом возникали… Вообще по части своих соображений, каких-то мыслей, переживаний в многолетних и едва ли не ежедневных записях нет ни слова, только одна регистрация некоторых событий: принял такую-то депутацию, принял такого- то министра…

Можно предположить, судя по тому, что Николай Александрович в простодушной искренности видел себя наследственным хозяином Русской земли, то и читал нечто соответствующее о таких же хозяевах-императорах легендарных времен, утверждаясь в богоизбранности своей персоны: Плутарха, Тита Ливия, Фукидида… Возможно, читал Николай Александрович и Карамзина, а заверение Карамзина о том, что «История народа принадлежит Царю», особенно отвечало его самомнению. Во всяком случае, нет никаких сведений о том, что государь император в эти годы, исполненные драматических событий, читал «Заветные мысль» Менделеева, или сочинения Л.Толстого, или его статьи по поводу современной действительности (хотя бы по случаю 80-летия писателя или по тому, что статьи эти запрещались цензурой), не говоря уже о романе «Воскресенье»…

Ведь если бы Николай Александрович интересовался тем, что пишут и говорят о современном состоянии России, о положении народа, о тех очевидных кричащих противоречиях между властями и народом, между трудом и капиталом, и даже не философы, правоведы и экономисты – это чтение все-таки затруднительно, требует некоторой умственной подготовки, а хотя бы то, что пишут о российской действительности известные журналисты, писатели, публицисты, то вменяемый человек не мог бы сказать с таким простодушным удивлением: господа, я совершенно не знаю русского народа!.. Но здесь не простое незнание, а наследственно-сословное служебное пренебрежение верховной власти к действительному состоянии внутренней, простонародной жизни России. Не равнозначно ли такое пренебрежение нравственному преступлению? Разве от того, что цензурой запрещены статьи Л.Толстого о формах экономического рабства нашего времени, исчезнет само рабство наемного работника? Напротив, оно примет более изощренные способы эксплуатации: запрещением мысль о бесчеловечных формах эксплуатации наемного труда делает эти формы легальными. Но это же делает и протест уже радикальным и мстительным.

Пренебрежение к правде о глубине социального раздора между властью и народом, пример которой правительственной элите невольно, в силу особенностей характера своей личности, подавал самодержавный государь император, приводило правительственную деятельность не к исправлению вопиющих противоречий, которые изнутри разрушали государственность России, а напротив – сосредотачивало интересы власть имущего класса к заботе о выгодах акционерного и финансового капитала, в которых каждый имел свою долю; к подсчету выгод от продажи за границу миллионов пудов чугуна и пшеницы по хорошей цене, а деньги оставить в Лондонском или Парижском банке – на всякий случай…

И потому, должно быть, внутреннее состояние России со всем крестьянским и полукрестьянским люмпенизированным населением становилось для такого высокопоставленного акционера-бенефициара второстепенным. И пренебрежение, вдохновляемое примером нравственной близорукости самого государя императора, становилось делом уже не только личным, но и корпоративным. И это корпоративное единство под покровом высшей государственной власти, пребывающей в традициях сословного эгоизма, оказалось в интересах самой власти превыше интересов народа. Которые, впрочем, никогда не были предметом внимания в предыдущие исторические времена: сословно-феодальная государственность изначально предполагала раздор власти и народа как состояние естественное, природное. Но к этому природному состоянию податное население так или иначе, то есть бунтуя или смиряясь, приспосабливалось. В то, что такое приспособление отражалось на низкой производительности труда, а в конечном счете на экономическом состоянии государственной казны, государственная мысль, судя по всему, серьезно не входила: затруднения казны восполнялись увеличением податей, таможенных пошлин, налогов, мелочных сборов, жесткими способами по взиманию недоимок…

Но сейчас, в начале 20 века, этот раздор усугубился новым капиталистическим качеством первоначального накопления, что делало период приспособления для наемного работника особенно болезненным. И как общие интересы капиталистов объединяли их в корпорацию под защитой государственной власти, так и наемные работники в своем болезненном приспособлении к новым формам рабского бесправия невольно соединялись в классовое единство. И это классовое инстинктивное единство становилось добычей политической социал-революционной мысли.

Под этим же покровом развивалась во власть имущей элите и духовная смута. Темный образ Распутина олицетворил эту смуту. Не было бы сибирского старца, несомненно явился бы другой врачеватель. Это мы, обыватели 90-х годов, знаем по времени и свои духовные смуты. И недаром этот экзотический образ из прошлого вернулся в нашу советскую действительность в 80-е годы, как в родную стихию: вспомним роман В.Пикуля «У последней черты» и кинофильм Э.Климова по этому роману. А в 90-е и многочисленные книжки на тему о том, как убивали Распутина, врачевали народную духовную распутицу… Но если общественная мысль в своем постсоветском параличе молчала на тему современной народной жизни, то русская общественная мысль начала 20 века пыталась беспокоить государственную власть словом писателей, поэтов, философов, социологов и правоведов о тревожном и опасном для государства раздоре. Но все было тщетно. В том числе и слова таких богословов и пастырей Церкви, как Иоанн Кронштадтский… Но при императорском дворе более пришелся брутальный представитель русского народа Распутин со своим душевным врачеванием: должно быть, государь император мог теперь сказать: господа, вот сейчас я узнал, что оно такое – русский народ.

И вот при всем при том, что совершалось в элитарном власть имущем верху, где же тут революция как стихия? – тут одно очевидно: нарастающая недееспособность государственного управления. Она и провоцирует смуту в своих же власть имущих кругах. Смута в придворных кругах ширится, вовлекает все новых и новых приверженцев лучшего будущего, все очевиднее провоцирует недееспособность внутреннего управления… Недееспособность усугубляется противоречиями с обществом, которые приобретают политический, а потому и организованный (корпоративный и партийный) характер. Несостоятельность власти в экономической и социальной политике усугубляет присущий характеру государственности раздор между властью и народом. Этим раздором наиболее ловко пользуются социал-революционеры и всякого рода дельцы от политики. И так дворцовый переворот становится логическим разрешением бедственного состояния государственности…

Если на развитие распада смотреть (и видеть) в кинофильме «Хроники Русской Революции» или в прямом эфире по телевизору, что мы как раз и делали в 90-е годы, то в том, что мы называет Революцией, нет никакой стихии, а есть необратимое развитие болезненного состояния власть имущей элиты, при которой деньги, становясь легко доступными, превращаются в высшую ценность, и это общественное состояние властолюбивые политики поворачивают в своих умыслах и намерениях. И в этих умыслах не предполагается, а потому сознательно не осуществляется и не культивируется ни властями, ни умственной деятельностью общества, спасительных для государства условий согласного, солидарного национального созидательного общежительства, которое если невозможно сейчас, то должно будет установиться после переворота. Однако процесс распада невозможно остановить на полдороге, распад государственности, как эпидемия, может быть пройден до конца. То есть тогда, когда станет очевидным, что Мы победили и овладели правлением.

Именно в такой последовательности события политической и уголовной борьбы за власть мы, советские, и наблюдали в прямом эфире в первой половинке 90-х годов: голубой свет экранов мерцал в окошке каждого убогого жилища по всей России до позднего часа. Сейчас это называется Революцией. Пока буржуазная государственность усердием и творчеством современных историков не сообщила событиям 90-х мифологический характер, мы можем лучше видеть аналогию в формах и в содержании двух наших Революций.

 

4

Почему фильм А.Кончаловского побуждает к такой последовательности в размышлениях? Нет, я ни на чем не настаиваю, я говорю только о своих впечатлениях, о том, что видел, что пережил, что запомнил… И, может быть, одно из первых состоит в том, что то, что мы привыкли называть Русской Революцией 1905-1920 годов, я в фильме не увидел. То есть революции в образе последовательных политических и массовых событий, без которых мы и не можем представить того, что относим к Русской Революции. Можно даже сказать: нет революции как истории в событиях. То есть революции, которая на привычный взгляд может быть изложена не иначе, как только в эпизодах массового порядка и в речах и поступках вождей. Иначе сказать: в виде очередной редакции театрализованных иллюстраций на тему революции.

Нам более привычен фильм о войне, где войны как таковой может и не быть, но чтобы фильм о революции без революции – такого я не могу припомнить. И не потому, должно быть, что режиссер и его сотрудники не знают о броненосце «Потемкине», о шествии рабочих Петербурга утром 9 января к Зимнему дворцу, или забыли о политической стачке и о Московском восстании, или о дебатах в открывшейся в 1906 году Государственной Думе с громкими речами кадета Милюкова или премьер-министра Столыпина, – все это не только известно, но и общеизвестно. Не говоря уже о таких мифологизированных событиях, как выстрел «Авроры», взятие Зимнего дворца и так далее. Однако ничего этого нет в фильме А.Кончаловского. И, как мне думается, не потому нет, что мы все это знаем и без фильма, начиная со школьных учебников, а потому, что и все эти события, и политическая борьба в Государственной Думе, где состязались партийные ораторы на тему формы правления на месте монархического самодержавия, составили только внешний образ Русской Революции, как бы материал. И этот материальный объем так велик, а за последние десятилетия к материалу, собранному за 70 лет социализма, прибавилось столько нового на тему Русской Революции, и притом критического, что трудолюбивым историкам этого материала хватит на многие поколения.

Но за этим внешним, материальным объемом предполагается служебно-обыденный образ государственного управления в его повседневной обыденности, в которой человек не связан официальным ритуалом, а бывает сам по себе: говорит то, что думает, дает волю искреннему чувству, высказывает соображение, которое приходит ему в голову, поступает по душевному побуждению. Здесь человеку не приходится играть роль, говорить чужие слова. Каким бы человек по служебному или общественному положению ни был – император, премьер-министр, генерал, эсер-боевик, поп Гапон или писатель Горький (и все они как раз и представлены в фильме), в обыденной (домашней) обстановке он освобождается от этой роли, от необходимости что-то умалчивать, лицемерить или обманывать, удерживать свое искреннее побуждение или слабость, которую приходилось скрывать, но сейчас эта слабость вырывается наружу: если человек любит сладкое, он берет конфету; если любит деньги, то не может упустить подходящего момента и решить проблему; если человека томит странная мысль, то она ищет случая выразиться помимо его воли.

И вот только в обыденной обстановке, где служебный человек не связан нормативными понятиями публичного и служебного поведения, эта сокровенная сторона личности делается явной. И художнику остается только заметить эти человеческие свойства, понять, как они сказываются на служебной или профессиональной деятельности человека – как персонажа художественного произведения. Тем более, если в произведении речь идет о государственном управлении, и обойти вниманием персону правителя по художественной необходимости оказывается невозможно: личность правителя во всей полноте слабых и сильных сторон характера неизбежно проявляется в стиле административной власти и в реальном состоянии практической политики. И эта взаимосвязь личности правителя с практической политикой усугубляется при самодержавной форме правления. Если отечественная История усвоила на этот счет метод, который сформулировал Пушкинский летописец Пимен:

 …Да ведают потомки православных

 Земли родной минувшую судьбу,

 Своих царей великих поминают

 За их труды, за славу, за добро –

 А за грехи, за темные деяния

 Спасителя смиренно умоляют… – то художественная литература по примеру Л.Толстого («Война и мир», «Хаджи-Мурат» и др.) к персоне правителей относится уже не так смиренно, поскольку их личные грехи и темные деяния самым непосредственным образом сказываются на судьбе государства, а поскольку сказываются внутренними нестроениями, бунтами, войнами, то первой жертвой таких грехов и темных деяний царей великих оказываемся и мы, простонародье. И в опыте личного переживания своих судеб нам не всегда удается добру и злу внимать по примеру летописца, то есть равнодушно, не ведая ни жалости, ни гнева…

Но дело даже и не в чувственном отношении к историческому прошлому, осененному именами царей великих, а в рациональном вопросе о том, имеет ли царь оправдание своих грехов и темных деяний, которые провоцируют бедствие для народа?.. Ответ кажется простым и ясным: если бы царь был частный человек, то живи он как хочет, и греши сколько влезет, а за темные деяния отвечай по Уголовному кодексу, как и мы отвечаем. Но ведь царь не частный человек, все его деяния, даже самые темные и воплощающие в прямых бедствиях для государства и для народа, оказываются неподсудны, а потому и без возможности своевременного исправления.

Должно быть, во времена летописца Пимена, а это были начальные годы Великой Смуты, взаимоотношения народа с властями обходились смирением и молитвой, и черный народ принимал грехи и темные деяния «божьего помазанника» молча и не задавал вопросов. Но за триста лет, то есть к началу 20 века, если царь в праве и возможностях на грехи и темные деяния не изменился, то изменился народ: он уже не молчит, а кричит, задает вопросы, ждет вразумительных ответов в уверенности, что царь не частный человек, а должностное лицо, и потому должен отвечать за свои деяния… Однако сам царь этого про себя не знает: он, божий помазанник, искренне считает себя хозяином России, и народ входит в представление о России на правах живого инвентаря в государственном хозяйстве.

Русская Революция, с которой начался 20 век, обнажила, на мой взгляд, именно такую перемену: народ за триста лет изменился в своих гражданских представлениях о самом себе и о властях, а власти во главе с династическими монархами в представлениях о народе не изменились. В России, как сказано, историческое время идет медленно, но все-таки идет, и перемены совершаются, и за триста лет таких случилось много. Не прошли бесследно эти три века и для самосознания народа. Самый темный люмпенизированный крестьянин уже не отзовется на подметное письмо, в котором некий самозванец объявит себя воскресшим государем, но близко к сердцу воспримет слова пылкого социал-революционера насчет своего бесправия и унижения человеческого достоинства, в которое его ставит власть буржуев и помещиков. Пусть такое понимание будет пока на уровне инстинкта, но личный инстинкт безошибочно отзывается на правду того государственного порядка, в котором этот люмпенизированный человек существует.

Кинороман «Хроники Русской Революции» только прикоснулся к одному из звеньев в цепи событий письменной истории России, в которых выражаются нестроения внутренней нашей жизни: смуты, бунты, мятежи, расколы, перевороты, революции… Они сами по себе не однородны: смуты, перевороты и революции – это нестроение власть имущего верха, тогда как бунты и мятежи – это ответ народной жизни на состояние гражданского бесправия в социально-экономических взаимоотношениях с этим верхом. И здесь даже не так существенно, кто этот верх представляет – частное лицо или власть, если раздор обусловлен самим государственным порядком, предполагающим господствующий класс в образе этих частных лиц. Но если русский бунт – это всегда событие местное, региональное и ничего не меняет ни в государственном порядке, ни в правовом положении низа в этом порядке, то смута, называемая русской революцией, меняет характер государственности, и этой переменой разрушает народную жизнедеятельность на всем пространстве России до основания. То есть производит катастрофу народной жизнедеятельности. Н.Карамзин определяет эта катастрофу, произведенную Великой Смутой начала 17 века, как кровавое пожарище. Стоит заметить, что и по поводу Революции 1905-1920 гг. другой русский писатель Артем Веселый сказал похожее: Россия умылась кровь.

Историки, руководствуясь методом Пимена, об этих событиях особенно не распространялись: бывали времена, когда на каждую губернию в год приходилось более сотни крупных бунтов, не считая мелких, подобных тому, который изображен в повести «Дубровский». Но таким же бессмысленным оказался и бунт в Новочеркасске летом 1962 года, о котором сделал фильм А.Кончаловский – «Дорогие товарищи». То есть русский бунт не меняет естественности в государственном порядке: как было, так и оставалось, а часто делалось еще хуже (после Пугачевского бунта, например). В этом ряду драматических событий смута, переворот и революция занимают особое положение. Но если они одинаковы с бунтом и мятежом в том, что в их глубине лежат непримиримые сословные (классовые) противоречия, то в случае смуты, переворота или революции – это исключительная прерогатива власть имущего верха. Но если в случае бунта, мятежа эти противоречия выражаются непосредственно, то при смуте, перевороте и революции эти противоречия оказываются поводом и дополнительным благоприятным обстоятельством для борьбы за власть, за новый государственный порядок, при котором господствующее положение будет принадлежать уже другому, правильному и дееспособному, классу. И если этот переход от одной государственности (например, социалистической) к другой (например, буржуазной) будет сопровождаться катастрофой разрушения всей народной жизнедеятельности до основания на всем пространстве России, – ну что же, говорит новый господствующий класс, овладевший государственным правлением, это дело неизбежное. В этом и состоит катастрофа, которую провоцирует внизу революция сверху.

И вот в фильме А.Кончаловского и можно видеть, как грехи и темные деяния монархического семейного верха во главе с государем императором, пребывающем в своих благодушных умственных состояниях и душевных предпочтениях некоего обыденного придворного самотека, становятся первоначальной, назовем ее этической, первопричиной углубляющейся несостоятельности государственного правления уже с началом первых выражений раздора власти с народом: событий 9 января 1905 года, когда мирное шествие рабочих к Зимнему дворцу для того только, чтобы передать свое челобитье непосредственно в руки государя императора, было расстреляно.

Но если в мирное время эту несостоятельность, которая выражалась в формах нарастающих противоречий между капиталом в эпоху накопления капитала и наемным трудом в лице миллионов люмпенизированного крестьянства, могла возмещать энергичная и профессиональная деятельность такой личности, как П.Столыпин, который, похоже, был единственным человеком в правительстве, сознательная правительственная деятельность которого предполагала знание русского народа, то военное положение, в которое была поставлена Россия, обнаружило эту несостоятельность сословно-феодальной государственности уже в полной мере. То есть уже не только в формах этических, но и управленческо-бюрократических. Но именно они, которые становятся особенно очевидны в обстоятельствах обыденных, распространяются на последующие уровни правительственной деятельности как эпидемия, и провоцирует необратимость распада уже по всей административной централизованной вертикали.

И такой взгляд на исторические события начала 20 века не кажется мне случайным. Судя по всему, режиссер вполне сознательно сосредоточил свое внимание именно на этом внутреннем состоянии правительственной и общественно-олигархической элите как первоначальном обстоятельстве, которое и провоцирует в своей среде нарастающую несостоятельность государственного управления. Несостоятельность эта в критических состояниях, когда особенно необходимо решительное и умное действие, обнаруживает недееспособность уже не столько персональную, но и как свойство системное. Мало того, и сам Столыпин оказывается случайным и лишним в этом системном распаде, который принимает формы таких грехов и пороков, как коррупция, подкуп, измены, предательство. Это состояние, которое приобретает подобие весеннего ледохода и сносит на своем пути все, что ни попадет. В том числе и самого государя императора. Распад в совокупности отдельных проявлений дезорганизует государственное управление и открывает широкую дорогу череде политических событий, которые и составят то, что мы называем Русской Революцией.

Эта обыденная сторона событий оставалась для советских историков заведомо недоступной, как обратная сторона Луны, а для нового поколения историков, уже буржуазных , малоинтересна – потому, должно быть, что опыт правления Временного буржуазного правительства по причине явной административной бездарности председателя Временного правительства Керенского оказался плачевным и не оставил по себе достижений, которые могли бы дать повод к либерально-буржуазной политической мифологии, подходящей для нашего времени. Поэтому о Первой буржуазной революции современная история предпочитает умалчивать. Тем более, что метод летописца Пимена утверждается в размахе виртуальных костюмированных многосерийных зрелищ на историко-монархическую тему далекого прошлого. Так что фильм о Революции, и притом не вполне даже исторический, представляется в некотором смысле случайным в этом ряду.

В названии фильма есть, на мой взгляд, художественное лукавство, и оно может доставить огорчение знатокам политической истории, когда они не обнаружат в фильме своей Революции, то есть революции в череде известных событий во главе с известными персонами и вождями. Но они не обнаружат не Революции, а материалов к теме Революции. А.Кончаловский поступил с материалом, имеющим отношение к теме Русской Революции, не как школьный или университетский историк, а как художник. И темой для своего фильма он избрал не события, не материал, а состояние распада государства и общества, что стало провокацией революции. Можно сказать, то, в чем выражается метафизика революции: состояние государственности, теряющей дееспособность, чем провоцируется политическая борьба внутри правящего класса за право на организацию новой государственности. Эта борьба чаще всего завершается переворотом, сменой правящей персоны и правительственного класса. Возможно, не случись катастрофы от военных поражений на фронтах Германской войны, то дело бы так и обошлось – буржуазным переворотом и конституционной монархией, за что ратовали Конституционные демократы и к чему склонялся крупный промышленный и банковский капитал. Однако распад в тех же формах коррупции, предательства, обмана и явного административного непрофессионализма, уродливо выразившийся в эгоистической природе капитализма в эпоху накопления, распространился и на военные ведомства, и на действующую армию…

 

5

Русскую Революцию часто называют смутой. Или будет правильнее сказать: русскую смуту называют (по-французски) революцией. Но тождество, на мой взгляд, здесь относительное. Революция, если разуметь под этим понятием коренные и качественные изменения в характере государственности, общественно-экономических отношениях, гражданском быте народа, предполагает, что эти качественные изменения необходимы для дальнейшего развития и государственного хозяйства, и для гражданского быта. Необходимость таких изменений исходит из общественной среды, причастной к общественному знанию, к общественным наукам (философия, право, история, социология, политическая экономика и т.д.) в их свободном развитии. Среди этих знаний не на последнем месте стоит и познание о народе, об условиях народной жизнедеятельности, о возможных лучших и производительных формах этой жизнедеятельности. Чем глубже и основательнее становится в обществе такое познание национальной действительности, тем очевиднее делается необходимость перемен в государственном порядке. Понимание таких необходимых перемен в национальной действительности, состояние которой выявлено Общественным знанием, и перспективы осуществления таких перемен, становятся основанием для организации политических партий и их публичной деятельности.

Поскольку такие перемены угрожают существующему государственному порядку и правящему классу во главе с королем или императором, то власти принимают репрессивные меры по защите своего положения. Но и общественные и политические силы, уже организованные на ясном сознании необходимости перемен, вынуждены обороняться и действовать во имя этих целей, среди которых главными становятся перемены в гражданско-общественной и экономической организации будущего государственного порядка. То есть революция в опыте европейских государств провоцируется из общественно-народной среды, как бы снизу по отношению к государственному порядку.

У Русской смуты, даже если она названа Революцией, другая природа и в причинах возникновения, и в развитии, и в целях. Во-первых, русская смута возникает в правящем классе, вверху, в правительственной среде как политическая интрига, по причинам недееспособности верховной власти или неправильного государя (таким, например, оказался Борис Годунов). И в этой среде, и в общественной сословной элите, близкой к правительственным учреждениям, смута распространяется, приобретает корпоративную организацию. Питает смуту намерение сменить неправильного государя на правильного. В этом и состоит задача партий, участвующих в смуте: овладеть государственным правлением и поставить правильного (своего) государя.

Смута не ставит целью перемены в социально-экономической организации народной жизнедеятельности, но недееспособность власти и как следствие несостоятельность государственного управления становится благоприятной почвой для развития смуты. Задачи по отношению к народу возникают уже тогда, когда переворот благополучно совершится. Так было в Великую Смуту в начале 17 века. Таким же порядком завелась и развивалась смута в начале 20 века. Недаром и большевики долгое время после Октября 1917 года называли свои действия по захвату государственной власти переворотом. Практическую социализацию общественно-экономических взаимоотношений в формах организованной народной жизнедеятельности правительство большевиков осуществляло способом декретов и постановлений в порядке необходимости. Необходимость усугублялась Гражданской войной: поскольку большевики-коммунисты в овладении государственной властью воодушевлялись «Коммунистическим манифестом» К.Маркса, в котором овладение властью от имени пролетариата обуславливалось ликвидацией господствующего класса.

Таким господствующим классом в России оказывалось целое сословье: помещики-землевладельцы, дворяне, чиновники, промышленное и торговое купечество, капиталисты, армейские офицеры. Это и был господствующий класс, объявленный классом эксплуататоров, и он подлежал ликвидации. Тогда как пролетариат, от имени которого партия большевиков овладела государственным правлением, был весьма условный. Поскольку он был условным, то и знание об этой условной гражданской группе в многомиллионном крестьянском народонаселении было условным, то есть необязательным. Тем более не обязывало диктатуру от имени пролетариата к знанию крестьянского народа для того, чтобы учесть его интересы в государственной политике. Особенно в свете неминуемой грядущей мировой революции во имя мирового пролетариата. Так Гражданская война стала неизбежным следствием русской революции.

Таким же был и буржуазный переворот 90-х – как заключительный акт предыдущей многолетней смуты в высшем правящем классе, то есть в партийно-бюрократической советской номенклатуре. И как Социалистическая революция, так и Буржуазная предполагали ликвидацию господствующего класса, на каких бы правах по отношению к собственности он не господствовал, и утверждение на освободившемся месте нового господствующего класса на основаниях уже своего отношения к собственности. Интересы народонаселения, которое всегда, при любом правлении, составляют категории наемных работников и прочих социальных групп, при таком порядке вещей оказываются уже делом последующего правового оформления.

Но в чем, в каких коренных причинах состоят эти интересы, власть, овладевшую государственный правлением, меньше всего интересует: новый государственный порядок, формы и условия гражданско-общественной и экономической жизнедеятельности будут установлены в последующие годы директивным способом, согласно с ними народонаселение или нет. Но чтобы при этом обеспечить некоторое общественное спокойствие, необходимо что-то в ознаменование будущего порядка обещать народу. Лучше всего что-то вожделенное. Для русского крестьянства таким вожделением была земля. И большевики первым делом, как только овладели властью, уже от имени государственной власти объявляют Декрет о земле. Для советского обывателя таким вожделением был личный автомобиль, и новая власть первым делом объявляет о том, что каждый получит даже по два автомобиля!... По сути дела как в первом случае с землей, так и в случае с автомобилями – это было не что иное, как подкуп простодушных и доверчивых к слову властей аборигенов.

При Социалистической революции раздел земли и социализация промышленности вызвали горячую гражданскую войну. Буржуазная революция 90-х, несмотря на обещание каждому двух автомобилей, тем не менее продолжилась холодной гражданской войной. Но обе Революции оказались одинаковы и в большем – в катастрофическом разрушении до основания предыдущей жизнедеятельности народонаселения.

Успех европейских революций середины 19 века при их бескровном течении состоял в том, что классовые противоречия, возникшие при изменении характера промышленного производства, разрешались развитием прежних правовых взаимоотношений, остававшихся в наследство от сословно-феодальной государственности, и новые гражданские кодексы, конституции и хартии продолжали традиции самоуправления, народных представительств, ремесленно-цеховой организации в промышленном производстве. Поэтому как бы ортодоксальные коммунисты во главе с К.Марксом и Ф.Энгельсом не навязывали социал-революционерам радикальные способы революционной борьбы с ликвидацией господствующего класса (согласно «Коммунистическому манифесту»), европейские социал-революционеры предпочли – в интересах того же рабочего класса – правовой способ разрешения противоречий между трудом и капиталом.

И таким образом знание национальной действительности и перспективы национального гражданского мира при условии новых гражданских и экономических отношений, обусловленных учетом традиции, становятся основанием партийной борьбы, а народ – заинтересованным участником перемен. И такие революции обходятся без гражданской войны, без разрушения до основания прежнего образа национальной жизни. То есть смыслы революционной перестройки в интересах низа не только осознаны и понятны самим революционерам, но и приняты общественно-политическим верхом для практического осуществления. Если вдохновение революции идет снизу, то разрешение противоречий предполагает и правовые интересы национального верха в политической борьбе на площадке законодательных и представительных учреждений. То есть интересы низа (народа) не предполагают ликвидации господствующего класса, потому что место ликвидированного займет непременно новый господствующий класс, – без такого класса просто не может существовать государство, а оно необходимо народу не меньше, чем тем, кто овладел властью.

Именно такое объяснение Великой Французской Революции дает кн. Кропоткин в своем подробном и непредвзятом (в отличии от марксистов) исследовании «Великая Французская Революция»: всестороннее Общественное знание о национальной действительности, о народе как правовом субъекте исторического национального бытия, становится одним из залогов и условий для коренных изменений в характере государственности. И такое объяснение представляется мне справедливым, что может доказываться и тем, что Французская Революция завершилась не гражданской войной, а Гражданским Кодексом, принятым Национальным Собранием.

Наши благородные дворяне-декабристы, затевая дворцовый переворот, ставили задачу по овладению верховной властью, но сколько-нибудь реальных целей по отношению к народной жизни не имели и не могли иметь по причине элементарного незнания русского народа и его самодеятельных форм гражданской и хозяйственной организации. У декабристов было благое намерение по отношению к крепостному праву. В своих гуманистических проектах они, в большинстве своем наследственные феодалы-землевладельцы, руководствовались исключительно личным опытом взаимоотношения с крепостным крестьянством. Но это был опыт поверхностного знакомства, он не брал во внимание организацию хозяйственной, торгово-экономической, юридическо-правовой области крестьянской жизни, отпускаемой на свободу, и при том часто без земли. И вполне естественно, что крестьянину, живущему трудом на земле, и при этом все свое гражданско-правовое обеспечение и защиту, в чем бы эти вещи не состояли, возлагавшему на барина, как некоего опекуна, такая гражданская и общественная неопределенность, называемая свободой, была не нужна.

Две Революции 20 века изменяли характер государственности сверху, в интересах и представлениях верха, а народонаселение оказывалось в необходимости приспосабливаться к объявленному и законом оформленному государственному порядку. В этом и состоит особенность Русской Революции. Отсюда и необязательность как властей, так и революционеров знать русский народ, знать общество. И вот вполне справедливо, что в фильме А.Кончаловского нет ни народа, ни того общества, которое в годы распада представляли Л.Толстой, В.Короленко, Д.Менделеев, А.Блок, И.Павлов (физиолог), философы, богословы… Русское самодержавие и сословно-феодальная государственность всегда обходились без такого общества. Персону государя императора и правительственные учреждения плотно обступало общество другое, прежде всего аристократическо-олигархическое и чиновно-бюрократическое, и у этого общества были свои особые представления о народе, о том, каким должно быть отношение народа к властям, и какое место он должен занимать по отношению к государственному хозяйству… И у такого представления были свои апологеты и в ученой среде, и в богословской, и банковско-промышленной, и этого было достаточно для деятельности правительства и для того, чтобы государь император, как хозяин земли русской, мог не беспокоиться на счет того, что совершенно не знает русского народа…

 

Тема Русской смуты занимает особое место в ряду событий как бы даже и подобных: таких, как бунты, мятежи, гражданские (крестьянские) войны, расколы. Особое хотя бы в том, что смуты, перевороты и революции, происходят вверху, в элите власть имущего класса и приводят к смене государственности и самого власть имущего класса, тогда как бунты, мятежи, городские восстания, подобные Соляному бунту или гражданские (крестьянские) войны подобные Пугачевским, по справедливому замечанию Пушкина всегда бессмысленны, потому что не вносят в государственный порядок никаких правовых изменений. Доказательством такой бессмысленности может служить и бунт в Новочеркасске летом 1962 года, который стал темой фильма А.Кончаловского «Дорогие товарищи». И это единственный пока случай в российском художественном опыте, насколько я могу судить, когда драматическое событие социально-политического содержания нового времени предлагается вниманию общественной мысли, – хотя бы ради ответа на вопрос о том, почему же бунты и мятежи становятся возможны и почему при это остаются бессмысленны и в социалистическом порядке вещей, при государстве, которое объявляет себя народным. Мне представляется, что этот вопрос далеко не праздный. Однако советская общественная мысль в лице социальной философии или социологии в эту сторону внутреннего бытия не заглядывала.

Новый власть имущий класс, овладевший в перевороте государственным правлением, начинает писать историю от своего имени. И вполне естественно, что это история о том, как мы победили. Истории же о том, почему они потерпели поражение, то есть почему, как и по каким причинам произошло, на взгляд побежденных, их поражение, почему возникло в своей необратимости несостоятельность прежней государственности, почему и как случился распад нашего государственного правления и кто в этом виноват? – об этом побежденные, как правило, не рассуждают, и своей истории не пишут.

Именно такой, как история от победителей, и была История советская, какую советские люди в нескольких поколениях учили в школе. Это была История победоносного становления социалистической государственности. А как история исключительно политическая – была История ВКП (б), известная более как Краткий курс. По сути дела Краткий курс стал методологической основой всей советской историографии, Общественного знания и художественного творчества. При близком рассмотрении может оказаться даже, что она составлена все по тому же методу летописца Пимена, монаха Чудова монастыря, который располагался в Кремле, так что летописец Пимен был по сути дела придворным историком. Отсюда и его отношение к царской персоне: о добрых и героических делах записываем, а о грехах и темных деяниях молимся наедине и шепотом.

Было ли в этом что-то особенное? Отнюдь: все истории в мире, начиная с летописей и хронографий, писались от лица победителей, основателей государств и династий, которые своей чередой олицетворяли развитие и утверждение национальных цивилизаций. И смуты, перевороты и революции в этом процессе неизбежное, можно сказать, зло, которое иногда приносит и добро. Как и наша Социалистическая революция: во всяком случае, мы теперь знаем, что у всякой государственности, какие бы состояния горького и лихого счастья оно не переживало в своем становлении и существовании, возможно человеческое лицо. И вот эта вера в нас до сих пор остается и питает надежды.

Но почему оно, это человеческое лицо, не может осуществиться в практическом государственном порядке? – этот вопрос и ставят нам две наших Революции, случившиеся за 20 век. Вопрос мне кажется особенно насущным потому, что буржуазная государственность, какая утвердилась революцией 90-х, по сути дела возвращает наше современное бытие к состоянию подобных классово-сословных противоречий, какие оказались провокацией политических событий начала 20 века. А между тем три четверти нашего века еще впереди. И при этом природа и глубина сословных противоречий, присущих нашей исторической государственности на уровнях, можно сказать, ментальных, остается неопознанной, и мы, как общество, и как народ, и как государство, существуем во времени как бы самотеком. Но чем обернется самотек сословных противоречий, которые предполагаются самой природой буржуазной государственности, предсказать невозможно…

 

6

А.Кончаловский по праву художника, свободного от идеологических установок и мифологизированного знания, взглянул на события, которые составили понятие о Русской Революции, не с политическо-государственнической высоты (как бы с высоты птичьего полета), а с уровня обыденной действительности, в которой еще нет ни вождей, ни героев, ни побед, ни поражений, еще никто не убит, не расстрелян по политической целесообразности, никто не возведен в статус непорочного кумира… То есть нет еще и революции, а есть только смута – как некое состояние власть имущего общества и управляемого этим обществом государства, впадающего в состояние распада.

О том, почему распад элиты и государства стал реальным фактом действительности в начале 20 века? – это возможный вопрос для историков, для которых полнота правды будет выше политических пристрастий. А.Кончаловский же как художник, свободный от этих пристрастий и задач, что видно и по его предыдущим работам, находит в этом состоянии государственности и общества основную причину всех последующих событий, которые и составили Русскую Революцию. При том, что события – это только внешнее, явное выражение этого внутреннего состояния распада власть имущей элиты. И вот это состояние в своем развитии и стало темой киноромана: распад одного государства в его верхнем правительственном уровне сопровождает исподволь образование другого – нового государства. Пока это будущее государство только в виде подпольной партии нового типа во главе с вождем такого же нового типа, и при том в прямой противоположности императору старого государства. И в этом состоит сюжет киноромана.

Жанр хроники для воплощения именно общественного состояния во времени роковом наиболее, на мой взгляд, уместен и оправдан. Трудно предположить какой-то другой жанр, в котором бы могла найти убедительное художественное воплощение такая категория исторического бытия как состояние. Во всяком случае, таких попыток я не могу припомнить не только в русском художественном творчестве, но и в исторической, социальной или политической философии. Этому есть объяснение: общественное знание и художественное творчество советского времени подлежало жестким идеологическим установкам, основание которым было положено культурной революцией для утверждения в массах коммунистического мировоззрения. И общественное знание, и народное образование, и художественное творчество за все годы советской власти осуществлялось в границах этих установок. Инакомыслие, по большей части подпольное, оказывалось не столько знанием, сколько критическим обличением политического режима.

За два последних десятилетия в условиях буржуазной государственности для развития общественного знания и художественного творчества, как дела общественного, пока нет ни потребностей для утверждения нового буржуазно-потребительского мировоззрения (с этой задачей легко справляется искусство рекламы и политология), ни очевидных возможностей для критических сомнений в буржуазном характере государственности и способах ее практического осуществления. В привилегированном положении оказалась только история: в виртуальном образе исторического прошлого энергично вытесняется наследие коммунистической идеологии и классовое воззрение на феодально-капиталистическую государственность при сословной структуре общества. То есть составляется уже новая история от новых победителей. И метод летописца Пимена превосходно совместился с методом новой политической целесообразности.

В художественном опыте А.Кончаловского кинороман «Хроники Русской Революции» не первая попытка воплощения именно состояния в его подлинности. Например, в «Белых ночах почтальона Алексея Тряпицына». Но там было состояние частной личности. И нельзя не видеть, что это вполне сознательное намерение режиссера: в подлинной жизни простого человека рассмотреть его духовное бытие и физический быт в единстве и в историческом времени. В «Белых ночах» эта трудная художественная задача осуществилась в полной мере. По сути такая же задача воплощения состояния в его подлинности решалась, на мой взгляд, и в фильме «Дорогие товарищи». Но здесь уже состояние общественное, состояние, которое можно назвать русским бунтом. Возможно, будущие историки в этом событии в Новочеркасске увидят один из первых признаков реально проявившегося отчуждения управляющей партии, обретающей свойства господствующего класса в лице партийной бюрократии, от управляемых трудящихся масс? – и это будет не так далеко от действительности. А еще ближе по историческому времени и к перестройке, которая, как известно, довольно скоро перейдет в другой состояние – в катастройку. И вот в «Хрониках Русской Революции» – это попытка А.Кончловского сказать свое суждение о состоянии уже государственности, которое, не будучи опознано и предотвращено, провоцирует смуту во власть имущей элите и разрешается драмой Революции.

Нашу буржуазную смуту (90-е годы) составила череда таких же по сути политических событий, происходивших в высшем партийно-бюрократическом классе. И некоторые из этих событий стали достоянием публичным и темами прямых эфиров и новостей. Но весь их подспудный смысл, то есть смысл распада в его обыденном порядке, сводился к тому, что социалистическая государственность утрачивала дееспособность перед хозяйственно-экономическим состоянием страны и невольно провоцировала к активным действиям политических противников, которые на этот раз оказались апологетами буржуазной государственности. Но в свое время нам, советским обывателям, смысл этот не был очевиден, он прятался за чередой текущих политических событий, и мы, занятые разглядыванием и разбором этих событий политической борьбы снизу по прямым эфирам на своих тускло мерцающих экранах телевизоров, не умели (по причине усвоенного коммунистического мировосприятия) увидеть в них признаков распада не только общественного, но и распада социалистической государственности. А с другой стороны – если бы и увидели, то что же? – разве только и оставалось, что выключить телевизор и больше ничего.

Наш опыт личного переживания уже нашей Революции 90-х годов дает возможность увидеть за идеологизированной советской историей, за политической мифологией и понять, пусть и задним числом, реальный облик первой Русской Революции, с которой начался 20 век. То есть понять, что наши революции – это не предопределение свыше, не восстание темных сил снизу, а бедствие рукотворное. Теперь, посмотревши фильм, мы знаем, как оно начиналось, в каких правящих сферах заводилось, в каких первых нестроениях государственного управления выразилась энтропия замкнутой сословной структуры власть имущей элиты… Теперь мы знаем, как это бедствие и называется: оно называется распад. И все то, что мы видели в фильме, близко к тому, что мы видели в свои 80-е и что пережили в 90-е…

И если так, то невозможно и не задать вопрос – хотя бы самому себе: как вообще такие распады, и по два за один век, возможны? И если возможны, если две Революции определили драматический 20 век России, и если век 21 только в первой четверти, то не должны ли мы – и государственные власти, и общество, и частные люди, – отнестись к драматическому опыту 20 века как к уроку истории, который мы все-таки уже обязаны понять и осознать как предостережение?..

Во всяком случае, это прежде всего обязанность общества, задача его умственной деятельности. И задача не столько перед господствующим классом, который, как тот Иванушка, окунувшись в горячий котел, явился оттуда прекрасным царевичем, но перед классами наемных работников, которые в разных гражданских и социальных группах составляют все тот же народ… Но даже и это еще полбеды: мало-помалу и народные массы приспособятся, как в свое время приспособились и к социализации, тут урока нет, если не считать за такой урок неизбежное свойство приспособления к периодическим выживаниям в разрухах и восстановлениях. Я говорю об уроках истории смут, революций и переворотов для служебного пользования при подготовке руководящих кадров: как в советское время при подготовке руководящих кадров первым предметом на все годы учебы было штудирование и конспектирование «Капитала» К.Маркса, так в теперешние годы при подготовке руководящих кадров могли бы изучаться последствия на судьбах народов и государств грехов и темных деяний власть имущих персон. Это мог бы быть не только интересный, но и полезный для практической административной деятельности курс истории. Особенно в свете смут и революций, которым предшествуют годы количественного и качественного накопления таких личных и корпоративных грехов и темных деяний, которые и провоцируют необратимые процессы распада административного творчества, несостоятельность государственного управления, что неизменно завершается революцией и катастрофой народной жизнедеятельности…

Так-то оно так, однако всякий интересный и полезный курс истории предполагает учителя, преподавателя, профессора и способность такого профессора истолковать исторические события. И тот же опыт подсказывает, что такой учитель исторических уроков, как лицо официальное, при всех своих талантах непременно окажется апологетом метода летописца Пимена: история – одна из общественных наук, которая при всех политических режимах и государственных порядках остается главной. И недаром мудрый К.Маркс на это счет очень точно заметил: «Мы знаем только одну единственную науку – науку истории…». И мы, советские, видели, какой облик приняла история российского народа, ставшая по сути дела оправданием Социалистической Революции и всей дальнейшей руководящей роли партии в правительственной политике.

Но и этот опыт должен стать темой уроков по истории, и прежде всего как раз для новых генераций руководящих кадров. И фильм А.Кончаловского вполне может быть наглядным пособием к таким урокам. И в этом смысле фильм о Русской Революции, в которой нет самой революции в привычном нам образе, представляется мне своевременным. Потому только, что предлагает общественному вниманию тему Русской Революции не как очередную иллюстрации к драматическим событиям начала 20 века, имеющую намерение добавить к мифам и легендам политической истории свою версию, а более как урок, хотя бы для Общественного знания: урок несостоятельности власть имущей элиты, которая провоцирует корпоративную, политическую и личную борьбу властолюбий и тщеславий за государственную власть, за возможности осуществления партийных вожделений и личных похотений, исполнение которых открывается победителю. Но эта частная победа ведет к распаду государства, к драме общественной жизни и к катастрофе народной жизнедеятельности.

Можно сказать, это фильм об ответственности власть имущей элиты. Мне представляется это обстоятельство особенно важным. Во всяком случае, кинороман в стиле хроники А.Кончаловского оказался для меня первым произведением, в котором заявлено отношение к революции не как к логическому выражению классовой борьбы, а как к типичному по драматизму состоянию российской государственности, которая имеет в своей традиции характер сословный, а во многих проявлениях и персонально-сословный, на каких бы правовых или идеологических основаниях эти сословья и персоны ни господствовали.

Прежние советские документальные и художественные представления о Революции 1905-1920 годов с высоты нашего опыта и исторического знания не могут оправдаться выводами исторического материализма о преобладающих значениях классовой борьбы в общественном развитии народов. И не только потому, что у каждого народа есть свои исторически выявленные способы развития, в том числе и во взаимоотношениях классов, эти народы составляющие, но более потому, что идеология, кладущая в основание всяких взаимоотношений (личных или общественных) фактор борьбы, чем бы она ни оправдывалась, сомнительна сама по себе именно как фактор в развитии национального исторического бытия при условии в постоянстве развития и утверждения среди других народов своего цивилизационного образа.

 А.Кончаловский, судя по всему, учитывает это обстоятельство. Как учитывает и то наше знание о Русской Революции 1905-1920 годов, которое мы получили по школьным учебникам советского времени, а более по произведениям массовой советской литературы, по театральным представлениям, по кинофильмам, начиная с легендарного «Броненосца Потемкина». И потому это наше историческое знание будет справедливо назвать идеологизированным. Но другим наше историческое знание и не могло быть, пока государство было советским и социалистическим: победители пользовались правом на свою историю. И как поступили большевики и уже в октябре – вместе с революцией социалистической объявили начало революции культурной, задачей которой было духовное преобразование общества, распространение социалистической идеологии, создание новой народной интеллигенции и перевоспитание старой и так далее, точно так поступили по сути дела и победители в буржуазном перевороте 90-х годов. Правда, методы принуждения в преобразованиях духовного свойства были на сей раз не радикальными по причинам политической целесообразности, а преимущественно экономическо-административными.

Для последующих поколений, когда история нашей Буржуазной революции (90-е годы) утратит воспоминание живого опыта, череда политических событий и все ключевые эпизоды примут такой же историко-мифологический облик, как и выстрел из главного калибра крейсера «Аврора» ночью на 26 октября 1917 года. Политическая история, которую составляют победители, не мифологической и не может быть. Но без победителей нет и самой истории. Видимо, это неизбежное обстоятельство не только историографии как науки в системе Общественных знаний, и общественной памяти, удерживающей не только упрощенный романтический вариант прошлого, но и выражение непреодолимого никакими революциями естественного состояния, в котором пребывают два сословья, составляющие любой жизнедеятельный народ при всех возможных формациях: одно – как власть имущее, определяющее характер государственности, другое – как средство этой государственности. Состояние государственного устройства и его могущество зависят исключительно от качества правовых взаимоотношений, в которых обретаются эти два сословья, то есть практического состояния административных, социально-экономических, производственно-хозяйственных, культурно-идеологических и духовных. Эти взаимоотношения (можно назвать их и классовыми) образуют единство национальное. Утратой этого подлинного единства объясняется, на мой взгляд, и политическо-административная и экономическая несостоятельность государства.

Известная триада единства (самодержавие-православие-народность) не случайно возникла в административной мысли 30-х годов 19 века (авторство принадлежит министру просвещения С.Уварову), она только указывала на сословное единство как желанную, необходимую категорию государственно-национального бытия. Однако для реального осуществления в правовых гражданских взаимоотношениях этого единства власть практически ничего не делала, и реформа крепостного права спустя 20 лет не исправила сословных и гражданских противоречий, но только видоизменила их. Так же точно и известная диада о единстве партии и народа осталась на уровне ритуальной идеологемы: как в случае феодальной государственности, так и в случае государственности социалистической, взаимоотношения двух сословий – власть имущего, как распорядительно-управляющего, и трудящегося народа, как исполнительно-управляемого, оставляли производственные и гражданские взаимоотношения в неизменно непримиримых этическо-нравственных противоречиях. В том и другом случае (Революция социалистическая и Революция буржуазная) только использовали эти противоречия для своего идеологического оправдания, однако сама причина, которая остается неизменным условием сословного основания государственности, не спешит разрешаться в практическом гражданско-правовом порядке.

И если социалистический порядок хотя бы теоретически предполагал такое разрешение феодально-сословной традиции общественных взаимоотношений (государство по конституции объявлялось народным), то наша новая буржуазная государственность, которая в основание общественных взаимоотношений закладывает право частной собственности, а государство объявляет социальным, хотя и заявляет единство основополагающим обстоятельством общественно-гражданских взаимоотношений и условием устойчивой государственности, но не делает эту главную категорию нашего исторического бытия предметом общественного познания. Но одними ритуальными заклинаниями и праздничными мероприятиями такое единство не может утвердиться в повседневной жизнедеятельности народонаселения, где эти взаимоотношения власти в лице местной и федеральной бюрократии и населения приобретают драматические противоречия. Именно такие противоречия имеют свойство, благодаря традиции исторического бытия, приобретать состояние раздора сословно-классового, а сам раздор, как известно, может провоцировать смуту, а смута – революцию со всеми выходящими из этого события последствиями.

Свойство, по которому роднятся наши смуты, называемые революциями, провоцирующие сверху распад государства и разруху народной хозяйственной жизнедеятельности, делают несостоятельной, а лучше сказать, беспомощной Россию – и как государство, и как народ – перед окружающими государствами, которые в сущности своей всегда пребывают в состоянии экономических хищников. И это состояние для них естественное, а потому является одним из залогов сосуществования с себе подобными хищниками. Сосуществование же определяется качеством экономического развития и способности к самозащите.

Но развитие одним из условий предполагает конкуренцию, и не обязательно экономическую, то есть мирную, но и военную. И государство, теряющее состоятельность, и прежде всего способность защитить себя, становится естественным объектом вожделения экономического, возможным жизненным пространством, которое не способно себя защитить. И вот Россия в результате смут и внутренних нестроений теряет такую способность и превращается в соблазн для колонизации, чем наши европейские и восточные соседи всегда (со времен Батыя и тевтонов) и пытаются воспользоваться. Они – экономические хищники, и не скрывают этого: в этом способе своего существования как цивилизационного самый надежный способ развития в условиях международного общежительства, в которых торжествует прежде всего экономический сильный хищник. И как только государство, как экономический хищник, слабеет и теряет способность к самозащите, оно превращается в жертву. Потому обстоятельство развития оказывается первым залогом состоятельности и могущества государства, способного к конкурентной борьбе и к защите своей территории как национального жизнетворческого пространства. И в подобных потерях способности к защите Россия не отличается от других государств. И вот возникает вопрос о состоятельности государства, то есть вопрос необходимости пребывать в состоянии постоянного развития, в необходимом для защиты могуществе. И современное наше противостояние с Объединенной Европой – разе не лучшее тому доказательство?

Историк С.М. Соловьев заметил закономерность в российской государственности и назвал ее задержкой: задержкой в развитии. Историк не связывает эту задержку со Смутами, которые производят перемены характера государственности и провоцируют разруху народной жизнедеятельности на долгое время. Должно быть, для подобных рассуждений Общественные знания (философия, политэкономия, социология, этнография и та же историография) пребывали в середине 19 века еще в первоначальных состояниях и не могли дать историку материала для глубокого познания этого свойства, которое называется развитием, тогда как для системного понимания исторического бытия это свойство задержки было уже очевидно. И С.Соловьев определяет задержку в развитии в 250 лет.

Предполагалось, что первым попытался сознательно преодолеть такую задержку России Петр Первый. Спустя два века, пережив три Великих Смуты, можно сказать, что одна, и при том фундаментальная, причина задержки в развитии лежит как раз в наших Смутах и Революциях: именно смуты и революции более, чем вражеские нашествия и Отечественные войны, разрушают до катастрофического состояния (до основания) жизнедеятельность России как народа и как государства.

О том, каким периодом времени наша задержка в развитии выражалась в веке 20, прямо сказал И.Сталин в 1929 году: он назвал это отставанием и определил отставание от передовых капиталистических стран в 100 лет. Отставание оставила после себя революция. И это отставание как бы провоцировало очередное нашествие, которое Сталин, как государственный ум, не мог не предвидеть: «И если мы не преодолением это отставание, нас сомнут…».

О преодолении отставания так или иначе говорили уже и последующие правители Советского Союза, и предпринимались решительные попытки догнать и перегнать. Как признавалось и то, что догнать, особенно в наиболее сложных технологиях, уже невозможно. При том, что наша научная мысль не находит при административно-бюрократическом характере государственности перспективы практического воплощения. Но при этом не возникало в общественных знаниях, хотя бы в социальной философии, задачи и попытки выяснить системные причины этого непреодолимого пагубного свойства в историческом состоянии нашей государственности, которая в своем постоянстве провоцирует задержку. Была констатация самого факта, это так, но сей прискорбный факт служил разве только поводом к обличительной критике политического режима и несостоятельного характера государственного порядка как коммунистического. Но тогда почему и весь предыдущий феодальный и феодально-капиталистический порядок пребывал в этом же состоянии задержки в развитии? – ответа на этот вопрос не было в нашем общественном знании как до того, пока оно не было выслано за пределы России на «философских пароходах», так и после. Однако во все последующие времена не возникало и самого вопроса.

Фильм побудил не только смотреть, но и отнестись к Русской Революции как к уроку истории, предлагающему несвоевременные вопрошания. И не только потому, что всякое будущее представляет тайну, в которую мы, как и государство, и как народ, и как всякий частный человек, вступаем с каждым новым днем, но больше потому, что наша буржуазная государственность, которая заменила государственность социалистическую, в явной конституционной форме имеет характер классовый, что заведомо предполагает противоречия (раздор) между классом, господствующим на правах владения и распоряжения собственностью, и классом наемных работников, живущих своим трудом.

Трудность такого отношения к истории как к уроку, хотя бы как уроку для служебного пользования, в том, что в нашем Общественном знании нет такого опыта долговременного свободного развития. Историография у нас, в России, всегда была либо иллюстрацией сословно-государственной деятельности, либо (при советской власти) государственно-политической, то есть одной-единственной наукой для воспитания в массах правильных воззрений как на прошлое, так и на настоящее.

Повод говорить о несостоятельности государства, как о первопричине тех политических событий, которые составили Русскую Революцию 1905-1920 гг., дает фильм А.Кончаловского. По сути дела, фильм именно об этом, а не о самой Революции в привычном для нашего массового представления мифологизированной политической истории. Такой Революции, смыслы которой упрощаются политической мифологией, («Броненосец «Потемкин», залп «Авроры», взятие Зимнего, Ленин на трибуне и так далее), нет в фильме – в самом названии мне видится некоторое лукавство. А что есть в фильме? А есть процесс распада одного государственного порядка и образование на его месте нового государства. И то и другое – сугубо внутреннее дело власть имущего и политического класса. Народ же при всем при этом присутствует в виде организованной толпы. У большевиков эта организация оказалась, даже если судить по фильму, превосходной, что во многом и обеспечило победу в перевороте.

Русской Революции в привычной нам череде политических событий и в лице непременных политических персонажей в парадном облике вождей, в фильме нет. Иногда я даже чувствовал себя как посетитель кунсткамеры из басни И.Крылова, но не из тех, которые пришли из любопытства и так увлеклись разглядыванием букашек, что не заметили слона, но из тех, которые пришли исключительно для разглядывания и изучения слона, а до букашек им и дела нет, так что же в таком случае упрекать меня, если у меня такая специализация… Не так ли ходим мы и в Российскую Историю? – за событиями, за фактами, за интересными случаями, то есть со своими интересами. Смыслы нас до поры до времени не интересуют. Тем более, что 20 век, включивший две революции, для нас еще даже и не история, а некая тайна нашей живой жизни, ментальные смыслы которой мы пока не видим по причине нашей особой исторической специализации и неискоренимого любопытства к сюжетам, случаям и эпизодам. Но приходит время и для вопрошаний.

 

7

Можно сказать, что в фильме А.Кончаловского сделана попытка воплощения метафизики Русской Революции. Мне трудно припомнить подобный художественный способ обращения к теме Революции – как к драматическому состоянию, которому подвержена российская государственность на переломных моментах исторического бытия. 20 век, вместивший два таких перелома, взывает не только к нашему любопытству к фактам и мифам, какие составили политическую историю, но уже и к содержанию и смыслам этих переломов во всей полноте и достоверной подлинности нашего общенационального бытия. Рано или поздно потребность к познанию смыслов придет и у российской государственной мысли, и тогда история будет необходима не только в оправдание, но и как урок, который нужно взять во внимание правительственной деятельности по отношению к России во всей полноте исторического бытия.

И вот режиссер А.Кончаловский отозвался, на мой взгляд, на этот своевременный вызов на социальный характер народного бытия. Я не случайно говорю: историческое бытие, а не современное общество – современная общественная умственная жизнь вопросами о состоянии народной жизнедеятельности на просторах провинциальной России себя не утруждает, она лучше знает о внутренней жизни Америки или Германии. Здесь, в фильме, во внимании к теме Русской Революции как государственно-общественному состоянию выразилась индивидуальная художественная потребность. И эта потребность не случайна в творчестве режиссера. По сути дела в этом же художественном стиле и в таком же жанре хроники исполнены и предыдущие фильмы А.Кончаловского. Не всегда, может быть, художественная мысль по отношению к общественному состоянию, в котором происходит жизнедеятельность человека, высказывается с определенным намерением. Возможно, это выражение художественной интуиции. Но вот в фильмах «Белые ночи почтальона Тряпицына» выражается именно взгляд художника, его сознательное внимание к личности человека в определенных общественных и жизненных положениях. Важно то, что это не какой-то условный человек в некой условной общественной среде, а то важно, что здесь все подлинно и определенно: и действительность наша, современная, и человек конкретный – русский, но и типичный в своей общественной среде. Это, на мой взгляд, очень важное художественное обстоятельство.

Если в «Почтальоне Тряпицыне» мы видим состояние частной судьбы современного русского человека, и фильм можно определить как рассказ в стиле хроники, то «Дорогие товарищи» – это уже состояние социально-общественное, то есть более сложное, и эта сложность самого события типична для времени, и это потребовало уже повести в стиле хроники. А тема Русской Революции, как события еще более значительного – и по отношению к исторической жизни, и по последствиям, которые произвела революция в государстве и в судьбе народа, – предполагала художественное пространство романа в стиле хроники. То есть в стиле, в котором главным предметов внимания становится подлинность общественного состояния, а все остальное, в том числе и ряд документальный, и сюжеты актерского исполнения, как необходимое художественное воплощение замысла.

Так что в художественном плане «Хроники Русской Революции» не стали случайным событием в творчестве А.Кончаловского. Но эта художественная мысль оказалась в противоречиях с утвердившимся за последние годы стилем виртуальных костюмированных зрелищ на исторические темы и преимущественно в лице декоративных монарших персон. И ряд этих зрелищ настолько плотен, что одна только тема Русской Революции кажется в этой тесной и однородной компании случайно попавшей на придворный бал гостьей с улицы. Но это уже второстепенно. Как второстепенными могут быть и ошибки – в документальном плане или в художественном исполнении замысла. Иные ошибки в таком случае могут быть ближе к истине, чем подлинные факты, которыми так дорожат ученые историки.

При этом нужно принять во внимание, что ты смотришь не чистую документальную хронику при последовательности исторических и всяких других событий, а кинороман в стиле хроники. А это уже предполагает и долю художественной свободы, пусть и в качестве отступлений от главной темы. А.Кочаловский поступил с историческим материалом не как сугубый историк, а как художник, имеющий свое соображение о том общественном состоянии России, которое стало провокацией Революции. И это главное.

И это не отменяет того, что и сама интонация подлинной обыденности предполагает в киноромане необходимость беллетристики. А где беллетристика, там, как заметил еще Пушкин, допустима, и прежде всего в романах, болтовня. Главное, чтобы она смотрелась и не теряла значения художественной необходимости и не заслоняла смысла. Поскольку на вкус и цвет товарищей нет, то и не будем входить в эту беллетристическую сторону киноромана А.Кончаловского. Тем более, что не в беллетристике художественная особенность «Хроник Русской Революции», а в стиле того обыденного состояния подлинной общественной жизни, глубины и противоречия которой и обнажаются в революцию. Обнажаются, производят катастрофу государственной организации и народной жизнедеятельности, но не исчезают, а в новом государственном порядке приобретают новые формы и содержание. За 20 век характер российской государственности изменился дважды: в начале века – феодально-капиталистический на социалистический, в конце века – социалистический на буржуазный, и согласно с этими переменами менялась и классовая природа противоречий. Мы к ним мало-помалу приспосабливаемся, как приспосабливались к социалистическому порядку. Но опыт свидетельствует, что жизнедеятельность в состоянии приспособления верха к низу, а низа к верху не примиряет противоречия, а только видоизменяет. Что может изменить природу таких противоречий? – вот вопрос, который оставляет тема революции. На этот вопрос может и должно ответить Общественное знание, потому что только в свете гуманистических и нравственных представлений о миропорядке с человеческим лицом может быть найден ответ. Если исходить из того, что государство может быть не иначе, как только политическая организация с властью, стоящей на стороне господствующего класса и являющейся негласной частью этого класса; или из того, что государство – большая-большая корпорация, или акционерное общество открытого типа, то подлинного человеческого лица у такого государственного порядка, как его ни декларируй, не будет. Что обе наши Революции и доказали – вопреки всем вольным и невольным желаниям прихорашивать итоги.

Но если противоречия, а потому и революции, неизбежны при государственном порядке, предполагающем классы верхние и нижние, то в перспективах лучшего национального будущего разве невозможен государственный порядок как союз классов? как союз сословий? И больше того – как союз людей, составляющих единое национальное целое, при котором становится возможным постоянство цивилизационного развития без катастрофических задержек в развитии, какие производят смуты, революции и прочие общественные нестроения?..

Во всяком случае, наш государственный социализм с партийно-бюрократическим лицом – далеко не единственная форма социализма, просто наши большевики вооружились самой грубой идеей по овладению государственным правлением… И новое государство, которое организуют большевики во главе с Лениным, создается по, скажем так, идеологическим инструкциям от К.Маркса именно как машина принуждения российского народа к формам жизнедеятельности российскому народу чуждым не только по историческому опыту бытия, но и по глубинным свойствам психотипа, не приемлющим принуждения как фактора хозяйственной и общественной организации жизни…

Но вот о том, почему не может образоваться такой государственный строй, и как может реально осуществиться государство как союз людей, то есть государство с человеческим лицом, хотя всякий раз оно образуется как политическая или коммерческая корпорация во главе с господствующим классом? – способно ответить только Общественное знание.

Кинороман А.Кончаловского в стиле хроники адресуется не к нашему школьному представлению о Русской Революции, но к нашему спящему, невостребованному познанию таких драматических событий, которые определяют наше бытие как бытие человека. Такое познание – не первое ли условие жизнедеятельности общественной, в которой не будет места равнодушию и пренебрежения к мысли и достоинству человека и к судьбе Отечества? Не все была тьма во вчерашних днях, там было и много света, который всегда побеждал тьму – хотя бы в наших надеждах и упованиях. И этот свет и теперь нам светит и освещает прошлое для того, чтобы мы могли тверже шагнуть вперед.