Олег АЛИТИС 
Олег АЛИТИС
МУЗЫ ПАСЫНОК ПРИБЛУДНЫЙ...
* * *
Музы пасынок приблудный –
бесталанный гитарист,
что ни вечер, мучит нудно
Сихры* чудный экзерсис.
Нотка правильно берётся
и по счёту, и в черёд,
но мелодия не льётся,
не чарует, не живёт.
Как он пальцы ни калечит,
толку, прямо скажем, нет –
всё ему противоречит
русский струнный инструмент.
И вконец разочарован
в инструменте (что таить?),
он готов не по здорову
семиструнку расшибить...
Чем гитара виновата?
Да. Она не высший сорт,
но на ней отец когда-то
брал талантливый аккорд!
Отступись, не мучай боле
ни гитару, ни себя,
и тогда по доброй воле
Музе станет жаль тебя.
Пусть избранникам не ровня,
наверстаешь всё сполна,
песней искренней дополня
то, что не споёт струна,
и в манере молодецкой
под окошком в звёздный час
сможешь деве не по-детски
спеть чувствительный романс!
-----------------------------------------------
* Сихра, российский гитарист конца XVIII – начала XIX века.
ВО СНЕ
Во сне всегда мне тридцать пять,
ну может – сорок,
и я ещё могу летать
со снежных горок,
могу пустыню пересечь,
проникнуть в Петру,
могу направить парус встречь
любому ветру,
могу трепаться без конца
о жизни лучшей
и уболтаю мудреца
до слёз колючих,
все непосильные другим
решу задачи,
а всем обидчикам своим
немедля – сдачи!..
И, занимаясь хвастовством
и похвальбою,
я испишу Вам целый том,
а может – боле;
я мог бы столько понаплесть,
запудрить мозги, –
да надобна большая плеть,
ну или розги...
...Но тот, кто никогда не спит –
судьбы предатель,
во сне мне на ухо шипит:
– Очнись, мечтатель!
Быть может, был ты дюже смел
в стихе и в рати,
да развернуться не сумел,
успех растратив.
В снах нету смысла ни зерна –
бесплодный паюс!
Очнись скорее ото сна!..
...Я – просыпаюсь.
ТАНЦЫ
Пригласил летний вечер
всех, кто юностью пьян,
коли делать им неча,
танцевать под баян.
Ладно кружатся пары –
городской видно стиль:
падеспань для Тамары,
а для Шурки – кадриль.
Вдруг, смотрите-ка, прытко
он влетает в наш круг,
это вам не улитка,
не телок, а пастух!
Лоб крутой, плечи ширше,
чем у всех остальных,
а кулак! Не до виршей,
коли сунет под дых!
Но не чувствуя ритма
танцевальной волны,
«Танец, – он говорит нам, –
что-то вроде войны!
Надо выказать норов,
лад мелодий попрать,
но из круга танцоров
слишком ловких убрать!».
Нет! Не нам разобраться,
в чём он прав и не прав,
и какой в его танце
проявляется нрав;
что в душе, непонятно,
так горит горячо,
чьи родимые пятна
не зажили ещё?!
Он ломает нам танец –
вот такой он «шутник»!
Это вам не ботаник,
ослабевший от книг!
Чтобы этот придурок
не взбесился опять,
ты, пожалуйста, Шурк,
уведи его спать!
* * *
Поэтов нету без призвания,
но кто-то признан, кто-то – нет, –
глупее нет самопризнания,
мол, я – непризнанный поэт.
Не ври, что не готовы массы
твои творения принять –
такую глупую отмазку
не нам оценивать на ять.
Неси стихи свои народу,
пролей хоть тысячи потов
в болезни, в горе, в непогоду,
готов народ иль не готов.
Но если ты Эвтерпой призван,
стараясь из последних сил,
услышишь: «Αξιοσ! Ты избран!» –
и значит, ты недаром жил.
P.S.
Люби, поэт, своё призванье,
наплюй на званья и почёт,
отбрось надежды на признанье,
да издавайся за свой счёт!
В БАРЕ
Каблучком вызванивая
в бар она вошла
и моё внимание
звоном привлекла:
брючки облегающие,
талия – лоза,
многообещающие
карие глаза;
на коклюшках вязаная
кофточка, под ней...
– Слушай, кареглазая,
сядь да пожалей.
Случаем мне суженная,
я даю зарок:
в «Би-Би-Кинге» ужиная
слушать будем рок.
Был отвергнут едко –
не её замес!
Лучше б без разведки,
парень, ты не лез!
И прошла к толстухе
в тёмном уголке, –
поцелуев звуки…
Я застыл в тоске.
Как объятье жарко –
здесь, поди, «любовь»!
Мужиков не жалко –
и не суесловь.
Что ещё смекать-то,
я не идиот...
Вон ещё какая-то
лапушка идёт.
ПЛАН-КОНСПЕКТ
Вот настанет осень, паки
мы с тобой махнём на юг –
ведь для бешеной собаки
пара тысяч вёрст не крюк!
Ну, не в лужи нам глядеться
от октябрьских от дождей
и гадать, куда бы деться
от столицыных вожжей...
Полетим с тобой, как птицы,
к морю, где девятый вал,
где когда-то князь Голицын
над «Абрау» колдовал,
и у берегов Анапы,
где колючки и пески,
будем плавать, как арапы,
мелководью вопреки.
На зубах скрипит песочек.
Осень. Ветрено лежать.
Соберём манатки – в Сочи –
дальше некуда бежать!
Там названья, как молитвы,
нам несут благую весть:
Бзугу, Хосты, Бытхи, Мзымты –
что изволим предпочесть?
Но приют нам уготовлен
на уютном этаже,
галькин пляж, барашки-волны
и в буфете бланманже.
Вот где, некогда расхристан,
перепутав фронт и тыл,
сам Серго Орджоникидзе
хороводы нимф водил.
Станем, словно папа с дочкой,
променадить терренкур:
я – в коротеньких порточках,
ты – в наряде Petit tour...
Забежим в яхт-клуб, понеже
там предложат налицо
лучший кофий побережья
и творожное кольцо;
Вечерами танцы-шманцы
и пока скользит паркет,
мы свои проверим шансы –
есть в нас порох или нет?!
Ты затащишь на аркане
в Драмтеатр, в Органный зал,
где маэстро на органе
нам отбацает хорал...
А на местном вернисаже
под бокальчики винца
нам бомонд покажет даже
«Мону Лизу» без лица.
Надоест культурный город,
суета его программ, –
мы сбежим с тобою в горы:
горы – это вечный храм!
Снежно-розовой полоской
отразив закатный свет,
сам Кавказ под заморозкой
явит ломаный хребет.
Будут тисовые рощи,
«Дача Сталина», ручьи,
что в ущельях глухо ропщут:
почему они ничьи?..
Пусть для нас высоковато,
мы поднимемся пешком,
чтобы в обществе Гамзата
угоститься шашлыком.
Он порой немедосборной
с мудрой миной на челе
нам поведает о горной
медосбористой пчеле,
о прополисе лечебном,
если, де, употребить,
то и в статусе плачевном
вечно небо нам коптить...
Посмурнеет солнца око,
как незрячее пятно,
в корпусах погаснут окна,
станет сыро и темно,
значит, нам в Москву, обратно,
где холодные дожди
и на весь квартал отвратно
у кого-то пахнут щти.
У ФОНТАНА
У фонтана, вкруг фонтана
Опьянённые крюшоном
Девы пляшут вместе с Паном
Хороводом обнажённым.
Он зовёт беспутной флейтой
К танцам диким до упаду,
Подгоняя, словно плетью,
И наяду и менаду.
И кружатся, как в балете,
Все без устали и лени –
Как прекрасны в лунном свете
Груди, бедра и колени!
На щеках горит румянец
Дерзкий – вовсе не стыдливый –
Ах, как нравится им танец
Страстный, даже похотливый!
Здесь и музы Аполлона
Покорились сладострастью,
Пляшут, пляшут исступлённо,
Не пугаясь божьей власти.
Вот сбегают с горной кручи
Мохногрудые сатиры
И фонтан струёй кипучей
Наполняет их потиры.
И хмельным дыша угаром
Все становятся повесы
И с менадами по парам
Разбегаются по лесу.
У фонтану, вкруг фонтана
Пляшет ночь пьяным-пьяна
И смеётся оловянно
в небе полная Луна.
* * *
Пусть крепчает к ночи морозец,
Позабыв и голод, и страх,
О ночлеге не заморочась,
Воробьи затихают в кустах.
Так бы нам, о тепле не парясь,
Наплевать на снега и лёд,
Но Луны восходящий парус
В Иорданию не унесёт.
И продолжим бродить по лесу
Мы, покамест не надоест,
Или тощие волки и лисы
Не сожрут нас в один присест.
Правда, лучше, вернувшись с мороза,
Грога терпкого подкипятить,
Чтобы праздничной азбукой Морзе
Звон лафитников начал бить,
Чтобы зарделись румянцем щёки
От уюта и от вина...
Что потом? Не подглядывать в щёлку!
Пусть колдует в ночи Луна.
ДЫМОК
Ах цыплятки мои, цыпочки,
Жёлтые комочки,
Котик серенький на цыпочках
К вам скользит дымочком.
Притаился у поленницы
Опытный охотник –
Будто вовсе прыгать ленится, –
Эдакий негодник!
Понимает, осторожно
Взгляд блудливый пряча, –
Этот дворик огороженный –
Вотчина цыплячья.
Здесь с утра всё по-хорошему,
Чтоб расти и рыться:
И крупа в траве разброшена
И вода в корытце.
Я котишку лёгким прутиком –
Пасть чтоб не раззявил
И чтоб помнилось мазурику,
Кто всему хозяин.
Не тебе ли, котик серенький,
Молочко на блюдце?
Значит можно без истерики
И без экзекуций.
Хватит жить кошачьей волею,
Мало ли, что хотца!
Вон мышей полно в подполье –
Не ленись, охоться!
* * *
Нам совсем не нужно слуг
Приготовить скромный ужин –
Ведь у нас по паре рук, –
Ты да я – вот все, кто нужен.
Не взывать же нам к узбекам,
Надрывая телефон,
Лучше глянем по сусекам:
– Что там бережёт фреон?
Не грусти, моя подруга,
Не для грусти вечера!
Под ножом моим упруго
Закрутилась кожура.
Быстро сварится картошка,
Но, конечно же, не вдруг.
А пока не понарошку
нашинкуем крымский лук.
Ты нарвёшь укропчик мелко,
Я консерв распотрошу –
И огурчиков тарелка
Пригодится к кутежу.
В горку квашеной капусты
Льётся масло, не скупясь, –
А она сладка и хрустка,
Не едал такой и князь!
Как восходит над картошкой
Разварной кудрявый пар –
Рассыпай укропа ложку:
– Что за запах! Божий дар!
Аппетит без окороту
Так и хочет на зубок
Прихватить балтийской шпроты
Золотисто-дымный бок.
Выставляем пару чарок,
Но чтоб не было беды,
Мы дольём в ливанский арак
Жемчуг ледяной воды.
Палку не перегибая
Так оценит стол мой рот:
Вот она – еда живая,
Никакой не натюрморт!
...Если в доме ни тартинки,
По сусекам – пусть и стыть,
Воскресим в уме картинки
И «вприглядку» станем пить.
РОДОВЫЕ МУКИ
Давно брожу я по округе
один, как неопасный псих, –
когда – легко, когда – в натуге,
рождая искромётный стих.
Эвтерпа – пылкая деваха
всегда в ладу со мной живёт
и от любви или со страха
спать и под утро не даёт.
Плоды занятий наших общих
я выношу на суд друзей,
бросаясь, словно кур на ощип,
с привычной дерзостью своей.
Один из мэтров «Вдохновенья» –
почти что признанный поэт
вздохнул, прочтя стихотворенье:
– Пора рождаться вам на свет!
И вот хожденья-похожденья
я по редакциям вершу,
но место своего рожденья,
увы, нигде не нахожу.
Одни твердят: «Нет, вы не профи!»,
другие судят: «Чепуха!»,
а третьи: «Непотребен профиль...».
И шли бы дальше от греха!
Терпение переполняя,
язвительный иезуит
шутил, от двери отгоняя:
«А вам здесь выкидыш грозит!».
Пойду отверженный, оболганный,
юродства распаляя гнев,
и протоплю стопами волглыми,
как протопоп, московский снег.
Начну стихи опять с основы
в бору сосновом под Москвой –
пусть ожидает схваток снова
Москва, беременная мной.
А может, в заповедных пущах
замкнусь в лесничестве глухом,
чтоб не тревожить сны живущих
своим отверженным стихом.