Владимир КОЗЛОВ. ПРОГУЛКИ ПО ИТАЛИИ И ДАЛЬШЕ… Повесть

 

Владимир КОЗЛОВ

ПРОГУЛКИ ПО ИТАЛИИ И ДАЛЬШЕ…

Повесть

 

Округлая раскалённая пуля летела в грудь генерала Жубера.

Красивый, загорелый, в шитом золотом мундире, в сафьяновых сапожках, туго облегающих икры, он был словно впаян в седло горячего арабского скакуна, и им любовались, им восхищались, он знал это.

Тирольский стрелок, выпустивший в него пулю, прищурился и затаил дыхание, закусив губу. Он стрелял наверняка, с близкого расстояния было сложно промазать, и предчувствие удачи захлестнуло его замершее на мгновение сердце.

Генерал кричал, размахивая шпагой. Он кричал о Родине и о долге, о готовности умереть на поле брани. Несколько раз раненный в предыдущих сражениях, он не думал умирать сегодня у города Нови, потому что две недели назад женился на прекраснейшей из женщин, потому что собирался жить с ней долго и счастливо, потому что собирался умереть в своей постели, окружённый многочисленным потомством.

Вчера день был жарким и хлопотным.

Всё утро генерал Жубер объезжал полки, беседовал с солдатами.

Он говорил с хрипотцой в голосе о матерях, которые должны гордиться своими сыновьями, о подвигах, совершаемых ежечасно, о генерале Бонапарте, покрывшем себя неувядаемой славой. Он с удовольствием произносил напевные французские слова и превращал их в чарующую музыку, складывая в предложения.

Свита, стоявшая за спиной, слушала молча, с почтением.

Он был самым молодым, самым смелым и самым горячим, и верил в свою звезду.

Потом, после бесед, он выехал к передовым цепям, лежащим в густой изумрудной траве. Шла вялая перестрелка с суворовскими гренадерами, залёгшими в кукурузе. Посвистывали пули. Одна пролетела совсем близко, возле уха.

– Суворов, смотрите, Суворов! – крикнул кто-то из генералов.

– Где? – оглянулся Жубер. – Дайте же, дайте трубку!

В его нетерпеливо протянутую назад руку, облитую белой перчаткой, сунули зрительную трубку, Жубер втиснул её под бровь и с холодком под сердцем увидел того, кого боялся и ненавидел: фельдмаршала Суворова.

Фельдмаршал сидел на неказистой казачьей лошадке и неторопливо беседовал со стоящим стремя в стремя казаком. Белоснежная рубаха его то наполнялась ветром, надуваясь парусом, то опадала.

«Ничего не боится!» – усмехнулся Жубер.

– Ничего не боится! – с хрипотцой в голосе произнёс он. – Видали?! Метких стрелков сюда! Живо! – крикнул он адъютанту. – Сен-Сир, возьмите кавалеристов, организуйте налёт! Если мы убьём его или возьмём в плен – победа будет в кармане!

В глазах генерала Сен-Сира вспыхнули огоньки азарта.

Он хлестнул коня и в туче пыли ястребом полетел с возвышенности.

Все ждали, затаив дыхание.

Через десять минут ружейная стрельба усилилась, над артиллерийскими позициями клочьями серой ваты повисли дымки выстрелов.

Жубер видел, как одна из гранат упала недалеко от Суворова и не взорвалась. 

– Ходят слухи, что он заговорённый, что он – колдун! – сказал генерал Периньон, вытерев кулаком заслезившийся от ветра глаз.

Суворов, не обращая внимания на выстрелы, неторопливо беседовал с казаком, осматривал вражеские позиции и заносил наблюдения в записную книжку.

Жубера затрясло.

– Да что же это творится, чёрт побери! – крикнул он, натягивая повод. – Где Сен-Сир?! Где эта черепаха?!

Сен-Сир не заставил себя долго ждать. Вспыхнули в тучах пыли клинки, тяжко застучали копыта.

Навстречу французам, на скаку обнажая сабли, вынеслись из шумящего на ветру кустарника австрийские драгуны.

– Стойте, ребята! – крикнул Сен-Сир тяжко дышащим кавалеристам. – Рано кровь проливать! Сражение будет завтра! 

Кавалеристы натянули поводья, останавливая привычных к атакам лошадей. Австрийцы сделали то же самое.

Жубер сплюнул и, повернув коня, медленно съехал с холма.

Военный совет заседал до вечера.

Генералы осторожничали, драться с Суворовым не хотелось: людей у него было больше, и слава непобедимого полководца шла за ним по пятам. Говорили о глухой обороне, об отступлении в горы. Генерал Моро молчал, посасывая сигару. Железную хватку Суворова он испытал на собственной шкуре, когда встретился с ним на реке Адде. Силы французов были растянуты, и фельдмаршал в двухдневном сражении разбил противника по частям. Моро поразился слаженным действиям конницы и пехоты, чётким действиям артиллеристов, и понял, что битва была просчитана, как шахматная партия.

– Спать! – сказал Жубер, позёвывая и прикрывая ладонью рот. – Своё решение я сообщу вам завтра.

Генералы пожали друг другу руки и разошлись. Лишь Моро задержался и, нещадно дымя сигарой, стал говорить о шахматах.

– Спать! Спать! – отмахнулся Жубер. – Я выжат как губка!

– Я желаю тебе удачи, – обиженно поджал губы Моро.

– Завтра мы разобьём этого страшного старика в пух и перья, и с победой вернёмся домой!

Потом была бессонная ночь, головная боль.

На рассвете, когда уже гремела русско-австрийская артиллерия, он, умывшись ледяной водой, вынул из-под мундира медальон с портретом жены и несколько раз, вжимаясь губами, страстно поцеловал его…

Округлая раскалённая пуля летела в грудь генерала Жубера.

Красивый, загорелый, в шитом золотом мундире, в сафьяновых сапожках, туго облегающих икры, он был словно впаян в седло горячего арабского скакуна, и им любовались, им восхищались, он знал это.

Тирольский стрелок, выпустивший в него пулю, прищурился и затаил дыхание, закусив губу. Он стрелял наверняка, с близкого расстояния было сложно промазать, и предчувствие удачи захлестнуло его замершее на мгновение сердце.

– Ох! – выдохнул всей грудью Жубер, запрокинувшись в седле, и выронил шпагу. Пуля, ударив в грудь, прошла навылет.

Тирольский стрелок услышал глухой влажный звук: словно ударили палкой по плохо выжатому белью.

Генерал качался в седле как маятник.

 

Жан Виктор Моро должен был быть наблюдателем.

Сдав Жуберу командование армией, он собирался уезжать, но Жубер задержал его, потянув за рукав.

– Я хочу, чтобы вы остались, – мягко улыбаясь, сказал он. – Солдаты любят вас и вместе с вами они готовы на всё!

Моро помрачнел. Отстранённый от командования Директорией, он был смертельно обижен. До сих пор ему не могут простить, что отец его кончил жизнь на гильотине, выступив против якобинцев!

– Вы будете просто наблюдателем! Наблюдателем – только и всего!

– Я останусь, – хмуро сказал Моро.

«Суворов мыслит, как шахматист!» – это неожиданное открытие заставило взглянуть на битву как на шахматную партию.

«Посмотрим, с чего он начнёт, и будем делать выводы!» – мрачно улыбнулся Моро.

Суворов начал со стремительной ночной атаки на левое крыло противника. Он вывел ферзя и слона – австрийских генералов Края и Бельгарда – и угроза нависла над незащищённой турой – французским генералом Периньоном. «Нужна рокировка! Браво, Жан Виктор Моро!».

Моро не решился сказать о рокировке Жуберу, обиженный его вчерашним невниманием. Он спрятал свою мысль поглубже, до лучших времён.  Жубер обидчив, у него тоже немало заслуг, пусть действует так, как считает нужным.

– Генерал Жубер убит! – с дрожью в голосе и чуть не плача, сказал молоденький офицер, подлетев на запалённой лошади.

– Как?! Где?!

– В передовой цепи, пулей в грудь, навылет.

Моро ударил коня в бок острой шпорой и взял с места в карьер…

Все суетились, бегали, в небе сверкали зарницы, лопались белые дымки, с глухим стуком падали в траву ядра, как осенние яблоки, а он лежал навзничь, накрытый окровавленной тряпкой, безучастный ко всему, и это было немыслимо.

Спрыгнув с коня, Моро подошёл, опустился на колено и осторожно приподнял край тряпки. Генерал Жубер, не мигая, смотрел в начинающее зеленеть небо, и крупная, с горошину, слеза, причудливо отражая суетный мир, застыла на его белой как мрамор щеке.

– Прощай, Бартелеми! – Моро встал и осмотрелся.

Он вспомнил про рокировку и подозвал к себе молоденького офицера, привёзшего печальную весть.

– Аллюром скачите к генералу Сен-Сиру! Пусть он отдаст приказ усилить войска Периньона бригадой Колли! Я беру командование на себя!

 

Атака австрийцев на левый фланг противника захлебнулась.

Край и Бельгард медленно попятились, сдавая одну позицию за другой.

– Скачи к фельдмаршалу! Пусть шлёт подкрепления! – крикнул адъютанту генерал Край, вытирая пучком травы окровавленную шашку. – Ещё четверть часа – и мы побежим!

Адъютант ударил острой шпорой коня в бок и взял с места в карьер…

Суворов спал на вершине холма, завернувшись в плащ. Вокруг, почтительно храня молчание, стояли генералы и офицеры.

Адъютант Края, взмокший от пота, чёрный от копоти, окровавленный, спрыгнул с седла и побежал к Суворову. Его остановили.

– Я с правого фланга. Положение тяжёлое. Мы несём большие потери. Меня послали за подкреплением, – тяжело дыша, хрипло сказал он.

– Тсс! Тише! Фельдмаршал спит! Будить не велено! – поднёс палец к губам молодой генерал.

– Ещё четверть часа – и мы побежим!

– Не велено, – развёл руками молодой генерал.

Адъютант криво усмехнулся, подошёл к своей лошади и сел на траву.

Через пять минут к холму, на котором спал Суворов, подлетел на запалённой лошади ординарец генерала Багратиона.

– Генерал Багратион просит разрешения начать атаку на город Нови! Французы бьют нас как мух! Они ведут плотный артиллерийский огонь со склонов гор, и мы у них как на ладони!

– Тсс! Тише! Фельдмаршал спит! Будить не велено! – поднёс палец к губам молодой генерал.

Край прислал за помощью ещё двух офицеров. Их не пустили.

Через четверть часа к холму, на котором спал Суворов, приехал генерал Багратион. Услышав голос Багратиона, Суворов вскочил, скинув плащ.

– А я и не спал! – сказал он, хитро прищурившись.

Он взял генерала за рукав и потянул с холма.

– Моро – хороший полководец, но я – лучше. Ему тридцать шесть лет, а мне – семьдесят, – горячо зашептал он Багратиону на ухо, заставив его наклониться. – Кишка у него тонка! Офицеры Края кричали, что к Периньону подошла на помощь бригада Колли? Пускай! Время терпит! Время работает на нас! Краю помогу. Твои молодцы готовы к атаке?

– Готовы, ваше сиятельство!

– Атакуй, князь Пётр! Когда я пошлю подкрепление Краю и Бельгарду, они усилят натиск, и Моро вынужден будет ослабить центр, сняв оттуда часть войск. Вот в это время ты и ударишь! Я верю в тебя, князь Пётр!

Суворов поцеловал Багратиона в щёку и хлопнул его по плечу.

 

Всё было в порядке, и вдруг в один миг земля и небо поменялись местами. Моро встал, вымазанный в крови и глине. Голова кружилась. Руки дрожали. Поодаль билась лошадь с разорванным брюхом.

– Вы ранены?! – крикнул молоденький офицер, осадив захрапевшего коня.

– Шахматы – и ничего более, – сказал Моро, морщась и потирая ушибленное колено. – Сейчас он обрушится на короля – на город Нови – и атакует наш правый фланг в надежде сбить как можно больше пешек. Мы этого ему не позволим.

– Не понял вас! – крикнул офицер, сдерживая танцующего от близких разрывов коня.

– Скачите к Сен-Сиру и попросите его перебросить с правого фланга на левый пару батальонов. Пусть ждёт в скором времени атаку русских и как следует встретит их плотным огнём из пушек.

– Будет исполнено, мой генерал!

 

Багратион, как и предполагал Моро, атаковал Нови.

Его встретили плотным артиллерийским огнём.

Багратион, приказав солдатам залечь, послал на вылазку метких стрелков – егерей – под началом штабс-капитана Львова, парня отчаянного и бывалого. Егеря, подобравшись к батарее, стали одного за другим «щёлкать» из ружей канониров. Огонь ослаб. Сен-Сир, наблюдая за боем в зрительную трубку, послал на егерей кавалерию.

– Ребята, в штыки! – закричал Львов и, увернувшись от сабли, всадил штык в бок налетевшему улану. Лошадей кололи в брюхо, в круп, в пах. Лошади взвивались на дыбы, сбрасывая всадников. Крепко пахло взрыхлённой землёй и кровью. Человек двадцать положили штыками егеря штабс-капитана Львова. Дрогнули кавалеристы, показали спины. Лишь один из них, громадный, в исцарапанной кирасе, не струсил, налетел на Львова и разнёс ему голову тяжёлым зазубренным палашом.

Потеряв командира, егеря отступили.

Пушки заголосили вновь.

 

День наливался жаром, мундиры были горячими, к металлическим частям ружей, к орудиям и каскам нельзя было притронуться.

У Моро капля пота побежала по лоснящейся грязной щеке.

Он стоял на городской стене рядом с командующим гарнизоном Нови Гарданом и вприщур смотрел на приближающиеся цепи русских солдат.

– Заряжай! – крикнул артиллеристам Гардан, и в глазах его вспыхнули огоньки азарта. – Целься!

Он выдержал паузу, потом вскинул сверкнувшую молнией шпагу и с наслаждением выплюнул короткое скользкое: «Пли!».

Всё потонуло в грохоте, дыму и пыли. У Моро заложило уши, запершило в горле. Генерал закашлялся, вытер кулаком заслезившийся глаз.

– Взятие королевской пешки – первый шаг к победе!

– Не понял вас! – крикнул оглохший от залпа Гардан.

Когда дым рассеялся, стало видно усеянное трупами поле.

Оставшиеся в живых из передовой цепи открыли огонь плутонгами.

Словно бешеная собака, вцепившись, рванула генеральский рукав.

– Он попал в меня, – виновато улыбнулся Моро. – Ах, мерзавец! Ах, сукин сын!

– Вы ранены, мой генерал?

– Пустяки! Царапина! – морщась, сказал Моро. – Советую вам артиллерийские залпы чередовать с вылазками за городскую стену. Удачи!

– Благодарю вас, мой генерал!

 

Багратион, черноволосый, горбоносый, в пропылённом мундире, докладывал устало, и рука его, вскинутая к виску, подрагивала:

– Все наши атаки в лоб отбиты. Генерал-майор Горчаков обошёл город с запада, но попал под картечный огонь и вынужден был отступить. Французы контратаковали. Поддержал Горчакова егерским полком и двумя гренадерскими батальонами. Заняли позиции на подступах к Нови. Пока затишье.

– Недооценил я Моро. Я думал, он пошлёт на помощь Периньону часть войск из центра, а он послал войска с правого фланга, который укреплён превосходно, – кисло улыбнулся Суворов. – Недооценил я Моро. Приятно иметь дело с толковым полководцем. Ну да ничего. Сила солому ломит. Сколько раз ты водил солдат на штурм Нови?

– Два раза.

– Поведёшь в третий.

– Войска выдохлись. Нужен отдых, ваше сиятельство.

– Отдохнём после битвы. Я приказал Дерфельдену и Милорадовичу поддержать тебя. С нами Бог!

Суворов пошёл к солдатам.

Его обступили, жадно смотрели, слушали.

– Здорово, Миша! Здорово, Илья! – говорил Суворов, дружелюбно хлопая по плечу то одного, то другого гренадера. – Измаил помните? Золото пригоршнями делили! Очаков, Кинбурн! Мало нам одного, второго, третьего, давай нам десять, давай нам двадцать, давай нам сто! Всех одолеем, всех в полон возьмём! Не так ли, ребятушки?!

– Так, Александр Васильевич, отец наш!

– Вы посмотрите, сколько у них полегло! Тысячи! Лучших выбили, теперь Моро собирает с бору по сосенке и собрать не может! Кишка у него тонка! Нужен третий штурм, чудо-богатыри! Есть ли ещё порох в пороховницах, дети мои?!

– Есть порох! Веди, отец наш! – зашумела толпа.

– Хорошо, помилуй Бог, хорошо! – засмеялся довольный Суворов.

Багратион усмехнулся и выдернул из ножен отточенную шпагу.

 

Всё было в порядке, и вдруг в один миг земля и небо поменялись местами. Моро встал, вымазанный в крови и глине. Голова кружилась. Руки дрожали. Поодаль билась лошадь с разорванным брюхом.

– Вы ранены?! – крикнул молоденький офицер, осадив захрапевшего коня.

– Шахматы – и ничего более, – сказал Моро, морщась и потирая ушибленное колено. – Оба слона потеряны, кони – в ловушке, король окружён со всех сторон.

– Не понял вас! – крикнул офицер, сдерживая танцующего от близких разрывов коня.

– Скачите к Сен-Сиру и скажите ему, что я приказываю обрушиться на Багратиона всеми имеющимися у него силами. Пусть поторопится. Если Багратион займёт высоты, город будет у него как на ладони, и он перебьёт нас как мух.

– Будет исполнено, мой генерал!

 

Раскалённое солнце было похоже на ядро, пробившее в небесном своде брешь и застрявшее там навсегда.

Атака захлебнулась.

Суворов, в белой рубахе, распахнутой на груди, сидел в палатке на барабане и, запрокинув седоволосую голову, жадно пил из фляжки тёплую воду. Все молчали. Все были подавлены происшедшим.

– Не могу понять, – тихо сказал Суворов, завинчивая крышечку. – Где суворовский натиск?! Где штыковые атаки?! Пуля обмишулится, штык – не обмишулится! Пуля – дура, штык – молодец! В город – на плечах неприятеля! Делайте что хотите, но Нови к вечеру должен быть взят!

– Ваше сиятельство…

– Что?! Что?! – взорвался Суворов. – Позор на мою седую голову! Я не проиграл ни одного сражения! Ни одного! Понимаете?!

Все молчали. Все были подавлены происшедшим.

– Два часа – на отдых. Попить, поесть, привести себя в порядок! И натиск, свирепый натиск! Свободны! Князь Пётр, прошу остаться…

– На тебя вся надежда, – сказал фельдмаршал, вприщур разглядывая волевое лицо генерала. – Ты – мой козырь, князь! Моро ввёл в сражение все свои силы. А мы – не все! У нас за спиной – Розенберг и Мелас. Вот им-то и предстоит решить исход сражения. Иди сюда!

Он подошёл к походному столику, на котором была расстелена карта, прижал карту ладонями.

– Вот Нови, вот равнина, вот горы, здесь – мы, здесь – французы, – покачивая растрёпанной головой, говорил он. – Предлагай, а я послушаю.

Багратион осторожно кашлянул в кулак, склонился над картой.

– Предлагаю атаковать по всему фронту, чтобы Моро не мог перебрасывать подкрепления справа – налево и слева – направо. Край и Бельгард – левое крыло французов, я, Милорадович, Дерфельден – центр, Мелас – правый фланг с глубоким заходом в тыл.

– Дельно! Светлая головушка у тебя, князь Пётр. А Розенберга – на десерт! Подсластим пилюлю! – засмеялся довольный Суворов, и мелкие морщинки побежали по его лицу.

 

Всё было в порядке, и вдруг в один миг земля и небо поменялись местами. Моро встал, вымазанный в крови и глине. Голова кружилась. Руки дрожали. Поодаль билась лошадь с разорванным брюхом.

– Подо мной убили третью лошадь, – сказал он офицеру, который помог ему подняться. – Такого никогда не было! Ну и битва!

Лицо Моро было в пыли и копоти, сверкали белки глаз и зубы.

– Левый фланг держится?

– Периньон отступает на Пастурану. Австрийцы заняли возвышенность и обстреливают его картечью. Войска Багратиона ворвались в Нови, на улицах – резня. Генерал Сен-Сир, сбитый с позиций на правом фланге, отходит на Серравалле.

– Гардэ, шах и мат! – сквозь зубы сказал Моро, вскакивая на четвёртую лошадь.

– Не понял вас! – закричал офицер, оглохший от канонады.

– И понимать нечего! Партия!

 

Французская армия у города Нови насчитывала тридцать пять тысяч человек. В сражении, которое длилось шестнадцать часов, она потеряла убитыми около семи тысяч солдат и офицеров, ранеными – свыше пяти тысяч, пленными – четыре тысячи шестьсот восемь, четыре тысячи человек разбежались.

Русско-австрийские войска у города Нови насчитывали сорок пять тысяч солдат и офицеров.

Русские потеряли убитыми триста сорок восемь человек, ранеными – тысячу пятьсот тридцать восемь. У австрийцев погибло девятьсот, выбыло из строя по ранению – три тысячи двести.

 

Ночь была тихая, лунная.

Суворов остановился на ночлег в Нови, в доме, где в предыдущую ночь спал несчастный Жубер. Фельдмаршал приказал вынести из комнаты его диван и велел бросить в угол охапку душистого сена. Тщательно вымывшись и надев свежее исподнее, Суворов вышел на балкон подышать ночной прохладой.

Город не спал. В домах, утопающих в садах, горели огни. По улицам бродили возбуждённые толпы солдат, слышались голоса, звучал смех. Поле сражения сверкало множеством костров. Оттуда доносился запах мясной похлёбки.

Суворов вернулся в комнату, сел за стол, засветил свечку, достал из походной сумки письма дочери своей Наташи – Суворочки – и, улыбаясь, рассеяв по лицу множество мелких морщинок, стал читать и перечитывать. Он любил дочку самозабвенно: она была похожа на него неприхотливостью в быту и благонравием. Переписка их длилась уже много лет. Суворочка писала: «Всё в свете пустяки: богатство, честь и слава. Где нет согласия, там смертная отрава. Где ж царствует любовь, там тысячи отрад. И нищий мнит в любви, что он, как Крёз, богат».

Суворов вздохнул.

Женился он поздно.

«Тебе уже сорок три, Саша, – сказал ему отец. – Довольно путаться с маркитантками. Обрати внимание на Вареньку Прозоровскую – кровь с молоком! Умом она не блещет, но зато румянец во всю щёку, и приданого пять тысяч рублей дают!».

Варенька родила ему Наташу и Аркадия.

Суворов дома бывал редко, жена скучала и от скуки закрутила роман.

Суворов подал в Славянскую духовную консисторию прошение о разводе. Их помирили родственники. Но Варенька верность мужу хранила недолго: муж был старше её на двадцать лет.

Суворов вздохнул.

Наташу он любил, Аркадия недолюбливал.

«Не в мать, не в отца, а в проезжего молодца!» – в сердцах говорил Суворов.

Фельдмаршал сложил письма в сумку, задул свечу и лёг в углу на ворох душистого сена. Предыдущая ночь была, как и у Жубера, бессонной, и он уснул сразу, едва подложив под щёку ладонь.

 

Велисите Франсуаза Зефира Жубер, урождённая де Монтолон, вздрогнула от стука в окно и вскочила со стула, бросив вязание.

За окном стоял генерал Макдональд, наголову разбитый Суворовым на реке Треббии. Генерал одет был с иголочки. Он улыбался.

Велисите впустила нежданного гостя в дом. Она была знакома с ним.

Пять минут генерал хранил молчание, и улыбка не сходила с его лица.

– Бартелеми Катрин Жубер жив? Он выиграл сражение у Нови?

Макдональд расстегнул мундир и вынул из кармана медальон с женским портретом. На медальоне запеклась капля крови.

– Бартелеми Катрин Жубер убит, – улыбаясь, сказал генерал. – Он пал смертью героя.

Женщина ахнула и упала в обморок.

Очнулась она от поцелуев.

Она лежала навзничь на кровати: генерал Макдональд жадно целовал её щёки и руки.

– Что вы делаете?! Немедленно прекратите! – закричала женщина.

Макдональд повиновался.

– Простите меня. Не могу избавиться от дурацкой улыбки в минуты скорби. Это защитная реакция. Я очень любил вашего мужа. И очень люблю вас. Не отчаивайтесь. Я – вдовец, и прекрасно вас понимаю.

Он вышел на цыпочках и осторожно затворил дверь.

 

«Граф Александр Васильевич! Теперь нам не время рассчитываться. Виноватого Бог простит. Римский император требует вас в начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии. Моё дело – на сие согласиться, а ваше – спасти их. Поспешите приездом сюда и не отнимайте у славы вашей время, а у меня – удовольствие вас видеть. Пребываю вам благосклонный. Павел».

Суворов вздохнул.

На бумагу с оплывшей и наклонившейся свечки капнула прозрачная, как слеза, капля. Пятнышко почти мгновенно застыло, затуманившись. Фельдмаршал осторожно соскрёб его желтоватым ногтем.

После военных реформ они поссорились не на шутку.

«Завиваться, пудриться, плесть косы – солдатское ли это дело? Всяк должен согласиться, что полезнее голову мыть и чесать, нежели отягощать пудрою, салом, мукою, шпильками, косами. Туалет солдатский должен быть таков, что встал, то и готов», – говорил светлейший князь, генерал-фельдмаршал Григорий Потёмкин.

Ненавидевший Потёмкина император Павел Первый приказал солдатам смазывать волосы салом и посыпать пудрой, прикрывать виски огромными буклями и прикручивать к затылку аршинную косу с вставленным в неё стальным прутом.

Удобную екатерининскую военную форму он заменил прусским обмундированием, сковывающим движения.

«Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, а я не немец, ваше величество, а природный русак!» – бросил в сердцах императору Суворов.

Павел Первый отправил полководца в отставку.

Суворов уехал в Кончанское, в самую глушь.

Ходил на охоту, играл с крестьянскими ребятишками в бабки, мирил поссорившихся мужиков, занимался хозяйством.

Павел ждал раскаяния, не дождался и первым пошёл на мировую.

Нужно было «принудить Францию войти в прежние границы и тем восстановить в Европе прочный мир и политическое равновесие».

И Суворов, недолго думая, дал согласие возглавить русско-австрийские войска…

Нови не спал. В домах, утопающих в садах, горели огни. По улицам бродили возбуждённые толпы солдат, слышались голоса, звучал смех. Поле сражения сверкало множеством костров. Оттуда доносился запах мясной похлёбки…

Гофкригсрат – придворный совет, решающий все военные вопросы в австрийской армии, – запретил полководцу преследовать разгромленные под Нови французские войска, и мечта войти победителем в Париж так и осталась мечтой.

 

Генералы Моро и Макдональд, наголову разбитые Суворовым в сражениях у Адды и Треббии, играли в шахматы.

День был жарким, окно было распахнуто настежь, взлетали занавески от лёгкого ветерка, за окном всхлипывало, вспыхивало, искрилось море.

– Был у Велисите, – расставляя фигуры, любовно ощупывая их, говорил Макдональд, – на ней лица нет, вся почернела от горя.

– Вы передали ей медальон?

– Передал.

– Я не стал стирать с него кровь бедного Жубера.

– Вы поступили правильно. Какая это была любовь! Взахлёб, нараспашку, как в книжках! Жубер мог часами говорить о своей возлюбленной.

– Вы любите Велисите?

– Люблю. И хочу после траура предложить ей руку и сердце.

– Не спешите. Рана ещё свежа. Пусть всё уляжется.

– Я не буду спешить. Но если появится соперник, я перегрызу ему глотку.

– Не хотел бы я быть на его месте, – усмехнулся Моро, закуривая сигару. – Ваш ход!

Макдональд двинул вперёд королевскую пешку.

Моро вспомнил ход сражения при Нови и начал с атаки левого фланга противника. Макдональд вовремя не провёл рокировку и понёс ощутимые потери.

– Кто вас этому научил?! – в сердцах закричал Макдональд.

– Были учителя, – уклончиво ответил Моро.

Пепел сигары сыпался на лосины, но Жан Виктор ничего не замечал: волна азарта накрыла его с головой.

– Оба слона потеряны, кони – в ловушке, король окружён со всех сторон!

– Гардэ, шах и мат! – закричал Моро.

– Не понял вас! – тяжко навис над фигурами Макдональд.

Моро сломал в пепельнице недокуренную сигару, вскочил и, чувствуя внутреннюю дрожь, подошёл к окну.

Окно было распахнуто настежь, взлетали занавески от лёгкого ветерка, ослепительным колючим блеском трепетала равнина тёмно-синего моря.

– И понимать нечего! Партия! – тихо сказал Моро.

 

Закрыв за Моро дверь, Макдональд расстегнул мундир, вынул из ведёрка со льдом запотевшую бутылку выдержанного вина и наполнил бокал. С бокалом в руке подошёл к распахнутому настежь окну и с наслаждением вдохнул ночную прохладу, наполненную ароматом цветов и трав.

Он добивал австрийского генерала Отта.

Всё шло как по нотам.

Шестнадцать тысяч французов выстроились в боевую линию на фронте, растянутом на одну милю. Им предстояло разбить пять тысяч австрийцев.

– Руска атакует центр, Домбровский – правый фланг, Виктор и Сальм – левый, – сказал Макдональд, завтракая перед палаткой чёрным хлебом и ветчиной. – Окружить – и чтобы мокрого места не осталось!

Сам он решил не участвовать в сражении. Хорошенького – помаленьку. В предыдущей схватке с австрийским генералом Гогенцоллерном он был атакован конными егерями и получил два сабельных удара. Пусть теперь подчинённые покажут, на что способны.

Отт отбивался из последних сил, когда на помощь ему подошли войска генерала Меласа. Воодушевившись, Отт отбил у французов деревню Сармато. Три раза Сармато переходила из рук в руки.

Поражённый мужеством австрийцев, Макдональд долго расспрашивал обо всём на свете пленного офицера.

– Ждём Суворова, – коротко ответил офицер.

В этом был секрет стойкости.

Макдональд отбил деревню Сармато и захватил артиллерийскую батарею. Через час Макдональда атаковал Багратион. Драгуны, казаки и пехота ударили вначале в левый фланг, потом – в правый. Французы дрогнули и побежали.

– Мы потеряли до шестисот человек убитыми, до тысячи – ранеными, около четырёхсот попало в плен, – доложил вечером Макдональду генерал Виктор.

– Проклятие! – закричал командующий. – Неужели и вправду Суворов непобедим?! Я разобью его, разобью во что бы то ни стало!

– Я не сомневаюсь в этом, мой генерал!

Макдональд не спал всю ночь, обдумывая диспозицию.

В полночь к нему привели лазутчика, ходившего в русский лагерь.

– Чем занимается Суворов? – жадно спросил Макдональд.

– Он молится, мой генерал.

Седьмого июня 1799 года Суворов после долгого кровопролитного сражения отбросил Макдональда за реку Треббия…

Изрубленный в сражениях молодой генерал стоял у распахнутого настежь окна и небольшими глотками медленно пил терпкое ледяное вино.

У Суворова было двадцать две тысячи солдат и офицеров, у Макдональда – двадцать восемь тысяч. В трёхдневном сражении у реки Треббия французы потеряли убитыми свыше шести тысяч человек, ранеными – семь тысяч сто восемьдесят три. У русских погибло шестьсот восемьдесят солдат и офицеров, две тысячи восемьдесят восемь было ранено. У австрийцев безвозвратные потери составили двести пятьдесят четыре человека, выбыло из строя по ранению – две тысячи сто пятьдесят семь.

 

«Дайте мне точку опоры, и я переверну земной шар!» – сказал Архимед.

Точка опоры нужна была генералу Андре Массена как воздух.

Он приказал привести в свою палатку русских офицеров, захваченных в недавнем бою на правом берегу Лиммата.

Был вечер. В палатке масляные фонари освещали стол, уставленный всевозможными яствами. Жёлтые блики подрагивали на тёмном стекле бутылок.

Массена предложил офицерам сесть и с минуту молча разглядывал их.

Полковник, низкорослый, сутулый, с каменным подбородком, смотрел исподлобья. Кудрявый красавец штабс-капитан улыбался, шмыгая разбитым в рукопашной носом. Тонкий белокурый, бледнолицый юноша-прапорщик прятал взгляд, опустив голову.

– Угощайтесь, господа, – сказал Массена и разлил по бокалам красное, как кровь, вино.

К вину никто не притронулся.

Массена усмехнулся, вынул из-за пояса пистолет и положил его на стол. Потом пододвинул к себе блюдо с зажаренными до хруста рябчиками и стал жадно есть, давясь и чавкая.

Офицеры смотрели настороженно, предчувствуя недоброе.

Массена не обращал на них никакого внимания.

– Я хочу, дорогие друзья, предложить вам руку и сердце, – сказал он, насытившись и запив съеденное дорогим ледяным вином. – Я хочу, чтобы вы помогли мне разбить Суворова. После разгрома Суворова каждый из вас будет сказочно богат и получит свободу. Согласие – жизнь, несогласие – смерть.

Массена цапнул со стола пистолет и взвёл курок.

– Я считаю до трёх. Раз, два, три!

Блеснуло пламя, и голова полковника разлетелась, забрызгав сидящих за столом кровью и мозгом.

Массена положил дымящийся пистолет и вынул из-за пояса другой.

– Неужели жить не хочется?

Штабс-капитан кусал губы, хмуро глядя на пляшущее в руке оружие.

Прапорщик был бледен как полотно.

– Раз, два, три!

Блеснуло пламя, и штабс-капитан, хрипя, опрокинулся навзничь.

– Я согласен! – закричал прапорщик. – Не убивайте меня!

– Браво! – крикнул Массена.

Он позвал адъютанта, приказал ему прибраться в палатке и вышел с прапорщиком на свежий воздух.

Ночь была ненастной. По небу неслись рваные тучи, накрапывал дождь.

– Вот и осень! – вздохнул Массена. – Вы любите осень? Нет? Как вас зовут, мой герой?

– Сурин. Дмитрий Сурин, – ознобно дрожа, выдохнул прапорщик.

– Я буду звать вас Митя. Вы не против? Нет? Про точку опоры слышали? «Дайте мне точку опоры, и я переверну земной шар!».

Сурин кивнул. Капли дождя стекали по его щекам как слёзы.

– Вы станете моей точкой опоры! Я дам вам в помощь двух офицеров, переодетых в русскую форму. Завтра ночью вы вместе с ними скрытно переправитесь через Лиммат и вырежете дозоры по всей береговой линии. Пароль, надеюсь, вам известен?

– Известен, – эхом повторил Сурин.

– А теперь – отъедаться, отсыпаться, и без глупостей!

– Я сделаю всё, что прикажете.

 

Массена ликовал. Первый шаг к победе был сделан.

Он вынул из ножен шпагу и указал на карте жирную точку: Цюрих.

– Положение опасное, и нужно действовать без промедления, – сказал он, внимательно оглядывая склонившихся над картой генералов. – Объединённые силы противника – русские, австрийцы, швейцарцы – насчитывают пятьдесят тысяч человек, у нас – восемьдесят тысяч, и этим преимуществом нужно воспользоваться. Суворов идёт из Таверно к перевалу Сен-Готард, он может запросто выйти к нам в тыл. Пока он в пути, я разобью Готце и Римского-Корсакова, а потом всей мощью обрушусь на попавшего в западню фельдмаршала.

Он водил по карте шпагой, как учитель – указкой, и генералы молча слушали, как прилежные ученики.

– Линия Линты, Лиммата и Аара и в оборонительном, и в наступательном отношении составляет очень сильную позицию. Это реки с сильным течением, широкие и глубокие, и форсирование их на виду у врага повлечёт за собой самые тяжёлые последствия. Значит, нужно действовать хитростью, по-суворовски, – кисло улыбнулся Массена.

Улыбнулись и генералы. Они уважали своего полководца: побед у него было больше, чем поражений.

Шпага Массена два раза кольнула синюю вену – Лиммат.

– Успешная переправа возможна лишь здесь и здесь – у Брюга и Дитикона. У Брюга переправа будет ложная, у Дитикона – настоящая. Ложной мы постараемся отвлечь как можно больше русских войск и сковать их на длительное время, настоящая же должна стать ключом к победе.

Он внимательно посмотрел на генерала Дедона, и тот от волнения кашлянул в кулак.

– Вы готовы к переправе, генерал?

– Так точно. Правее Дитикона собраны и пронумерованы тридцать семь десантных лодок. Понтонный мост, построенный на Рейссе, у Бремгартена, разобран и тайно перевезён к Дитикону.

– Отлично. Завтра начнётся новая эпоха французских побед. Мы покажем всему миру, чего мы стоим!

Он отпустил всех, кроме генерала Лоржа.

– Диспозиция будет разослана в дивизии через полчаса, – сказал Массена. – Основная роль на первом этапе будет отведена вам, мой друг. На рассвете мои лазутчики, мои рыцари плаща и кинжала снимут русских часовых, и вам откроется дорога в рай. Шуметь не надо. Шуметь будете тогда, когда переправитесь. Вначале – пехота, потом – кавалерия и артиллерия. Всё как по нотам. И глубокий рейд по тылам!

 

«Нельзя ожидать надёжного спокойствия, если Французская республика останется тем, что она есть, – писал графу Александру Суворову граф Фёдор Ростопчин, участник штурма Очакова. – Иначе же она и существовать не может. Она поддерживается грабежами и насилием. Признаюсь, что я с большим огорчением вижу опасное положение Корсакова в Швейцарии. Если Массена, не дождавшись туда вашего прихода, разобьёт Готца, то русским трудно будет удержаться. Приход ваш окончит беспокойство на этот счёт. Мы все уверены, что русские с вами непобедимы!».

Суворов вздохнул, сложил листочек вчетверо и сунул его за пазуху.

Дул пронизывающий северный ветер, обжигал щёки и уши, покусывал оголённую кожу рук. Лошадь пританцовывала, не стояла на месте.

Только что был взят Сен-Готард.

Всюду валялись трупы. Кисло пахло сгоревшим порохом.

Первые две атаки в лоб на рассвете, в густом тумане, французы отбили.

Багратион на правом фланге вынужден был положить цепи под кинжальным огнём. Фельдмаршал послал к нему с донесением своего сына, Аркадия.

– Вот пакет, князь, – сухо сказал он пятнадцатилетнему генерал-адъютанту. – Летите аллюром! Время дорого!

Белокурый, широкоплечий, в тесном мундире, разорванном на плече, Аркадий долго садился на маленькую казачью лошадку, взбрыкивающую под выстрелами, норовящую укусить всадника за колено, потом, натянув повод, оглянулся, и глаза его влажно блеснули.

– Берегите себя, князь, – едва слышно выдохнул Суворов, и фиолетовые от холода губы его предательски дрогнули, взлетел и опустился под дряблой жёлтой кожей острый кадык. – И возвращайтесь с победой.

«Не в мать, не в отца, а в проезжего молодца?! Вздор! Мой, мой, кровиночка! Я не смогу пережить его гибели! Не смогу!» – застучало в висках.

С глухим стуком падали возле ног вылетающие из тумана ядра. Где-то далеко вверху гуляло и перекатывалось русское «Ура!».

Аркадия отправил в действующую армию Павел Первый. Вместе с ним прибыл и сын императора – великий князь Константин Павлович.

Битва за Сен-Готард закончилась в сумерках.

Багратион обошёл французов и с тыла ударил в штыки.

– Спасибо, князь Пётр, уважил! – говорил Суворов, и подбородок его дрожал. – Сбили, прогнали, взяли в полон! Хорошо, помилуй Бог, хорошо!

Он тискал в объятиях усталого генерала, мочил слезами его пропылённый, пахнущий снегом мундир, прижимался к нему дряблой щекой.

– Аркадий жив? – спросил с деланным равнодушием, глядя в сторону.

– Жив! Проявил доблесть в бою! – сверкнул Багратион белозубой улыбкой.

«Моя порода! Моя!» – молоточками застучало в висках, и жаром опахнуло сердце.

– Хорошо, помилуй Бог, хорошо!

 

Ночь на исходе. Туман. Плеск вёсел. И тоска, сжимающая сердце. Броситься в воду и утонуть! Напасть на француза, переодетого в русскую форму, сидящего на вёслах, сдавить зубами хрупкий кадык! Нельзя, нельзя! Занозой в мозгу – ужин у генерала Массена! Чугунным ядром в урчащем животе – страх! Нельзя, нельзя!

Был Санкт-Петербург, заснеженный, сказочный. И слово – каплей расплавленного воска: «Люблю!». Целовал холодные, липкие от леденцов девичьи губы, и было дозволено всё, абсолютно всё! Нет, не всё! У пропасти, у последней черты сказала: «Выйду замуж лишь за героя! Лишь за героя хочу!».

И он пошёл на войну.

Вначале было интересно: новые люди, новые судьбы.

Пулям не кланялся. Честно зарабатывал крест.

Небо и земля поменялись местами, когда дюжий «синекафтанник» разбил нос и, схватив за воротник, потащил в плен.

«Я верю в тебя, Митя, – помнил потемневший от бессонной ночи Массена, нехорошо пахнущий натощак. – Я жду тебя живым и невредимым, я жду тебя с нетерпением, герой!».

Ночь на исходе. Туман. Плеск вёсел. И тоска, сжимающая сердце.

 

– Кто идёт?

Тёмные фигуры – в тумане, хруст прибрежного песка.

– Кто идёт? Стой! Убью! – щёлкнул ружейный курок.

– Идёт дозор.

– Дозор, стой! Разводящий, ко мне!

Ближе шаги, ближе.

– Пароль?

– «Лиммат». Отзыв?

– «Линта». Это вы, господин прапорщик? Не узнал вас. Сто лет жить будете.

– Как служба, Клим Сковородин?

– Вашими молитвами, господин прапорщик. Холодно. Холод до костей пробирает.

– Тихо пока?

– Тихо.

Солдат первого года службы Клим Сковородин был рад появлению смены.

– Дозор, ко мне! – крикнул Сурин.

Вынырнули из тумана французы, переодетые в русскую форму. У одного из рукава серебряной рыбкой выскользнул в ладонь нож. Неестественно улыбаясь, француз шагнул к Сковородину, ловко ударил клинком под вздох. Охнул Клим, уронил на грудь голову.

– Последний?

– Последний, – вздохнул Сурин.

 

Тридцать семь пронумерованных лодок закачались на розовой от рассвета воде Лиммата, заскрипели уключины.

«Дайте мне точку опоры, и я переверну земной шар!».

Массена первым выскочил из лодки на правый берег. Длинноволосый, смуглолицый, с пистолетами за поясом, он походил на корсара.

Сурин сидел на камне, сыпал из кулака на ладошку песок.

– Ну, Митя! Ну, удружил! – сказал, подойдя, Массена.

Штормовыми волнами накатывали синие мундиры десанта.

– Я – свободен? – едва слышно спросил Сурин.

– Свободен! – сказал Массена.

Был Санкт-Петербург, заснеженный, сказочный. И слово – каплей расплавленного воска: «Люблю!». Целовал холодные, липкие от леденцов девичьи губы, и было дозволено всё, абсолютно всё! Нет, не всё! У пропасти, у последней черты сказала: «Выйду замуж лишь за героя! Лишь за героя хочу!».

Массена неторопливо вынул из-за пояса пистолет. Взвёл курок.

И выстрелил Мите в лоб.

 

В шестом часу утра заголосили пушки системы Грибоваля, и сотни гранат и ядер, завывая и шипя, полетели через головы десантников, обрушились на русские позиции. В пыли и дыму перемешались зелёные и синие мундиры, закипел рукопашный бой.

– У русских офицеров – шляпы с галуном! В первую очередь бейте по офицерам! – кричал Массена, бросаясь в самую гущу с обнажённой шпагой в руке. – Да здравствует Директория! Да здравствует Республика!

Плацдарм расширили, русских отбросили к лесу.

Всё шло как по нотам.

К семи часам утра на лодках переправилась бригада генерала Газана из дивизии генерала Лоржа.

В восемь был наведён понтонный мост, по мосту застучала подковами кавалерия, загрохотала колёсами артиллерия.

Массена вытер пучком травы окровавленную шпагу, кинул её в ножны, вскочил на коня, взлетел на возвышенность, втиснул под бровь зрительную трубку.

– Контратака! Прекрасно!

Две тёмно-зелёные колонны спускались с противоположного холма, егеря наступали врассыпную, держа ружья наперевес. Холодно поблескивали штыки, отражая ненастное небо.

– Батарею поставить успеем? – спросил у Лоржа Массена.

– Успеем!

– Мало им?! Мало?! Дайте им ещё!

Картечь хлестнула почти в упор. Послышались крики, стоны.

Среди изодранных в клочья трупов сидел коренастый русский генерал, прижимал к виску снятую с руки перчатку. Кровь из-под перчатки бежала ручьём. Генерал скалился, всасывал сквозь зубы воздух.

Массена подъехал, соскочил с коня, протянул руку, помог встать.

– Кто вы?

– Генерал-майор Марков, шеф Муромского мушкетёрского полка, – ответил раненый. – Если бы не пушки, мы бы дали вам по зубам!

– Не сомневаюсь, мой друг! – улыбаясь, поддерживая Маркова под локоток, сказал Массена. – Эй, сюда! Окажите помощь генералу!

 

Фельдмаршал-лейтенант Фридрих Готце, удерживающий левый фланг русско-австрийских войск, настороженно прислушивался к отдалённому грохоту артиллерийской канонады.

– Похоже, французы перешли в наступление, – обернулся он к начальнику штаба. – Не нравится мне это, очень не нравится.

– Но у нас пока тихо, – сказал полковник.

– Эта тишина обманчива. Она может таить в себе гром. Нужна рекогносцировка. Сам поеду. Положение очень серьёзное.

Готце было шестьдесят лет. Он воевал всю свою сознательную жизнь, и опасности чуял за версту. Нехорошее предчувствие стальными пальцами сдавливало сердце.

– Сульта я не боюсь. Что мне Сульт! Я бивал Массена. У Сульта, по слухам, одиннадцать батальонов и пять эскадронов, а у меня одиннадцать батальонов и десять эскадронов. Перевес!

– Зачем же ехать самому? – заупрямился полковник. – Пошлите младших офицеров!

– Нет, нет. Я всё хочу видеть своими глазами. Эй, адъютант!

В лесу хорошо пахло увядающей листвой.

– Я сегодня в приподнятом настроении, – сказал Готце. – Всё обострено: зрение, слух. Мне кажется, что вон там, в облаках, поют ангелы.

Блеснула Линта.

Где-то далеко в лесу хрустнула ветка.

Полковник вынул из-за пояса пистолет.

Он увидел французского стрелка в синем мундире, целящегося ему прямо в лицо.

– Засада! – крикнул полковник. И рухнул с коня: пуля попала в лоб.

Готце поднял лошадь на дыбы, но было уже поздно: из-за деревьев сыпануло свинцовыми шариками, разорвало в нескольких местах мундир.

Ударил в лошадиный бок шпорой и завалился, уронив на грудь голову.

К нему подошли, перевернули на спину. Вначале он видел наклонившихся, слышал голоса, потом всё потонуло в кровавом тумане.

– Друзья, да это же Готце! – воскликнул генерал Сульт, хлопнув в ладоши. – Вот так удача! Теперь мы разобьём австрийцев в два счёта!

Он обернулся к подбегающим солдатам и махнул рукой.

 

– Итак, итог, – сказал Массена в трепещущей от ветра палатке.

Мундир его был выпачкан в чужой крови и глине, но генерал не замечал ничего. Глаза его были воспалены и горели как у волка, почуявшего запах добычи.

– Фельдмаршал-лейтенант Готце убит, его австрийцы превратились в стадо и бежали с поля боя во все лопатки. Заняты Клостер-Фар, Обер-Энгстринген, Регенсдорф, Отвиль, Воллисгофен и Видикон. Цюрих окружён. Противник понёс большие потери.

Массена сел на барабан, хлопнул ладонями по ляжкам.

– Лорж, вы сегодня были на высоте. Хвалю за отличную переправу. Клейн, вы провинились, и должны смыть вину кровью. Ворвавшись в Цюрих на плечах врага, вы не сумели закрепиться и были отброшены. Из-за вас нам завтра придётся всё начинать сначала.

– Этого больше не повторится, – опустив голову, кусая губы, сказал генерал Клейн.

– А вы, Мортье, больше не бригадный генерал! – закричал Массена, вскочив. Он кинулся к Мортье, стиснул стальными пальцами его плечи.

– Шуба с королевского плеча! Жалую вас дивизионным генералом!

– Да здравствует Франция! – устало сказал Мортье.

 

– Сопротивление бесполезно! Город окружён со всех сторон! Генерал Массена предлагает сложить оружие и сдаться на милость победителя!

Французский офицер был совсем мальчишка, глаза сияли, на щеках пылал румянец. Парламентёр был увешан оружием с головы до ног.

Генерал-лейтенант Римский-Корсаков хмыкнул и опустился в глубокое мягкое кресло. С минуту он молчал, погрузившись в раздумье, потом сказал, и слова его были свинцовые:

– Я принимал участие в штурме Хотина, Галаца, Нейшлота, Като-Камбресси и Праги. Если Массена решил, что он меня напугал, он ошибается. Завтра я нанесу ему смертельный удар и возьму его в плен. А вас я возьму в плен сегодня.

Он позвал гренадер и приказал им задержать парламентёра до лучших времён.

– Я – лицо неприкосновенное! Вы не имеете права! – в ужасе кричал мальчишка.

Когда его увели, командующий вызвал генерал-лейтенанта Остен-Сакена и заперся с ним в кабинете.

– Положение серьёзное, Фабиан Вильгельмович. Говорите, а я послушаю.

– Предлагаю занять круговую оборону и держаться до подхода Суворова. А Суворов – это победа!

– Войска Массена, окружившие Цюрих, насчитывают тридцать семь тысяч человек, у нас – двадцать семь тысяч штыков и сабель. Если Суворов увязнет в Альпах, нам – крышка! Предлагаю завтра, на рассвете, выйти из города тремя колоннами и прорвать кольцо окружения!

– Потеряем армию, Александр Михайлович! За городскими стенами лучше, чем в чистом поле!

– Вам не нравится Цюрих?

– Нравится. Красивый город. Поэтому и предлагаю оборону.

– Массена камня на камне не оставит от Цюриха, если будет штурмовать его в течение нескольких дней. Французские артиллеристы заняли все господствующие высоты. Вы видели дома на окраинах? Ядра противника превратили их в решето! Поэтому настаиваю на выходе из города, Фабиан Вильгельмович, и прошу поддержать меня на военном совете.

 

– Они уходят, Андре, – сказал генерал Лорж. – Они уходят тремя колоннами на Клоттен и Винтертур.

Массена вскочил с постели и протёр глаза. Всё выходило так, как он задумал. Теперь в чистом поле он сомнёт беззащитные колонны и триумфатором въедет в Цюрих. А потом – в Париж.

– Кто у них в арьергарде? 

– Остен-Сакен.

– Храбрый служака! Ну да ничего! На марше бить врага проще!

Они вышли из палатки, разбитой на возвышенности, и оглядели окрестности. Русских, вышедших из Цюриха, было видно невооружённым глазом.

– Атакуйте их на высотах Майнберга силами гусарского полка и двух эскадронов конно-егерского! Бейте в голову, а в хвост ударит генерал Газан со своими карабинерами! – взволнованно сказал Массена.

– Местность открытая. Они только этого и ждут.

– А мы – как снег на голову! Удивить – победить! Читали Суворова?

– Нет.

– Советую почитать. Вчерашняя битва скопирована мной с битвы на реке Адде. Войска Моро были растянуты, и Суворов разбил противника по частям. Я сделал вчера то же самое. Когда я возьму фельдмаршала в плен, я поблагодарю его за науку.

 

Остен-Сакен встретил кавалеристов Лоржа картечью и густым ружейным огнём. В дыму и пыли кувыркались лошади, летели из сёдел всадники. Слышались крики, стоны.

– Зарядов не жалеть! – кричал Остен-Сакен, размахивая шпагой. – Жарь во всю ивановскую!

Горы трупов оставили французы на подступах к русским позициям, но прорвались к орудиям и посекли потных, чумазых артиллеристов. Началась свалка.

Остен-Сакен колол остро отточенным клинком, расплющивал носы эфесом. Кулаком – в подбородок, носком сапога – в пах.

– Вот вам, безбожные лягушатники! Кушайте с булочкой!

Подлетел кирасир на лоснящейся вороной лошади, выхватил пистолет, послал в лицо бесстрашного врага округлую раскалённую пулю. Поскользнулся генерал на мокрой от крови траве, и это его спасло: пуля лишь контузила, сорвав со лба лоскут кожи.

– Генерала убили! Убили! – понеслось по рядам.

– Жив я, ребята! Жив! – прохрипел генерал, обливаясь кровью.

И упал на траву, потеряв сознание.

 

– Итак, итог, – сказал Массена в трепещущей от ветра палатке.

Мундир его был выпачкан в чужой крови и глине, но генерал не замечал ничего. Ноздри его раздувались как у волка, почуявшего запах добычи. 

– Цюрих наш. Русско-австрийские войска потеряли убитыми, ранеными и пленными тринадцать тысяч человек. Наши потери – вдвое меньше. На очереди – Суворов. Через несколько дней его армия в Альпах будет разбита наголову.

– Родина или смерть! – закричали окружившие полководца генералы.

И осушили кубки до дна.

 

Массена спал плохо, метался во сне.

Сны летели, как тучи при сильном ветре.

Снились лодки на розовой воде Лиммата, десантники в синих мундирах. Снился Митя Сурин, сидящий на камне. «Я – свободен?» – «Свободен!».

Он не хотел убивать Митю.

Он приготовил для него мешочек золотых луидоров. Но в последний момент он передумал, вспомнив своё полуголодное детство, и убил Митю без жалости.

 

Когда Суворов смотрел на великого князя Константина Павловича, он не мог удержать улыбки. Улыбка была то широкой, белозубой, от души, то иронической: подрагивал и полз вверх лишь один уголок рта.

Широкое круглое лицо, голубые, навыкате, глаза, вздёрнутый, как у отца, нос, пунцовые припухлые губы – всё это было в движении, всё стремительно наполнялось энергией: так бочка, стоящая под окном, стремительно наполняется водой во время сумасшедшего ливня.

Ему постоянно хотелось действия, подвига и славы.

«Военное искусство» вскружило ему голову ещё в детстве, а в отрочестве он уже командовал в Гатчине отрядом из пятнадцати солдат. Конечно, был мордобой, были зуботычины. «Солдат есть простая машина, – говорил великий князь, – и всё, абсолютно всё, что приказывает подчинённому командир, должно быть исполнено».

В апреле 1799 года он впервые был в огне и кланялся пулям, а в начале мая едва не погиб из-за собственной глупости.

Трагедия произошла у деревни Бассиньяно.

Константин Павлович приказал генералу Розенбергу переправиться со своими солдатами через реку По и напасть на отряд, отделившийся от армии генерала Моро. Розенберг нервничал, рекогносцировки не было, но великий князь повысил голос, вспыхнул, как порох, и генерал сдался.

Началась переправа.

Константин Павлович стоял на холме и смотрел в зрительную трубку.

– Удивить – победить! Как снег на голову! Мало нам одного, второго, третьего, давай нам десять, давай нам двадцать, давай нам сто! Всех повалим, всех в полон возьмём! – шептал он, облизывая пунцовые губы.

Переправившись, солдаты Розенберга наткнулись не на отряд, а на армию. Начался ад. Река кипела от пуль и ядер.

Атаку Моро возглавил лично.

Взломав каре, он метался со своими кавалеристами в тёмно-зелёном месиве русских мундиров и выдохся, рубя пехоту то правой, то левой рукой.

Русские дрогнули и стали отступать.

Отступление превратилось в бегство.

Константин Павлович бросился в реку и поплыл к спасительному островку. Пули шлёпали то спереди, то сзади, то слева, то справа, он порядком нахлебался мутной ледяной воды и едва не утонул: его вытащил на свет божий за волосы бывалый казак Пантелеев.

Суворов пришёл в бешенство. Розенбергу он объявил выговор.

Великого князя вызвал в главную квартиру и так отчитал, что тот вышел из кабинета с покрасневшими от слёз глазами и стал тише воды, ниже травы.

Был вечер, был ветер.

Ветер ломился в окна, дребезжали стёкла, орошаемые дождём, а в трапезной капуцинского монастыря на вершине Сен-Готарда было тепло и сухо.

Великий князь сидел рядом с Суворовым за столом и жадно наворачивал картошку с горохом, забыв про приличия. Звенела посуда, бесшумно ходили возле гостей улыбающиеся монахи, подносили, уносили.

Фельдмаршал говорил с настоятелем о безбожных французах, об австрийцах, пообещавших ему в начале похода тысячу четыреста тридцать вьючных мулов и не предоставивших ни одного, о подвиге русских солдат, сбивших врагов с перевала.

– Позаботьтесь о раненых, отче, похороните убитых: не всех удалось нам собрать в темноте, по оврагам и ущельям…

– Всё сделаем, мой герой, – ответил седой старик, изрубленный морщинами. – Ведь обитель эта и поставлена для того, чтобы помогать страждущим и заблудшим. Стакан воды – жаждущему, кусок хлеба – голодному, слово утешения – горюющему – и укрепляется вера, и разгорается любовь! А с чем может сравниться душевная радость, когда мы спасаем человека, вмёрзшего в сугроб, и возвращаем ему надежду? Тогда каждый из нас повергается перед престолом Творца, сподобившего нас быть друзьями Своей благости!

– Кто не щадит жизни своей для спасения страждущего человечества, тот истинно великий христианский герой! – воскликнул Суворов, улыбнувшись, и мелкие морщинки побежали по его лицу. – Вы, вознесясь над земным, как душою, так и обителью близки к небесам! Да хранит вас Господь!

 

У генерала Лекурба к высокому потному лбу прилип завиток волос.

– Что? Что? Что? Не понимаю! У вас были неприступные позиции, русских из-за каждого камня можно было бить на выбор, как мух! Такие позиции при хорошем снабжении и своевременной доставке боеприпасов можно было защищать год, вы же не продержались и суток! Не понимаю!

Генералы Гюден и Луазон прятали глаза, кусали губы.

– Одна из колонн русских пошла в обход, – тихо сказал Луазон. – Они обрушились как снег на голову. Мы даже ружей зарядить не успели. Еле ноги унесли.

– Суворов – колдун! При одном упоминании у солдат сдают нервы, появляется неверие в свои силы. Он побеждает просто: своим присутствием, – зябко улыбнулся Гюден.

– Э, бросьте! Бросьте эти сказки венского леса! – закричал Лекурб.

Вначале он стоял у окна, барабаня по подоконнику пальцами, потом – заходил по комнате из угла в угол, как зверь, посаженный в клетку.

– Сен-Готард надо вернуть во что бы то ни стало! Что я скажу Массена? Что Суворов – колдун? Что он побеждает одним присутствием? Да Массена просто расхохочется мне в лицо!

Лекурб остановился перед генералами, пытливо посмотрел в глаза.

– Надо их сбросить, товарищи! Они выдохлись, штурмуя перевал, выбились из сил. Этим необходимо воспользоваться. Я привёл свежие войска. Победа будет за нами!

 

В предутренней дымке Лекурб повёл войска на штурм Сен-Готарда. Он шёл, помахивая вынутой из ножен шпагой, в оглушающей тишине, и бесплотными призраками скользили в дымке солдаты.

Русский егерь спал, свернувшись калачиком, спрятав в рукава шинели озябшие руки. Был он молод, розовощёк, и клейкая слюнка блестела на его пухлых губах. Заряженный штуцер был приставлен к гранитному валуну.

Лекурб чуть не наступил на него, чуть не споткнулся.

Тронул отточенным клинком мягкую тёплую шею, надавил, брызнула кровь. Солдат охнул, вскинулся, хватаясь за штуцер, но смерть уже налапала его, уже позвала, и он обмяк, покорился.

Лекурба стошнило. Он никогда ещё не убивал спящих.

Вытерев рукавом выпачканный рот, он подозвал барабанщика и приказал подать сигнал к атаке. Рассыпалась барабанная дробь. Маски были сброшены.

 

Через час кровопролитного боя русские отступили.

– Может быть, доложить фельдмаршалу? – спросил генерала Багратиона полковник Тизенгаузен, вытирая носовым платком окровавленную саблю.

– Суворов спит. Намаялся при штурме. Сами справимся. Скоро к нам на помощь должен подойти Розенберг, посланный фельдмаршалом в обход. Как только он подойдёт, ударим в лоб и с фланга. Ведь нет ничего страшнее русского штыка, не так ли? – улыбнулся Багратион. И чихнул.

– Вот чего нужно бояться: простуды! – сказал он. – А французы – это так, семечки…

 

Генерал Милорадович, высокий, разбитной, кудрявый, стоял на обрыве и смотрел на французов, отброшенных расстоянием, похожих на муравьёв.

– Теснят наших. Ничего, сейчас мы им дадим!

– Тут невозможно спуститься. Больно круто. Шею свернёшь, – сказал молоденький солдат, с опаской подошедший к краю. 

– А русская смекалка на что?! С масленичных горок катался?

– Катался.

– Так сие то же самое!

Генерал выхватил из ножен саблю – тускло блеснула запотевшая сталь.

– Вперёд, ребята!

Сел на обрыве, оттолкнулся, опрокинулся навзничь и поехал, понёсся, покатился вниз по затравеневшему склону.

Солдаты кинулись следом…

 

Лекурб не выдержал штыкового удара и, побросав пушки в речку, отступил. Победителям достались триста семьдесят тысяч патронов и запас провианта на целый корпус.

 

Велисите Франсуаза Зефира Жубер, урождённая де Монтолон, тонкая, бледнолицая, в чёрном траурном платье, шла по узким улочкам Цюриха к дому, где остановился триумфатор.

Ночь была тёплой и синей.

Цюрих не спал.

Толпы кипели на улицах, шаркали сотни подошв, слышались возбуждённые голоса, смех.

Французская армия готовилась к походу в Альпы.

Возле угасающего костерка, разведённого в захолустном дворике, на ящиках из-под артиллерийских зарядов сидели попавшие в плен генералы: Марков и Остен-Сакен. В золотистых, малиново переливающихся углях они пекли картошку.

Массена пригласил их на торжественный обед. Они отказались. Ограбленные пьяными французскими солдатами, голодные, холодные, израненные, но несломленные, они предпочли захолустный дворик роскошным апартаментам.

– Массена просил передать, чтобы мы не скучали. Скоро он привезёт нам в подарок связанного по рукам и ногам Суворова, – сказал Марков, выкатывая палочкой из пунцово вздрагивающих недр дымящуюся, седую от пепла картофелину.

– Мальчишка! Жалкий лягушатник! – сказал Остен-Сакен, вгрызаясь в духмяную мякоть. – Лучше бы набрался благоразумия и молчал!

Велисите Франсуаза Зефира Жубер, проходя, скользнула по генералам тёмным взглядом. Чётко прорезанные, узкие ноздри её дрогнули.

– У вас красивые глаза и красивые ноги! – улыбнулся Марков.

– Я хотел бы предложить вам руку и сердце! – крикнул вдогонку Остен-Сакен.

Велисите хмыкнула, оглянувшись, и зябко дёрнула плечиком.

Массена узнал её не сразу. Был он нетрезв, неопрятен.

– Велисите! Милая Велисите! Какими судьбами?

– Вот! Захотелось увидеться!

Она протянула руку, уронила кисть.

Массена осторожно поцеловал: кожа были тонкой и прозрачной: голубели вены, похожие на реки с высоты птичьего полёта.

– Линта, Лиммат, – сказал Массена.

– Что?

– Нет, ничего.

– Я тряслась в экипажах, ехала верхом, плыла на паромах через бешеные реки, – раздувая ноздри, сказала Велисите. – Я шла по дорогам и без дорог, я шла через горы и долины, чтобы показать вам вот это!

Она расстегнула корсаж и извлекла медальон на тончайшей золотой цепочке. На миниатюрном женском портрете запеклась кровь.

– Это кровь генерала Жубера, Андре! Она жжёт меня день и ночь!

– Примите мои соболезнования, прекрасная Велисите!

– Соболезнования?! – закричала женщина. – Соболезнования?! Хватит! Довольно! Я хочу, чтобы вы отомстили за Бартелеми! Я хочу, чтобы вы положили на лопатки этого мерзкого старика! Я хочу, чтобы вы победили Суворова! Вся Франция ждёт этого от вас, Андре!

Массена усмехнулся и подошёл к окну.

Ночь была на изломе.

Цюрих затихал.

– Завтра армия выступает в поход, – скрестив на груди руки, задумчиво сказал Массена. – Она превосходит по численности войско Суворова в пять раз. Я отомщу за гибель вашего мужа. Враг будет разбит, прекрасная Велисите, победа будет за нами!

В огромных глазах Велисите заблестели слёзы.

Она спрятала медальон на груди, подошла к повернувшемуся Массена, порывисто обняла его и страстно поцеловала в губы.

 

Унтер-офицер Махотин наколол на штык длинный лоскут лошадиного мяса и сунул его в весело потрескивающий, пляшущий, сыплющий искрами костёр.

– Бегущим не было спасения, – сказал он, улыбаясь в усы. – Били всем, что подвернулось под руку: штыком, прикладом, кинжалом, палкой, камнем. Я человек десять уходил, у меня весь мундир был в крови.

– Фельдмаршал просит солдат не убивать зря, неужто ты не знаешь? – спросил великий князь Константин Павлович, стараясь не смотреть на мясо: от оглушающего запаха кружилась голова и слюной наполнялся рот.

– В бою, бывает, себя забываешь, ваше высочество, – вздохнул Махотин. – Колешь, бьёшь, рубишь как во сне. Потом, после боя, опомнишься, придёшь в себя – да только рукой махнёшь: уже ничего нельзя исправить!

Ночь надвигалась холодная, сырая.

Константин Павлович придвинулся к костру поближе, протянул руки, заулыбался, почувствовав хлынувшее в рукава тепло.

Длинный лоскут мяса, шипя, дымясь, прожариваясь, скукоживаясь, обретал золотистый цвет.

– Хлеба у меня вдоволь, сыра вдоволь, – сказал великий князь, звучно проглотив слюну. – А вот мяса нет.

– Так ведь я для вас и жарю, ваше высочество! Берите! Угощайтесь! – закричал Махотин. – Берите прямо со штыком!

– Спасибо, дружок! Очень уж вкусно пахнет!

Константин Павлович бережно принял лакомство, поднёс к губам, впился крепкими белыми зубами в порыжевшую, брызнувшую соком мякоть и блаженно зажмурился.

 

– Почему остановились, Александр Павлович? – недовольно спросил Суворов.

– Урнер-Лох, ваше сиятельство, – сказал генерал Мансуров, – дыра в скале, пробитая направленным взрывом. Разведка донесла, они с той стороны пушку поставили: готовятся угостить нас картечью.

– Что намерены делать?

– Надо подумать, ваше сиятельство.

– Думайте. Только недолго. Время дорого, – недовольно сказал Суворов и хлестнул лошадь нагайкой.

Он въехал на холм, втиснул под седую кустистую бровь зрительную трубку.

В громадной, почти отвесной скале он увидел зияющую дыру.

«Восемьдесят шагов в длину, четыре – в ширину, – сказал ему на рассвете швейцарский проводник, – шансов на победу – никаких!».

Суворов усмехнулся. Опасности подстёгивали его, он любил опасности.

– Надумали? – крикнул он Мансурову.

Тот подбежал, остановился в шаге.

Суворов увидел хмуро сведённые брови, закушенную губу.

– Атака в лоб. Обход с флангов. Егеря – через скалы, к французам в тыл. Мушкетёры – через речку, вброд. Клещи, – сказал Мансуров.

– Дельно! Молодец! – улыбнулся Суворов, и мелкие морщинки побежали по его лицу.

 

Пушка ударила картечью, и мушкетёры легли у входа в подземелье, изорванные, пробитые навылет.

В дыре завывал ветер, несло сыростью, гарью.

– Вдоль стен, вдоль стен, не нарываться! – сказал Мансуров, вынимая из ножен шпагу. – Вперёд!

Пошли сторожко, пригибаясь, крадучись.

Французы нервничали, били вслепую.

– Ура-а! – закричал Мансуров.

Унтер-офицер Махотин пальнул в темноту и побежал, перепрыгивая через трупы. Пуля взвизгнула возле самого уха и рикошетом отскочила от камня.

У выхода метались и суетились испуганные люди в синих мундирах. Они смотрели вверх, показывали пальцами.

«Майор Тревогин! Успел, сукин сын!» – задохнулся от счастья Мансуров.

Егеря майора Тревогина, скатившись по крутому склону, как снег на голову, заработали штыками и прикладами. Над площадкой у выхода из подземелья повис запах крови.

Махотин сбил с ног французского офицера, хотел заколоть, но сдержался, схватил за воротник и выволок из схватки.

Офицер плакал, закрыв лицо руками.

– Не бойся, не трону! – уронил Махотин.

Он прислонил ружьё к камню, обеими руками встряхнул чужеземца как следует, усадил на груду прибрежной гальки.

Бой закончился. Оставшиеся в живых французы бежали к мосту, мелькая подошвами.

Махотин сел рядом с пленным, пихнул его локтем.

– Курево закончилось. Ты, часом, табачком не богат?

И широко улыбнулся в ответ на зябкую улыбку.

 

Русский курьер был убит взрывом гранаты.

Заметив преследование, он спешился, прогнал лошадь, а сам занял оборону за громадным валуном.

Воздух был холодным и прозрачным, и горное эхо долго повторяло звуки пистолетных и ружейных выстрелов.

Три французских стрелка были убиты наповал, пять – получили ранения.

– Да сделайте же с ним что-нибудь! – закричал Массена. – Ещё час, и он оставит меня без армии!

Пока курьер заряжал пистолет, французский гренадер дополз до камня и, приподнявшись, метнул гранату.

Массена, проходя, мельком глянул на убитого: розовощёкое лицо, распахнутые настежь васильковые глаза в опуши густых ресниц. «Он, должно быть, нравился женщинам, – подумал генерал, похожий на корсара. – И красив, и удал!». Впрочем, через минуту он забыл об убитом: адъютанты принесли ему бумаги русского курьера. Это были письма Суворова Готце к Римскому-Корсакову.

В письмах был изложен план Швейцарской операции.

Суворов в кантоне Швиц должен был соединиться с австрийцами и объединёнными силами нанести удар по армии Массена с тыла. Римскому-Корсакову крепким ударом в лоб предписывалось довершить дело.

«Никакие препятствия, никакие затруднения, никакие пожертвования не должны останавливать нашего стремления к той важной цели, для которой мы соединяемся, – писал Суворов. – Ничто не должно пугать нас. Мы можем быть уверены в успехе, если будем действовать решительно и быстро».

Массена отдал адъютанту письмо и хлопнул в ладоши.

Лицо опахнуло жаром: так бывает, когда, присев перед печкой на корточки, открываешь щепочкой раскалённую докрасна тяжёлую дверцу.

В декабре 1793 года он принимал участие в штурме Тулона – города-порта на юге Франции, захваченного англичанами. Была ненастная ночь, ливень стоял стеной, но он, безвестный бригадный генерал, хладнокровно вынул из ножен шпагу, повёл в атаку солдат и одержал безоговорочную победу.

Судьба на блюдечке с голубой каёмочкой преподносила ему новый Тулон. Был перевес по численности в пять раз, были Альпы, которые он знал как свои пять пальцев, письма Суворова, раскрывающие всю подноготную: козыри – в руках, и – победа не за горами.

О, как будет гордиться прекрасная Мари-Розали своим храбрецом-мужем!

– Едем в Люцерн! – крикнул адъютанту Массена, прыгая в седло горячего скакуна. Взгляд его снова упал на убитого русского курьера.

«Он, должно быть, нравился женщинам, – подумал Массена, – но оказался не в том месте и не в то время».

 

Сбитый со всех позиций, генерал Лекурб отступил к деревне Амштег и у моста через прозрачно-зелёную речку выставил крепкий арьергард.

– У них там две пушки, – доложил подошедшему к мосту генералу Милорадовичу полковник Тизенгаузен, – близко не подпускают, жарят картечью!

– Солдаты! – закричал Милорадович. – Я оказываю вам честь, даю вам в командиры гвардейского полковника! Не осрамите меня! Перед вами мост! Он – ваш!

Без выстрелов, с ружьями наперевес, с примкнутыми, остро отточенными четырёхгранными штыками, побежали, стиснув зубы.

Французские канониры неторопливо поднесли пальники к затравкам. Ударил залп, дымки отнесло ветром. Картечь пролетела над головами атакующих.

– Высоко! – раздражённо закричал Лекурб. И крепко выругался.

Пехотинцы вскинули штуцеры, щёлкнули курками. Увесистые округлые пули ударили в лица и животы.

– Молодцы!

– Спасайся, братцы!

Полковник Тизенгаузен с ходу ударил шпагой крепкого артиллериста с увесистым банником в руках, пробил насквозь. Остальные кинулись врассыпную.

Лекурб сорвал голос, пытаясь остановить бегущих.

Когда понял, что бесполезно, дал коню шпоры и улетел, потеряв пробитую пулей шляпу.

– Молодцы, апшеронцы! – закричал Милорадович, шагая через убитых по тлеющим, дымящимся брёвнам моста. – Родина вас не забудет!

– Рады стараться, ваше превосходительство! – кричали в ответ потные, чумазые, окровавленные солдаты.

– Полчаса – на отдых. Перекусить, привести себя в порядок. И в погоню! – тихо сказал Тизенгаузену Милорадович. – Пусть у них земля под ногами горит! Пусть они захлебнутся в безудержном бегстве!

 

– Как зовут тебя, бедолага?

– Мишель. Мишель Бернар.

– Я буду звать тебя Мишкой!

Солдаты захохотали.

Унтер-офицер Махотин снял с себя светло-зелёный мундир, украшенный аксельбантом, кинул заробевшему, смутно улыбнувшемуся Мишке: «Зашей!».

В горячем скоротечном бою у Чёртова моста чиркнула по сукну горячая французская пуля, разъехалось крепкое сукно.

Мишель присел на камень и принялся за работу. Зашивал торопливо, но аккуратно. Махотин не убил его в рукопашной, он даровал ему жизнь, и преданности Мишеля не было предела. Он хотел стать своим среди чужих, он готов был на всё, абсолютно на всё, потому что женился две недели назад на прекраснейшей из женщин, потому что собирался жить с ней долго и счастливо.

 

«Колонна выступает из Альтдорфа до Швица и идёт в тот же вечер четырнадцать миль», – написал в окончательной диспозиции к походу австрийский подполковник Вейротер.

– Дороги нет. Австрийцы ввели нас в заблуждение, – сказал Багратион, неестественно улыбнувшись. – Сообщение между Альтдорфом и Швицем поддерживается лишь через Люцернское озеро, но все суда захвачены французами.

– Пришли! – всей грудью выдохнул генерал Розенберг и уколол Суворова взглядом, вспомнив дело под Бассиньяно.

Фельдмаршал вздохнул, навесил кустистые брови.

– По воде мы ходить ещё не научились! И крылья пока что не изобрели! – вздохнул полководец. – Предлагайте, я слушаю!

– Вернуться, пока не поздно, пока нас не взяли в клещи, – предложил австрийский генерал Ауфенберг. И спрятался за спину Багратиона.

– Ретирада?! – закричал Суворов, гневно сверкнув глазами. – Ретирада? И слышать не хочу! Всё, что угодно, но не ретирада!

– Ходят слухи, что Готце и Римский-Корсаков разбиты, – едва слышно сказал Ауфенберг. И провалился сквозь землю.

– Доказательства! Где доказательства?! Ах, нет?! – оскалился Суворов. – «Не могу знать, ваше сиятельство!». Проклятая немогузнайка, намёка, догадка, лживка, бестолковка, лукавка! Не верю! И вам не советую! Предлагайте!

– Есть две охотничьи тропинки, – осторожно кашлянул в кулак Багратион, – через Роуз-Альп-Кульм и Кинциг-Кульм.

– Покажи! – оживился Суворов.

Генерал подошёл к столу, склонился над картой, зашуршал по карте карандашиком. Фельдмаршал засопел простуженно, толкнулся плечом в плечо.

– Снежный хребет Росшток. Снегу – по пояс. Ветры. Бури. Заносы, – глухо говорил Багратион.

– Сумасшествие! – прошептал-прошелестел Ауфенберг, прячась за спинами. – Безумие, верная смерть!

– Хорошо, помилуй Бог! Хорошо! – воскликнул, распрямившись, Суворов. – Где олень пройдёт, там и солдат пройдёт! А где олень не пройдёт, солдат пройдёт и подавно!

Довольный решением задачи, он сиял как солнышко.

– Выступаем на рассвете! Князь Пётр – во главе! Розенберг – хвост! Ну, а я с Дерфельденом – посерёдке! Кинциг-Кульм! Она короче! Муттенская долина! Швиц! Хорошо, помилуй Бог! Хорошо!

 

Птице, летящей к Швицу, виден внизу муравейник.

Гуськом, друг за другом идут муравьи-люди по узкой, извилистой тропинке, тянущейся в гору, в заоблачную высь. Срываются в пропасти муравьи-лошади. Тёмной кровью вымазаны утёсы и скалы. Кричит торжествующе птица. Собирает подруг на пир.

 

– Всем спешиться! – кричит Багратион, обернувшись. – Взять лошадей под уздцы!

Спешились. Взяли.

– Поберегись!

Заскользила обыневшими копытами по наледи лошадь, разъехались ноги, грохнулась на круп, потащила казака в пропасть.

– Отпускай!

Выпустил казак уздечку, задрожали губы, запрыгали брови – заплакал.

Слабое ржание летящей вниз лошади, глухой удар.

– Легче! Легче! Не напирай!

Не удержался на скользком склоне мул великого князя Константина Павловича, сорвался, исчез.

– Там у меня – серебряный столовый сервиз, подарок батюшки! Сделайте что-нибудь, Пётр Иванович! – заплакал великий князь.

– Колонна, стой! – поднял руку Багратион. – Привал! Перекур! Эй, ребята, на помощь! Достать царский сервиз!

Достали. Но кое-что пропало.

– Эй, казак, что за звон за пазухой?!

– Сие уздечка, уздечка звенит, мил человек!

Дальше. Дальше. Выше. Выше. Ходят по головам облака, осыпают дождевой пылью. Озорным мальчишкой бежит морозец, хватает за уши и щёки, превращает мокрые мундиры в средневековые латы. Гремят солдаты.

– Легче! Легче! Не напирай!

Чёрной хищной птицей падает ночь.

Толкаются на гладких горных ступенях ослепшие люди, оскальзываются, исчезают навсегда.

– Зажечь факелы! – кричит Багратион, и горное эхо долго не затихает вдали.

Полковник Тизенгаузен не выпустил уздечки из рук.

Очнулся: лошади нет. Зацепился плащом за чахлый куст и не исчез в бездонной пропасти.

– Ребята, спасите! Ради Христа!

Спасли.

– Отпустили бы вы её, господин полковник!

– Она меня от смерти в бою спасла…

Лошадь привели на рассвете. Полковник поцеловал окровавленную морду.

– Где нашли, ребята?!

– В кустарнике, под утёсом. Целёхонька! А вот седло пострадало! И рукоятки у пистолетов сломаны!

– Ну, сие дело наживное! У француза отобьём!

 

Парус хлопал над головой, как знамя победы.

На вёслах сидели дюжие десантники в синих мундирах, багровели от натуги, шумно выдыхали, штурмуя Люцернское озеро.

Ледяные брызги летели в смуглое лицо Массена, капли скатывались по крепкой оголённой шее, щекотали мускулистую грудь под наполняемой ветром рубахой, но Массена белозубо скалился.

Курьер рассказал о жестоких боях под Альтдорфом, о сотнях убитых с обеих сторон.

Потом армия Суворова исчезла, испарилась, Лекурб ничего толком объяснить не смог, и Массена решил лично разузнать, в чём дело.

К вечеру небо завалили рыхлые серые тучи, пошёл дождь.

Помогая вскочить на пристань, Лекурб протянул холодную влажную руку и вяло улыбнулся: выглядел он неважно: обветренные губы, тёмные полукружья в подглазьях.

–  Шторм будет, – тускло сказал он, и Массена почувствовал несвежее дыханье.

– Вам нужно хорошенько выспаться, генерал, – погрустнев, сказал Массена. Настроение его ухудшилось, в сердце бездомным котёнком свернулась тревога, и ему захотелось в тепло.

Потом были любимые, до хруста зажаренные рябчики, ноздреватый сыр со слезой, с благородной сизой плесенью, мягкий пшеничный хлеб с ломкой золотистой корочкой, вино, вскипячённое с травами и фруктами. И рассказ Лекурба, вызвавший недоумение.

– Я потерял до двухсот человек, – сказал Лекурб, задумчиво глядя на струящееся пламя камина, на вздрагивающие, постреливающие дрова. – Ничего нового: критический момент, четырёхгранные русские штыки – и бегство!

– Но потом была контратака, и бежал Суворов!

– Он не бежал, шёл вперёд, я кусал его в хвост – цапался с арьергардом Розенберга. У меня было девятьсот человек, а у Розенберга – тысяч десять, не меньше. При всём желании я бы не смог его разбить!

– Суворов исчез?

– Исчез. Когда мне в очередной раз дали по зубам, я прекратил преследование, и теперь не знаю о противнике ровным счётом ничего.

– Что говорят местные жители?

– Они говорят, что Суворов ушёл через Росшток!

– Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Шутки – в сторону! – рассердился Массена.

– Идти через Росшток в это время года может только сумасшедший, – задумчиво сказал Лекурб, разглядывая на свет колышущееся в тонкостенном бокале вино. – Завтра мы пойдём по его следам, и маски будут сорваны.

 

Утром ударил морозец, и мир стал хрустальным.

Звенели на ветру хрустальные ветви деревьев, хрустальные камни предгорий преломляли солнце, и глаз не выдерживал вспышек.

Дорога, продавленная в снегу, была дорогой смерти. Хрустальные трупы людей и лошадей торчали из снега: поднятые руки, исклёванные птицами, обглоданные зверьём, вскинутые копыта с сорванными наполовину подковами. И мусор, мусор: клочья мундиров, щепки лафетов, сломанные штыки.

– Он пошёл через Росшток! – оглядывая окровавленную, расхлябанную тысячами подошв дорогу, выдохнул Массена. – Невероятно! Немыслимо!

– Будь я на его месте, я бы не решился, – сказал, кутая шею шарфом, Лекурб. – Я бы сдался на милость победителя!

– Вы знаете, я снимаю шляпу, я восхищён, – оскалился Массена. – Какую же силу духа, какую же веру в солдата надо иметь, чтобы штурмовать Росшток! Да и десятитысячный арьергард Розенберга дорогого стоит: это стена, пробить которую невозможно! Он гений, конечно, и мне искренне жаль попавшего в ловушку старика!

– Он идёт в Муттенскую долину…

– Да, он идёт туда, – прищурился от солнца Массена. – Захлопнем все выходы и входы – и всё, крышка! Вашу бригаду оставим в Альтдорфе, дивизию Мортье и бригаду Гумбера через Люцернское озеро перебросим к Швицу! Клещи! И победа! Полная, безоговорочная победа!

 

Лепёшка, испечённая в золе, источала головокружительный аромат.

– Мулы, навьюченные продовольствием, отстали. Чем кормить людей, ума не приложу! – задумчиво глядя на огонь, сказал Милорадович.

– Лепёшку хотите, ваше превосходительство? – спросил Махотин.

– Не откажусь.

– Ничего, Муттен не за горами, остался один переход, – улыбнулся унтер-офицер, – пробьёмся!

Милорадович жевал медленно: растягивал удовольствие.

– У меня есть сыр. Я тебе сыра пришлю, – пообещал генерал.

Присланный сыр был затвердевшим, зачерствевшим, и Махотин понял, что генерал отдал ему последнее.

– Ребята, генерал голодает! Накормим генерала! А ну, делись всем, что есть!

Один принёс сухарик, другой – яблочко, третий – кусочек сухого бульона, добытый из ранца убитого французского офицера.

Милорадович был тронут.

– Спасибо, братцы! – сказал он дрогнувшим голосом, и глаза его влажно блеснули.

 

– В деревне обнаружили передовой пост французов, – буднично докладывал Багратион, вскинув к виску гудящую, натруженную в бою руку, – подобрались по перелескам, окружили и кинулись со всех сторон. Пятьдесят – переколото, восемьдесят взято в плен. Среди прочих задержали вот этого…

Суворов увидел округлившиеся от ужаса глаза и прыгающую челюсть.

– Кто вы?  

– Себастьян Шельберт, торговец сырами, – был ответ, – был в Вюртемберге, проезжал Цюрих, видел сражение.

– Что за сражение?

– Генерал Массена дрался с генералом Римским-Корсаковым. Он разбил его.

– Корсаков – Массена?

– Массена – Корсакова!

– Врёшь! Ты – французский шпион! Кем послан? Массена, Молитором, Сультом? Кем?

Суворов круто развернулся на каблуках, заходил по келье туда-сюда, как тигр по клетке. Остановился напротив, посмотрел искоса, по-петушиному, склонив к плечу седую голову.

– Не скажешь – расстреляю! Мне терять нечего!

Себастьян Шельберт упал на колени.

– Святой истинный крест! Говорю чистую правду!

Суворов подошёл к Багратиону.

– Что думаешь, Пётр Иванович? Врёт?

– Не знаю. Швиц занят французами.

– Сведения верные?

– Допрашивал пленных.

Суворов вздохнул. Посмотрел на настоятельницу францисканского женского монастыря, ощупывающую узелки верёвочного пояса.

– Не убивайте его, граф, он ведь ещё так молод, – пролепетала настоятельница.

– Не убивайте, – эхом повторил Себастьян.

 

Ночь была тихая, лунная.

Не спалось.

Суворов ложился в постель, вставал, ходил по комнате, прижимался к узорчатым изразцам хорошо натопленной печки. Ныли старые раны. Ныло сердце.

Римский-Корсаков и Готце наголову разбиты Массена. Об этом рассказал Себастьян Шельберт. Об этом рассказали французы, захваченные в плен у Муттена и Швица. Об этом написал в донесении австрийский фельдмаршал-лейтенант Линкен.

Фельдмаршал-лейтенант Линкен, услышав о разгроме у Цюриха, побоялся встретиться с Суворовым в Муттенской долине. Он мог атаковать у Глариса генерала Молитора и расчистить путь голодной и холодной союзной армии, но не сделал этого. Он ограничился курьером.

И Суворов остался в «каменном мешке» один на один с Массена.

У ног лежала прямоугольная луна, рассечённая на четыре части.

Фельдмаршал перешагнул через луну, сел за стол, засветил свечку, достал из походной сумки черновики писем к дочке своей – Суворочке – и, улыбаясь, рассеяв по лицу множество мелких морщинок, стал читать и перечитывать.

 

«Кинбурн. 20 декабря 1787 году.

Любезная Наташа!

Желаю тебе благополучно препроводить Святки; Христос Спаситель тебя соблюди Новый и многие года!

У нас всё были драки сильнее, нежели вы дерётесь за волосы; а как вправду потанцовали, то я с балету вышел – в боку пушечная картечь, в левой руке от пули дырочка, да подо мною лошади мордочку отстрелили: насилу часов чрез восемь отпустили с театру в камеру. Я теперь только что поворотился; выездил близ пяти сот вёрст верхом, в шесть дней, а не ночью. Как же весело на Чёрном море, на Лимане! Везде поют лебеди, утки, кулики; по полям жаворонки, синички, лисички, а в воде стерлядки, осётры: пропасть! Прости, мой друг Наташа; я чаю, ты знаешь, что мне моя матушка Государыня пожаловала Андреевскую ленту «За веру и верность». Целую тебя, Божие благословение с тобою.

Отец твой Александр Суворов».

 

«Кинбурн. 16 марта 1788 году.

Милая моя Суворочка!

Письмо твоё получил; ты меня так им утешила, что я по обычаю моему от утехи заплакал. Кто-то тебя, мой друг, учит такому красному слогу, что я завидую, чтоб ты меня не перещеголяла.

Ай да Суворочка, как же у нас много полевого салату, птиц жаворонков, стерлядей, воробьёв, полевых цветков! Морские волны бьют в берега, как у Вас в крепости из пушек. От нас в Очакове слышно, как собачки лают, как петухи поют. Куда бы я, матушка, посмотрел теперь тебя в белом платье! Как-то ты растёшь! Как увидимся, не забудь мне рассказать какую приятную историю о твоих великих мужах в древности. Благословение Божие с тобою!

Отец твой Александр Суворов».

 

«Дражайший батюшка, – писала Суворочка, выпускница Смольного монастыря, – посылаю вам рисунок моей работы. Он изображает, кажется, укреплённый замок. Как бы я желала, чтобы все крепости, которые вы будете брать, походили на эту и чтобы вода не обращалась в кровь! Тогда я не беспокоилась бы так сильно за вашу жизнь, столь дорогую для меня. День моего выхода из монастыря приближается. Если бы он мог доставить мне счастье поцеловать вашу руку! Что за радость была бы для вашей счастливой дочери! Бог да услышит мои молитвы, ежедневно к Нему воссылаемые, и сохранит вас… Простите меня, милый батюшка, что я так часто вас беспокою, но за клавикорды до сих пор ещё не заплачено».

 

– За клавикорды ещё не заплачено?! – вскинул голову Суворов, тряхнув седым хохолком над высоким лбом. – Так будем платить по счетам!

Он сложил письма в сумку, задул свечу, лёг в постель и уснул сразу, едва подложив под щёку ладонь. Он спал без снов, и дыхание его было ровным.

 

Наутро, в фельдмаршальском мундире, при орденах, он ходил по трапезной францисканского монастыря туда-сюда, как тигр по клетке, и вбивал в мозг каждого пришедшего раскалённые гвозди слов.

– Римский-Корсаков разбит и прогнан за Цюрих! Готце пропал без вести! Помощи нам ждать неоткуда! Мы на краю гибели! Что делать нам?! Что?! Что?! Вперёд идти невозможно: у Массена свыше шестидесяти тысяч, у нас нет и двадцати! Идти назад?! Стыдно! Никогда ещё не отступал я! Остаётся надежда на всемогущего Бога да на храбрость наших войск! Мы – русские!

Фельдмаршал замер перед великим князем Константином Павловичем. Широкое круглое лицо, голубые, навыкате, глаза, вздёрнутый, как у отца, нос, пунцовые припухлые губы – всё это в движении: вот-вот заплачет великий князь! Мальчишка!

– Спасите сына нашего императора! Спасите честь России!

Опустился на колени, припал щекой к пыльному княжескому ботфорту.

Суворова кинулись поднимать. Подняли. Константин Павлович, плача, целовал плечи и руки.

– Отец наш! Отец Александр Васильевич! – сказал генерал Дерфельден. – Мы видим и теперь знаем, что нам предстоит, но ведь и ты, отец, знаешь ратников, преданных тебе душою, безотчётно любящих тебя! Клянёмся тебе перед Богом, за себя и за всех, что бы ни встретилось, ты не увидишь в нас ни гнусной, незнакомой русскому трусости, ни ропота! Пусть сто вражьих тысяч станут перед нами, пусть горы эти втрое, вдесятеро представят нам препон – мы будем победителями и того, и другого! Всё перенесём и не посрамим русского оружия! А если падём, то умрём со славою! Веди нас, куда думаешь, делай, что знаешь: мы твои, отец! Мы – русские!

– Клянёмся тебе в том перед всесильным Богом! – крикнули генералы.

Глаза Суворова влажно блеснули.

– Надеюсь! Рад! Помилуй Бог, мы – русские! Благодарю! Спасибо! Разобьём врага! Победа! Победа!

 

Андрей Григорьевич Розенберг, генерал от инфантерии, смахнул с рукава мундира пушинку и оглядел потрёпанное воинство.

Солдаты, перемахнувшие Росшток, походили на бродяг: одежда превратилась в лохмотья, штиблеты разорвались, от башмаков поотлетали подошвы. Но лица светились, глаза сияли.

– Солдаты! – тихо и задумчиво сказал Розенберг, склонив седую голову. – Мы взяты в клещи: впереди, за горой Брагель, в Клентальской долине маячит Молитор, позади, у Швица, потирает руки Массена. Фельдмаршал Суворов, генералы Багратион и Дерфельден должны разбить Молитора и прорваться к Гларису, нам же приказано стоять насмерть здесь, в Муттенской долине. Погибшим – Царствие Небесное, оставшимся в живых – слава во веки веков!

Он махнул рукой и, офицеры, подавая команды, повели солдат на позиции.

– Думаю, что Массена будет сегодня в полдень тебя щупать, – сказал, усмехнувшись, Розенберг Милорадовичу. – Любезничай, ломайся, но не отдавайся! А потом влепи такую пощёчину, чтобы век помнил!

– Сделаем! – деловито ответил Милорадович.

 

Массена нанёс удар в два часа пополудни.

Он сбил передовые посты русских, оттеснил их с занимаемых позиций, но с подошедшим на помощь Милорадовичем справиться не смог, и всё вернулось на круги своя.

– Ничего, ничего, – сказал Массена поздно вечером генералам в трепещущей от ветра палатке, – это была рекогносцировка. Завтра мы навалимся всеми силами, и от них полетят пух и перья!

 

У Розенберга было четыре тысячи человек.

У Массена – десять тысяч штыков и сабель.

Ночью в долину с перевала Росшток спустились три русских пехотных полка, и арьергард вырос до семи тысяч.

К Массена в предрассветном тумане подошло подкрепление из Швица: пять тысяч человек.

– Посплю немного, – сказал Массена адъютанту.

Он лёг на походную кровать, завернулся в плащ, но сомкнуть глаз до рассвета так и не смог.

 

Утро выдалось синее, свежее.

Упругий могучий ветер гулял над равниной, завывал в предгорьях, швырял в лица наступающих охапки облетающей красной и жёлтой листвы. В небе, похожие на чёрные листья, кружили и орали птицы.

У Массена после бессонной ночи болела голова, в подглазьях темнели полукружья, но он белозубо скалился: это был день триумфа, это был его новый Тулон.

Генерал ехал на коне в самой гуще, в шелесте знамён, в оглушающем барабанном бое. Все его солдаты были как на подбор. Да здравствует Франция!

Далеко впереди ударил выстрел, другой, третий, вспыхнула перестрелка. Это тиральеры в рассыпном строю наказывали русских за беспечность.

Русские отступали.

Три колонны – две на правом берегу беспокойной, стремительной речки, одна – на левом – медленно теснили их.

Луга, холмы, дворики, виноградники, горы – в дымке. Всё запомнить. Ничего не забыть. Чтобы потом рассказывать детям и внукам. Тулон. Блюдечко с голубой каёмочкой.

Знакомо засвистели над головой пули.

Лошадь боязливо шарахнулась от убитого тиральера.

Второй, третий, десятый, двадцатый. Массена сбился со счёта. Лошадь голубых кровей нервничала, мотала мордой, грызла мундштук. Два раза лягнула воздух.

На флангах изредка вспыхивало, звенело: кавалеристы схватывались с казаками, сталкивались кони, стремена, сабли. Потом затихало. Оглядывающиеся видели месиво из лошадиных и человеческих тел, отражающееся в лужах стынущей крови.

Медленно, гостеприимной изумрудной скатертью расстилалась равнина.

Ещё усилие. Ещё. Ещё.

Отступающая тёмно-зелёная масса, сверкающая выстрелами и амуницией, внезапно лопнула. Послышались непривычные для французского уха отрывистые слова команд. Солдаты побежали влево и вправо.

Что? Что это?

Войска, выстроенные в две линии, преграждали Массена путь. Вид их был величественным и грозным.

– Стреляйте в них! – крикнул Массена, махнув шпагой, как волшебной палочкой.

Залпы ударили одновременно, всё потонуло в дыму.

«Ур-ра!» – закричали русские. И кинулись в штыки.

Свалка. Шум. Грохот. Крики. Стоны. Лязг оружия. Неразбериха.

Французы не выдержали мощного штыкового удара. Показали спины.

«Пардон! Пардон!» – кричали французы.

Лошадь Массена заржала и встала на дыбы.

«Мой!» – закричал унтер-офицер Махотин, бросаясь к Массена.

Он два раза ударил генеральскую лошадь штыком и, когда она завалилась, забилась в конвульсиях, мёртвой хваткой вцепился в воротник всадника, украшенный золотым галуном.

Массена хотел проткнуть врага шпагой, но промахнулся и получил кулаком по уху. Больно! Ослепительно больно!

– Не шали!

На помощь генералу кинулся адъютант, силясь срубить Махотина палашом.

– Не шали! – закричал Махотин.

И проткнул офицера, как коллекционер – бабочку.

Массена вскочил и получил по ноге подкованным копытом бившейся в агонии лошади. Больно! Ослепительно больно!

– Не шали!

На Махотина навалились кучей, замелькали кулаки, рукоятки пистолетов.

– Выручай, братцы!

Выручили. Пропороли штыками мундиры.

– Ушёл, гад! – закричал Махотин. – Ушёл, мерзавец!

Вдали, в гуще французских войск, мелькал на коне Массена: спасли офицеры свиты своего командира.

Под ногами увидел Махотин клочок воротника с золотым шитьём. Плюнул с досады, цапнул трофей, сунул в карман и, перехватив поудобнее ружьё с окровавленным четырёхгранным штыком, кинулся в самую гущу.

 

Блюдечко с голубой каёмочкой было разбито вдребезги.

Массена был гол как сокол.

Он стоял перед зеркалом в жарко натопленной комнате и рассматривал мускулистое тело, сплошь покрытое курчавой порослью. Под коленом темнел синяк размером с голубиное яйцо. Синяки поменьше красовались на груди и предплечьях. Трогал, щупал, вздыхал.

Ухо пылало. В голове переливался малиновый звон.

Почему? Почему? Был перевес в численности, был опыт горной войны. Почему? Да, солдаты не любили за жестокость и жадность. Но они и не обязаны любить. Они обязаны подчиняться – только и всего! Наполеон не поймёт, не простит! Он был потрясён разгромом на реке Треббии. Он не верил, не хотел верить. Теперь – Муттенская долина! Почему?

Массена осторожно потрогал прохладными пальцами раскалённое докрасна ухо и поморщился. Надо взять себя в руки. Надо довести дело до конца. Русские солдаты похожи на бродяг. Они одеты в лохмотья, обуты как попало. Они измотаны переходом. Им нечего есть. Французы одеты с иголочки, хорошо экипированы. Мышцы свежи и готовы к действию. Ранцы набиты крупой, печеньем, сухарями, копчёной колбасой. Плюс перевес в численности.

Массена вздохнул.

За Молитора, перекрывшего Суворову путь на Гларис, он был спокоен. Молитор – старый служака, и дело своё знает назубок. А здесь – разгром! Стыдно, очень стыдно!

В дверь поскрёбся преданной собакой адъютант.

– Минуту! – крикнул Массена.

Он стремительно оделся, прикрыл волосами горящее ухо.

– Можно!

– Захвачен русский офицер, – доложил адъютант. – Он послан в Швиц с тем, чтобы заготовить продовольствие на двенадцать тысяч персон: мясо, молоко, крупы.

– Розенберг хочет захватить Швиц? Занятно! – улыбнулся Массена. – Удивить – победить?! Не числом, а уменьем?! Занятно! Но откуда у него так много людей? Двенадцать тысяч!

Генерал вздохнул, потискал в раздумье щёки.

– Будем драться! Все резервы, обозников – в строй! Мы должны, должны дать ему по зубам во что бы то ни стало!

 

Целый день ждал Массена у Швица Розенберга.

Розенберг обманул, не явился.

Его войска исчезли, словно растворились в морозном воздухе.

Посланные на поиски кавалеристы вернулись ни с чем.

– Следы ведут к горе Брагель, они уже затвердели, заледенели. Очевидно, войска ушли ещё утром, – доложил, вскинув к каске руку, розовощёкий от морозца командир.

Массена засмеялся. Его обвели вокруг пальца, как мальчишку. Мясо, молоко, крупы. Двенадцать тысяч! Проклятье!

Массена вызвал Сульта.

– Останетесь здесь! Я – к Молитору!

Он мчался по звенящей от морозца дороге на горячем коне, и сердце в груди колотилось как бешеное.

 

В двухдневном сражении у деревни Муттен русский арьергард потерял убитыми до семисот солдат и офицеров, тысяча четыреста – были ранены.

Безвозвратные потери французских войск составили около четырёх тысяч человек, тысяча пятьсот – выбыли из строя по ранению.

 

– У меня и Розенберг бьёт! – закричал Суворов, увидев входящего в комнату Розенберга. Генерал смущённо улыбнулся, снял пробитую пулей шляпу, стряхнул с плеч налипший снег.

– Ну что, жарко было?

– Жарко, ваше сиятельство. Я шёл в первых рядах, лишившись под пулями лошади. В пух и прах супостата разбил! Унтер-офицер Махотин самого Массена едва не взял в плен: принёс трофей после боя – клочок воротника с золотым шитьём.

– Молодец унтер-офицер! Быть ему подпоручиком! Хорошо, помилуй Бог, хорошо!

Суворов, одетый по-домашнему, обнял Розенберга, поцеловал его в щёку.

– Забудем обиды, Андрей Григорьевич! Кто старое помянет, тому глаз – вон!

– А кто забудет – оба! – оттаяв, улыбнулся генерал.

– Массена – хороший полководец, но я – лучше! – сказал, помолчав, Суворов, и лучики морщинок побежали от улыбки по его лицу. – Он кружным путём привёл войска в Сарганс на помощь потрёпанному Молитору и желает драться! А я не буду с ним драться: я лучше армию сохраню, вернее, то, что от неё осталось. Порядок тот же: крепкий арьергард прикрывает тыл, вьюки, обозы. Остальные – через Энги, Эльм, гору Рингенкопф – к Иланцу, Куру, Фельдкирху!

– Поход окончен, Андрей Григорьевич! – сказал он, помолчав. – Русские орлы облетели орлов римских!

 

Велисите Франсуаза Зефира Жубер, урождённая де Монтолон, вздрогнула от стука в окно и вскочила, бросив вязание.

За окном стояли генералы Макдональд, Моро и Массена, наголову разбитые Суворовым. Генералы были одеты с иголочки. Они улыбались.

– Не улыбайтесь, я всё знаю, – сказала Велисите, впуская военных в дом. Она пошла по комнатам, всплескивая руками, всхлипывая, разговаривая сама с собой.

Генералы, смущённо покашливая, поглядывая на себя в зеркала, прошли в гостиную. В гостиной был накрыт богатый стол.

– Рябчики, зажаренные до хруста, – сказал Массена.

– Бургундское. Шардоне, – вздохнул Моро, разглядывая запотевшую бутылку.

– А я люблю красное, – выдохнул Макдональд.

– Я всё знаю, – сказала Велисите, выходя из комнаты, вытирая тылом ладони слезинку в уголке глаза. – Прошу за стол.

Ели молча. Звенели вилки, звенел хрусталь. Тонкий аромат вина разлился по комнате.

– Суворов отбил все атаки Молитора, – не выдержав, сказал Массена.

– Суворов перешёл Рингенкопф, – оглядывая гостей повлажневшими глазами, уронил Моро, – и спас армию.

– Мы дрались с Суворовым, как с равным, и все грядущие полководцы будут завидовать нам, – грустно улыбнулся Макдональд, – ведь наши имена теперь переплелись навеки!

Потом сидели у камина, накинув на колени пледы, и смотрели в огонь.

– В шахматы не желаете? – предложил Макдональд.

– Не откажусь, – сказал Моро.

Макдональд двинул вперёд королевскую пешку.

Жан Виктор вспомнил ход сражения при Нови и начал с атаки левого фланга противника. Макдональд вовремя провёл рокировку и ощутимых потерь не понёс.

– Кто вас этому научил? – глядя исподлобья, спросил Моро.

– Были учителя, – уклончиво ответил Макдональд.

Ночь была тихая, лунная.

Моро и Макдональд вышли на балкон покурить.

Когда сигары были выкурены дотла, Макдональд медленно расстегнул мундир и извлёк из кармана блеснувшую вещицу. Вглядевшись, Моро узнал медальон с женским портретом: раньше он принадлежал генералу Жуберу.

– На нём нет больше крови. Она стёрла кровь, – едва слышно сказал Макдональд. И в глазах его заплескалась сумасшедшая радость.