Александр КАЛЬКО. ПРЕЛЕСТИ ВОЛШЕБНОГО МИРА. Сказки

 

Александр КАЛЬКО

ПРЕЛЕСТИ ВОЛШЕБНОГО МИРА

Сказки

 

КАРЛИЦА-ДУХ ПО ИМЕНИ КЛАУРО

 

В давние времена жил старый-престарый царь Дормидон. Славен был Дормидон во всех землях, любим всем народом. Умело государь управлял страной, успешно побеждал в войнах. Были у Дормидона великолепные дворцы, плодородные поля, богатства несчитанные, рати несметные, красавица жена – царица Божена. Одного-единственного царю не хватало – наследника. Сколько ни думал Дормидон с думными боярами и грозными князьями как исправить ошибку, сколь горько ни плакала царица Божена с нянюшками, мамушками да придворными боярушками – ничего-ничегошеньки поделать не могли. 

Пригорюнился могущественнейший владыка.

Тем временем мудрецы вызнали, что на границе между потусторонним миром и белым светом покоится Дуб. Окружает Дуб Райский сад с чудодейственными Золотыми яблоками. Охраняют эти Золотые яблоки зловредные Моры – верные слуги карлицы-духа по имени Крауро. Ежели кто-нибудь ответит на вопрос Крауро, получит яблоки в подарок.

Услыхал Дормидон о Золотых яблоках, живенько сел на коня и тотчас отправился в путь-дорогу.

Много-мало ехал – подъезжает к высокому-превысокому Дубу. Глядит Дормидон – ветви и верхушка на дереве шевелятся-качаются, листья шелестят-шуршат, длинный толстый ствол шумит-скрипит, а вокруг Дуба раскинут сад с разноцветными плодовыми деревьями: синими, красными, жёлтыми, зелёными. На плодовых деревьях сияют Золотые яблоки.

«Сколько на свете живу, – дивуется царь, – отродясь такого чуда чудного и дива дивного видом не видывал и слыхом не слыхивал!».

Примечает Дормидон женщину в тонком, полупрозрачно-золотистом одеянии. Лицом она несравненной красоты, но телом настоящая уродина: с кривыми ногами, короткими руками, огромным горбом на спине. Одеяние карлицы развевается в безветренный ясный день, на белой шее сверкает жемчужное ожерелье.

«Лопни мои глаза, – прикидывает в своей голове Дормидон, – а ведь это и есть царица Крауро!».

Только так подумал – карлица-дух и говорит:

– Зачем пожаловал, царь Дормидон, на границу между потусторонним миром и белым светом? Какое такое дело замышляешь?

В знак глубочайшего почтения царь Дормидон земно низко-низко поклонился и отвечает:

– Приехал за Золотыми яблоками, что растут в твоём Райском саду!

– Да неуж старый пень решил обновить дряхлое старческое свое тело и превратиться в цветущего юношу? – изумленно воскликнула Крауро.

– Нет у меня нужды превращаться в цветущего юношу, – молвил Дормидон. – Я приехал за Золотыми яблоками. Хочу, чтобы моя жена Божена родила мне наследника!

– Вот как? – улыбнулась Крауро и прищурилась загадочно. – Что ж, ты, Дормидон, получишь Золотые яблоки, если ответишь на мой вопрос. Если не ответишь, – навсегда останешься на границе между потусторонним миром и белым светом болотной корягой!

– Опасности я не боюсь! – гордо заверил царь Дормидон.

– Вперед поглядим-увидим! – захохотала карлица-дух. – Человек всегда смел, пока всё у него гладко!

На белой шее карлицы-духа сверкнуло жемчужное ожерелье, и тотчас отразилось на небе. Молниеносно гром оглушительный загрохотал-загремел вдали, ветер холодный задул-засвистел, чёрные зловещие тучи опустились на землю.

Вмиг Райский сад растворился, и появилось булькающее, кипящее болото с косоглазыми Кикиморами, бледнолицыми Мавками, зеленоволосыми Омутницами.

– Эк-ка орава собралась, ровно на представление! – еле-еле слышно прошептал Дормидон.

А карлица-дух ехидно усмехается, да и говорит:

– Так ты готов, отважный царь Дормидон, ответить на мой вопрос?

– Мое слово крепко! – решительно подтвердил Дормидон.

– Хорошо, тогда скажи: что на всём белом свете самое прекрасное и самое удивительное?

Призадумался царь Дормидон, поглаживая холеную окладистую свою седую бороду, лукаво улыбнулся и решительно произнес:

– Не в похвальбу себе сказано и не в укор тебе помянуто, твой вопрос вовсе немудрен!

– Больно уж ты фордыбачишься, старикашка! – рассердилась Крауро и топнула ногой. – Разве тебе неизвестно, что день не хвалят, пока не стемнело. Отвечай, гость незваный, ветром занесенный. Не то превращу в корягу!

Царь Дормидон приосанился, да и отвечает:

– Ничего нет прекраснее и удивительнее на всём белом свете, чем сила и власть! Все трепещут перед моим могуществом. Все стараются заслужить мою милость! Стоит чего мне захотеть – тотчас исполняют все мои желания без малейшего возражения!

– Осанка у тебя львиная, это верно, да вот ум куриный! А ну-ка, могущественнейший царь Дормидон, прикажи моим слугам, чтобы освободили тебя из кипящего болота! – воскликнула Крауро, и на белой её шее ослепительно сверкнуло жемчужное ожерелье.

Тотчас Дормидон погрузился в кипящую болотную жижу по колени.

Зеленоволосые Омутницы, бледнолицые Мавки, косоглазые Кикиморы окружили царя, ядовито зашипели:

 – Айда к нам, родименький наш царь-батюшка. У нас хорошо и покойно.

Дормидон пытается выбраться из булькающего болота, а карлица-дух хохочет-заливается, да и говорит:

– Много же сюда ходцов, да вот мало выходцев!

Чем громче и обиднее смеялась Крауро, тем сильнее тревожили сердце царя нежно-розовые её щёчки, улыбка слаще мёда и вина.

– Я знаю ответ! – вдруг закричал что есть силы-мочи Дормидон. – Ничего нет прекраснее и удивительнее на всём белом свете, чем красота! Человек всегда восхищается чарующей силой красоты, всячески её боготворит – и в человеке, и в природе, и в искусстве!

Карлица-дух нахмурилась, покачала головою и молвила:

– Видать, ты, Дормидон, так ничему в жизни не научился за своё долгое и славное правление, и ума себе вовсе не нажил! Неужели тебе до сих пор неизвестно, что в мире часто красота уродна?

И карлица-дух улыбнулась. На белой её шее вновь сверкнуло жемчужное ожерелье, и царь погрузился в кипящую болотную жижу уже по плечи.

– Боишься царства мертвых? – вкрадчиво-тихо прошептала карлица-дух.

– Нет, нисколь я не боюсь безжалостных объятий смерти. И тебе это прекрасно известно! – воскликнул Дормидон. – Отчаяние моё не от страха, но от собственного бессилия. Не хочу идти в царство мёртвых, не оставив после себя наследника. Мне больно, что никчемно и бесполезно прожил мою жизнь!

И, о чудо! Карлица-дух вдруг смутилась и молвила:

– Ты сказал жизнь? Ты ответил правильно!

Царь Дормидон схватил себя за голову и от радости закричал:

– Ах, старый-старый я болван! Только теперь я понял, что самое дорогое и удивительное на всем белом свете – это Жизнь! И нет ничего прекраснее, чем жизнь в каждом цветочке, жизнь в каждой букашке, жизнь в каждом крике птицы!

На белой шее Крауро сверкнуло ослепительно жемчужное ожерелье, и тотчас подул тёплый ветерок, быстро рассеял страшные тучи.

Кипящее, булькающее болото вмиг растворилось, и появился Райский сад с разноцветными плодовыми деревьями: синими, красными, жёлтыми, зелёными.

Глядит царь Дормидон, а в его руках сияют Золотые яблоки. Оглянуться не успел, как очутился во дворце.

Ну, ежели хотите-таки знать, что было дальше, – скажу: царь Дормидон с царицей Боженой жили долго-предолго, а детей у них было много-премного. И жили они счастливо и богато.

 

ХАН-СУЛТАН БАЛТАБЕК
 

Разгульная охотничья ханская ватага так увлеклась преследованием быстроногой лани, что въехала невольно на границу между потусторонним миром и белым светом. Как только хан-султан натянул тугую свою тетиву, дабы поразить грациозную лань, тощенький с жиденькой седой бородкой подслеповатый мудрец-аксакал Аблай содрогнулся от ужаса, встал перед ханом в благоговейном полупоклоне, снял богатый малахай и почтительно прошамкал:

– О достопочтеннейший владыка нашего сердца, высокорождённый властитель дум наших Балтабек! Хочу поведать о светлой широкошумной роще с дикими зверями и небесными птицами, которую неустанно стерегут преданные слуги всесильной Жалмауыз-кемпир.

– Что-о-о?! – прохрипел чванливый хан-султан, не в состоянии даже вспомнить, чтобы кто-то когда-то где-то осмелился ему перечить. – Ты, седобородый аксакал, ополоумел? Или сдурел от всезнанья? Мясо само идёт ко мне в руки, а я испугаюсь какой-то длинноволосой проводницы в потусторонний мир? Да ежели я не набью моё брюхо нежным мясом, то не почувствую себя владыкой!

Подслеповатый мудрец-аксакал был глуховат на оба уха и не расслышал гневных слов рассерженного сумасбродного владыки. С великим почтением Аблай поцеловал полу ханского халата, украшенную сапфирами, рубинами, алмазами, и продолжил:

– О сокровище нашей радости, ясноокий звонкоголосый Балтабек! Издревле предки предостерегали: да падёт немилость на кровожаднейшего из нечестивцев, осмелившегося осквернить убийством это зачарованное место!

– Ой-бай! – воскликнул хан-султан и подпрыгнул в седле от неслыханной дерзости. – Мой мудрец с придурью! А не пошёл бы ты к шайтану, балбес!

Едва хан-султан произнёс слово «шайтан», как вода в реке зашумела-забурлила, ветки на деревьях зашевелились-закачались, и тотчас перед ними возник шайтан с лицемерной и слащавой улыбочкой.

– Там, где имя моё произносят, – прошептал шайтан, – я уж на пороге!

– Эт-то что ещё за свиное рыло! – заревел от гнева султан. – Я те, ничтожнейшее быдло, быстро рога пообламываю!

Хан-султан так распалился от гнева, что усы на его лице затопорщились-затряслись. Замахнулся Балтабек длинной-предлинной плетью, дабы побольнее полоснуть по спине бунтовщика с рогами. Однако шайтан сверкнул огромными огненными своими глазищами, и плеть молниеносно превратилась в ядовитую гадюку.

От ужаса у охотничьей ханской ватаги случилось умопомрачение, и все грохнулись навзничь в обморок. Очухавшись, завистливые баи заколошматили алчных визирей, а изворотливые капудан-паши принялись охаживать эмиров. В суматохе ненароком треснули по балде достопочтеннейшего хана-султана Балтабека. Повалился хан на землю, ударился головой о камень и тотчас потерял сознание. Очухался султан только поздним вечером. Приоткрыл глаза и видит, как нагло разглядывает его разгульная ватажка джигитов-охотничков и потешается:

– Это что ещё за низкорожденная ничтожнейшая подзаборная голая рвань валяется тут в драном халате, плохоньком малахае и с расквашенной харей!

– Что-о-о?! – от гнева рявкнул Балтабек. – Не признали высокорождённого властителя дум ваших достопочтейнейшего звонкоголосого хана-султана Балтабека!

Ватажка джигитов никак не признала Балтабека без звёзд ярких и перьев разноцветных, измазанного в дерьме с ног до головы. Порядочно отлупасила хана и бросила его в одиночестве в бескрайней безлюдной пустынной степи.

Побитый, униженный и голодный султан провалялся на холодной земле до самого раннего утра. Стонет хан и вдруг чует, что кто-то лижет его раны-ушибы, да и прижимается к нему, чтобы согреть.

Присмотрелся Балтабек и видит некогда любимого коня, которого велел выгнать за его немощность и хромоту, а рядом старую облезлую слепую собаку, которую вышвырнул за ненадобностью. Заплакал хан от стыда, запричитал:

– Природа не обучила вас умению разговаривать, но и не научила служить богатству и власти. Ваше сердце нельзя купить роскошным халатом, разноцветными перьями, высоким званием. Как могу я загладить мой постыдный проступок? Ах, ежели бы я ведал, куда держать мне путь, добрался бы до дворца и издал указ, запрещающий выгонять из дома старых и больных животных.

Потихоньку побрёл хан с хромым и немощным конём, старой слепой собакой по бескрайней безлюдной степи под палящими лучами солнца. Сколько бы ни шли – никак не могут пересечь границу между потусторонним миром и белым светом. Рядом пасётся быстроногая грациозная лань, щиплет высокую сочную траву, но хану не хочется почему-то её убивать. Вдруг видит развилку трёх дорог. И лежит табличка: «Направо – слава, налево – богатство, прямо – надежда».

– Куда держать нам путь? – застонал измождённый от усталости и голода Балтабек. – Здесь сам шайтан не разберёт!

Едва хан произнёс слово «шайтан», перед ним тотчас предстал шайтан в облике старца-отшельника.

– Там, где имя моё произносят, – прошептал шайтан, – я уж на пороге!

– Ассаламу алейкум, добрый путник! – сердечно поприветствовал султан. – Дай бог вам здоровья!

– Тьфу на тебя, могильная ты муха! – недовольно вздрогнул шайтан. – Вздор какой-то мелешь: то бога призываешь, то чёрта вспоминаешь! Зачем шатаешься здесь некстати?

– Заплутал я на развилке трёх дорог! – взмолился хан.

– Стало быть, ты дурак! Мир широк, и любая дорога сгодится: сомнительная слава, горькое богатство, пустая надежда! Чего тебе надобно, чудак ты человек?

– Ищу дорогу во дворец!

– Да ты ещё безумец! – захохотал шайтан.

– Не понимаю вас, стар-человек! – подивился хан-султан.

– Уж больно ты фордыбачишься, приятель! Убей быстроногую грациозную лань, сваргань густую сытную похлёбку. Ну, тогда посмотрим-поглядим!

– Должно быть, ваш разум помутился от солнца, и вы плохо себя чувствуете. Как же я могу отнять у живого создания самое дорогое, что есть у него на всем белом свете, – жизнь! – воскликнул хан.

Едва Балтабек произнёс слово «жизнь», тотчас очутился в роскошном халате и богатой тюбетейке в ханском дворце на шёлковых подушках в окружении жужжащих в благоговейном полупоклоне баев, визирей, джигитов-охотничков. Беспрестанно слуги подносят яства сахарные, жуас-кумыс, донен-кумыс, сары-кумыс. Тощенький с жиденькой седой бородкой подслеповатый мудрец-аксакал Аблай в благоговейном полупоклоне зачитывает ханский указ, запрещающий под страхом сурового наказания выгонять из дома больных, хромых и старых зверей и птиц.

И что вы думаете? С тех самых пор в ханстве стали происходить удивительные чудеса: бросит кто-нибудь каменюку в кошачье племя – сразу лишится ума-разума; нанесёт увечье собаке – тотчас потеряет закадычнейшего друга-товарища. Ну, ежели отвалится ненароком хвост у ящерки, то виновник ожидал на свою голову неминуемое несчастье.

Ежели вы не верите, – съездите туда, да и проверьте!