Николай МОЛОТКОВ 
Николай МОЛОТКОВ
Я СТОЮ У ЖИЗНИ НА КРАЮ…
СЕМЬЯ
Семья, по-моему, семь Я.
Изба, и семеро по лавкам…
Вторым в семье родился я
В районном центре
Милославка.
Как я завидовал тогда,
Через плетень, соседям-братьям –
На семерых одна беда,
А радость громче семикратно.
Там сразу каждый командир
И подчинённый – по ранжиру.
Разбиты валенки до дыр,
Уж не до жиру,
быть бы живу,
У них отец шутил всегда:
«Ещё чуть-чуть, и будет рота!».
А рядом с плугом шли года,
Стояла за спиной нужда,
Но во главе угла – работа!
Враз выходили на покос
Семь мужиков,
грудных не брали,
Друг перед другом росчерк кос,
Вперегонки гремели грабли!
Ведь от горшка-то два вершка,
Но не уступит,
хоть ты тресни!
Ночь над лугами глубока,
И приносили облака
Издалека
Такие песни!
В них нежность отзывалась, грусть,
В них зов любви и буйство силы…
То голос подавала Русь,
Вставала на ноги Россия!
Мне было в детстве нелегко,
Но все же я теперь жалкую,
Хоть это время далеко,
Что не попал в семью такую.
Семья, по-моему, семь Я.
А впрочем, что ж,
судить не властен.
Но только твёрдо знаю я:
В большой семье –
большое счастье!
* * *
Мыслит сосна: «Сосну!».
Сумерки синей сеткой…
Сон спеленал сосну,
Не шелохнется ветка.
Я не смекну со сна –
В стену стучат мальчишки?
Вышел – стоит сосна.
Спит.
И роняет шишки.
ЧУДАКИ
За стадионом – в центре города! –
До снега первого всегда
Корова,
сытая и гордая,
Весь день пасётся у пруда.
Там и травы-то кот наплакал,
Бугор с подстанцией на нём.
Автобусы на мягких лапах
Ревут, форсируют подъём.
Стоит бурёнка – ноль внимания!
И жвачку лямает во рту.
Презрев, наверное, в сознании
Людскую нашу суету.
Купил корову вдрызг отчаянный
Чудак,
рассудку вопреки.
А может, всё же прав отчасти он,
Как в чём-то правы чудаки.
Они всегда немного странные,
Корпят бессонно по ночам,
И бредят тайнами и странами,
Воображенье горяча.
То два пи эр –
Поди, померяй-ка,
То мысли рвутся в небеса.
Они везде – у нас, в америках –
По дальним весям колесят.
На них земля стоит, покоится,
На этих самых чудаках…
А я – и хочется, и колется –
Корову не купил… Пока.
* * *
Люби, моя любимая!
Любовь сильней от чаянья.
Мы, встретившись,
отчалили
От пристани отчаянья.
В какую даль – неведомо,
Что будет – знать не велено,
Метелями, порошами
От прошлого отпрошены.
Вдруг нам дана
В последний раз
Любовь великим праздником?
Хоть день, да наш,
Хоть час, да наш,
А всем до нас –
Без разницы!
ДОБРО
Во имя жизни –
сотвори добро!
Оно к тебе
воротится сторицей,
И расцветёт улыбками на лицах…
Во имя жизни –
сотвори добро!
Среди зимы
вдруг пророкочет гром,
В душе оттает
стылая надежда,
Любовь нахлынет,
нежная, как прежде…
Во имя счастья –
сотвори добро!
А если лжи непроходимый ров?
На первый шаг
достанет сил решиться?
За тем барьером
может всё случиться…
Во имя правды –
сотвори добро!
Пусть кто-то скажет весело:
«Да брось ты!
И без того не пропадёт планета!».
Земля не солнцем,
добротой согрета,
Во имя мира –
сотвори добро!
БАЛЛАДА ОБ ИММИГРАНТКЕ
Ах, эти Гротовские шахты,
Послевоенные года!
На граммы хлеб мякинный, ах ты,
Во щах порожних лебеда!
Я рос голодный и холодный,
Но не обиженный судьбой –
Хромая малость,
папка родный
В конце войны пришёл домой!
В забой ли, в поле –
всё в охотку.
Ему что ночь была, что день.
Носил отцовскую пилотку
Я – как учили – набекрень.
Мы ели щавель на полянах,
Тайком курили в дубняке,
Ворчала бабка:
«Окаянный,
Опять купался в горняке?
Волью ремня ужо, а то нишь!
Отец добавит, погоди.
Родимец!
Ежели утонешь,
Домой тогда не приходи…».
Я слушал нехотя, вполуха,
Мудрёный старческий наказ,
И смачно хрумкал залипуху,
Она в июне – вырви глаз!
Её в Снажатье – ешь от пуза,
Семь вёрст не крюк,
и все дела…
Семья – ну надо же! –
французов!
К нам из Марселя прибыла!
Два сына в возрасте солидном,
А с ними мать.
Лежит пластом.
Шептались бабы:
«…Сдуру, видно,
А тот, чернявый, холостой…».
И пожимали все плечами,
На все лады твердя: «Марсель?!»
Но комендант, звеня ключами,
Пресёк однажды сплетни все:
«Старуха, стало быть,
Прислугой была у тутошних князей,
В семнадцатом,
как стало туго,
Князья-то были – вышли все.
Ну вот она по заграницам
За ними всюду до сих пор…
Решила, значит, воротиться,
Такой выходит коленкор!».
На кресле сыновья сносили
Её на светлое крыльцо:
«Россия, господи, Россия!»
Дрожало бледное лицо.
Вокруг,
сливаясь с облаками,
Цвели просторные поля,
Чернявый, с быстрыми руками,
Моргал мне лихо: «О-ля-ля?»
Он толковал на иностранном,
Кивал запальчиво на лес,
И понимал я, как ни странно,
Хоть в иностранном ни бельмес.
Он пел с гундосинкой по-русски
О разудалом ямщике,
Была сердечности порукой
Слеза
на сморщенной щеке.
Ходила волнами гречиха,
Пыльцой медовою пыля,
И я моргал французу лихо,
И соглашался: «О-ля-ля!».
В тот год сугробы – выше крыши!
Зима была белым-бела.
Наверно век такой ей вышел –
К весне старушка умерла.
На самом на краю деревни,
Где рожь в июле хороша,
Спит на погосте в Мураевне
Простая русская душа.
Её из края в край носило,
Канадский клён шумел над ней,
Да только матушка Россия
Всего дороже и родней.
Она строга, но справедлива,
Она добра и горяча…
Я только листик нежной ивы
У материнского плеча!
* * *
Я свечу засвечу,
Разгорится свеча.
Твою грусть излечу
В её мягких лучах.
И, склонившись к плечу, –
Мы плечо у плеча –
Ты поймёшь: не шучу,
Не решаю сплеча.
Нежность чистым ключом
В моих пылких речах…
Так о чём же, о чём
Плачешь ты по ночам?
УТРО В ГОРОДЕ
Какое диво дивное – рассвет!
Вот-вот начнётся цвета представленье,
Неумолимо быстрое мгновенье,
Когда из тьмы
уже сочится свет.
Над крышами рассыпан серый фон,
То тут, то там зигзаг телеантенны,
Всё явственнее проступают стены,
Потухшая реклама «Телефон».
Усталые слепые фонари
Змееподобно вытянули шеи,
Чтоб было им виднее и слышнее,
Когда наступит празднество зари.
Ещё клубится в переулках мрак,
Но брызжут жаром
маковки собора!
В ночной рубашке
около забора
Ветла встряхнулась,
потянул сквозняк.
Над Рюминкой тумана облака,
А на Московском запылали окна!
И светится микрорайон стооко,
Окрашивая в алое бока.
Несмело воробей чирикнул: «Жив!»,
Решая жизни непрестанный ребус.
Лобастый
свежевымытый троллейбус
Стартует в утро,
руки заломив.
Морзянкой каблучков прошита рань,
Вскипает звоном за стеной будильник…
Вздымая солнца атомный светильник,
Из моря ночи
выплыла Рязань.
* * *
Сработал тормоз.
Задымилась букса,
Сгорает скорость –
Переменный вектор.
Она наипервейший фактор века,
В котором сплав науки и искусства
На все лады провозглашает:
«Скорость!».
Скоро
Закроются театры.
Некогда
Утюжить брюки, начищать штиблеты,
Некого спросить со сцены:
«Быть или не быть?».
Быт
Стал невозможен без телеэкрана,
Где гибнет время в электронной пасти,
Где дикторы вещают телепастве
О скоростях, невиданных покуда.
«Скорость!».
А сколько на спидометре у спрута
С коротким, как удар бича, названьем
СПИД?
Рассвет пришел не позже и не раньше –
Всему свои назначенные сроки.
Река дымится свежей алой раной,
Над миром солнце воспалённым оком
Восходит…
* * *
Осенью город заметно становится меньше –
От Телецентра видна Театральная площадь.
Даже от Мервино – мерь вино? –
чем его мерить? –
Вон над Рязанью училища рыжая лошадь,
Встав на дыбы, удивилась:
«А где говорливая Лыбедь?» –
Лыбедь, Лыбёдка, лебёдка… –
представить нет силы –
По городу – белая лебедь!!
Там теперь сквер и до рынка Молочного –
клумбы.
С улицы Горького вдруг повернёте налево –
Многоэтажки тяжёлая толстая тумба.
Холодно в городе.
Высквозил ветер Подбелку,
Съёжились, меньше на взгляд расстоянья.
Вот уж по паркам зима начинает побелку,
Чуть притушив златокрестных соборов сиянье.
* * *
Пока течёт река,
Пока
Течёт река Ока,
Пока
Белее снега облака,
В моей руке твоя рука.
Летят года,
Сквозят века,
Пока течёт
Река Ока.
Пока течёт…
* * *
Велика вода нынче полая,
Залила луга синим полымем,
Разухабистый вольный паводок,
Теплоход плывёт белой павою.
Только каждый год в мае месяце
Воды вешние перебесятся,
В море дальнее перекатятся,
Зашумит Ока перекатами.
Ты сидишь-молчишь, грусти полная…
Видно, та любовь была полая,
Коль прошла-сошла в мае месяце.
На мели вдали бакен светится.
* * *
Негоже человеку быть едину.
Летопись
Первомайкой –
светло по-весеннему! –
Мы идём с Анатолием Сениным.
Говорит он, глядя на липы:
«Видишь, видишь? Верхушки слиты.
Подрезали их,
обрезали –
Так положено по Рязани,
Но они тянут ветви снова,
Вся история снова-здорово!
Обнялись и стоят дни и ночи так,
Нестерпимо им одиночество.
Их ломали,
слепили фарами,
На проспекте деревья – парами!
Только та одна,
видно, ждёт его,
Одного того ненаглядного.
Да, конечно, они не люди.
Но у них тоже:
«Любит! Не любит?».
Мой подходит троллейбус девятый,
Еду, в угол салон вмятый,
Равнодушно-глухие спины,
Монолитно стоят мужчины.
Может, думают:
«Любит? Не любит?».
Посмотрите же в окна, люди!
* * *
Я стою у жизни на краю,
У её кристального начала,
Шторм за девять баллов,
раскачало
Корабли в кильватерном строю.
Я мечтаю выбраться скорей,
Вырваться из вспененного ада!
За глаза экзотики,
не надо!
Сыт – вот так! – романтикой морей.
Я стою у жизни на краю,
У её последнего порога…
Если бы вернуться на немного
В молодость прекрасную мою!
Какие хорошие стихи. Добрые.