Андрей ПЕТРОВ. «ЛЕТО, И ХОЧЕТСЯ ЦВЕСТЬ». О поэтической книге Инги Чурбановой

 

Андрей ПЕТРОВ

«ЛЕТО, И ХОЧЕТСЯ ЦВЕСТЬ»

О поэтической книге Инги Чурбановой

 

Новая поэтическая книга Инги Чурбановой называется «Бабочки в цвету» (Вологда, 2024). Образ, вынесенный в заглавие, позаимствован у стихотворения с эпиграфом из А.С. Пушкина: «Но пруд уже застыл…». Вот начальная и финальная его строфы с теми самыми бабочками:

Седьмое августа, и бабочки в стекло,

Поймав поток, летят неотвратимо.

Еще не холодно. Еще почти тепло.

Но лето пестрое, смеясь, стремится мимо.

<…>

О август радостный, о бабочки в цвету!

Ваш ярый танец смертно непорочен!

А лето пестрое застыло на мосту,

И в воду смотрится, и уходить не хочет.
                              («Седьмое августа, и бабочки в стекло…»)

Есть в этом стихотворении и такая строчка: «И никому не думалось о смерти», а ярый танец бабочек в цвету представляется «смертно непорочным». Бабочка – существо хрупкое, уязвимое, жизнь ее не долгая, но зато яркая, порхающая. Бабочки еще в цвету, лето еще пестро, но все-таки смерть уже близко…

Зеркальное изображение «цветущей» бабочки помещено на обложку книги. Образ бабочек встречается и в открывающем сборник стихотворении «Набережная. Из детства»: «А бабочки пили березовый сок, / Стволы облепив в беспорядке». Эти бабочки весенние: просыпается Река, «И все пробуждалось за нею». В другом стихотворении: «Цветы – в цвету» («Еще тепло. Июнь. Багульник чист»). Цветам, конечно, больше подходит быть в цвету, нежели бабочкам. Но ведь «Лето, и хочется цвесть» («Лыжи у печки стоят…»).

Цветы, травы – частые гости и герои в стихах поэтессы, безымянные, собирательные и с уважением названные по имени:

«Вкруг избы над глубоким оврагом

Я сама посадила цветы…»
                                                   («Из дневника»);

«Еще мимо берега льдины плывут,

Кусты затопило,

А сныть уже – сныть уже – сныть уже тут:

Взошла торопливо!»
                                          («Сныть»);

«Даже крапива красива,

если еще молода!»
                                        («Рву молодую крапиву…»);

«…Трава умирать накошена,

А пахнет – медовой радостью»
                            («Всё будет, как быть положено…»);

«Ловлю ароматы неверных флоксов,

Больших гладиолусов с крепкой нервной системой,

Стареющих бархатцев, терпких, как сказки цыган»
                                                     («Будто бы школьница…»);

«Лютый лютик памяти моей,

Отцветая, больше не отравит.

Пусть заполыхает иван-чай,

И зажжет поляны красный клевер…»
                                          («Пепел тепел, угли горячи…»);

«В пуху осеннего кипрея

Шиповник поздний теребя,

Я знаю: светит, но не греет

Сухое солнце октября»
                                          («В пуху осеннего кипрея...»).

Особое предпочтение отдается скромным цветкам мать-и-мачехи: «Ковром мать-и-мачех цвели берега» («Набережная. Из детства»); «И всё образуется: берег, трава, / Ковер мать-и-мачех» («Сныть»); «Наши лучшие, лучшие мальчики, / Наши солнышки, цветки мать-и-мачехи…» («Наши лучшие, лучшие мальчики…»).

Цветут в стихах поэтессы деревья и ягодники: «И все же, тонкая рябина, – / Цвети, безумная, цвети!..» («Мою черемуху срубили…»); «А там, на болоте, / Брусника цветет. / Багульник-дремотник / Тенёта плетет» («А там на болоте…») – две первые строки – цитата из известного произведения Николая Тряпкина.

Цветы расцветают и в рукотворном кружеве, становясь «земным перепевом неземной красоты»:

Опустились, как с неба, цветы,

Распустились, как зимние зори,

И – земной перепев неземной красоты –

Заструились льняные узоры.
                                                 («Кружевной вальс»)

Мечтает лирическая героиня стихотворения «Плач по песку», чтобы зацвел «белый-пребелый песок» – дно пересохшей реки:

Словно бы сон, да не тот!

Словно бы сын, да не мил…

Скоро ль – песок зацветет,

Матерь-Двину изумив?

Книга «стихотворных опытов разных лет» (именно так скромно обозначен жанр помещенных в ней произведений) посвящена «Памяти Мамы» (именно так – с большой буквы). Образ Мамы или простое ее упоминание нередко можно обнаружить в сборнике – чаще в контексте детских воспоминаний:

«…И вдруг – из детских прописей –

Про вымытую раму…

И в ужасе, как в пропасти –

О Мама, где ты, Мама?..»
                                            («Немного о себе»);

«Как мамин женьшеневый крем на руках,

Последние льдины белели

В веселых волнах…»
                                         («Набережная. Из детства»);

«Брат на руках замерзал,

Мама его пеленала.

Мамин рюкзак-великан

Ни за кого не цеплялся»
                                           («Про Вологду»);

«А Мама любила гармошку,

Сама ее храбро нося,

Она понимала, что можно

Играть, а чего и нельзя. <…>

И Мама с гармонью страданья

Хранила семейный очаг»
                               («Мой Папа играл на баяне…»);

«Где Мамин дом, и даже дом соседний –

Бегут и плачут, белые, за мной»
                                («В сухом снегу утоплены могилы…»).

Книга проиллюстрирована фотографиями родных мест поэтессы и ее мамы – Ольги Александровны Фокиной, на одной из фотографий они запечатлены вместе идущими по зеленой траве.

Инга Чурбанова верна своему краю, своим корням, своему роду, об этом ее публицистические гражданские стихи:

«Мы, в снегах утопая, не вымрем:

Синий Север нам холодом люб.

Нас из Севера с корнем не вырвать, –

Наши стаи прописаны тут!»
                              («Мы, в снегах утопая, не вымрем…»);

«Пусть говорят. Но сына я

Ращу – похожего на деда!»
                                    («Мы виноваты, говорят…»);

«Мои беспородные гены

Велят христианкою быть:

О бедных не думать надменно,

Богатых не боготворить»
                                         («Палочка Коха»);

«Из снов беднейшего крестьянства,

Из школ церковно-приходских,

Старообрядства светлой паствы,

Из мест святых, скитов, тоски –

Общинной равенства идеи,

Воспоминаний о войне –

Мы появились, холодея,

На белом – в городе – коне»
                            («Из снов беднейшего крестьянства…»).

Последнему из процитированных стихотворений предпослан эпиграф из Николая Рубцова: «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны…». Эпиграфы имеются еще у нескольких произведений сборника: выше упомянут пушкинский, есть еще строчки Юрия Визбора, Алексея К. Толстого, Якова Полонского (правда, автор здесь не указан), Николая Тряпкина, Марины Цветаевой, из серенады Шуберта.

Активное использование прецедентных феноменов – излюбленный прием поэтессы. Вот герои «Снегурочки» А.Н. Островского:

«Кончен Снегурочки сон, –

Лели поют, Мизгири.

Дразнят: – Пора из лесов,

Только смотри, не сгори!»
                                  («Лыжи у печки стоят…»);

вот различные сказочные атрибуты как символы перехода из одной возрастной категории в другую:

«Теперь хотеть не цветочек аленький,

Не яблочко налитое, –

Избушку на курьих,

И ступу ладную»
                                 («Аленький цветочек»);

а вот вариации на тему «Божественной комедии» Данте:

«Земную жизнь пройдя до половины,

Мы заблудились в сумрачном лесу.

И, чтобы в том лесу в тоске не сгинуть,

Пошли вдвоем. Но – грянул некий суд»
                                               («Адская мелодрама»);

литературно осмысливается не что-нибудь – вампирство:

«Если тебя укусил вампир –

Это не стыдно. Ты же не знала.

Гоголь зачитан почти до дыр,

“Песни славян” столь близки славянам»
                                                   («Шуточное вампирское»);

перекладывается «Бегущая с волками» Клариссы Пинколы Эстес: «Послушай меня, Любимый. / Это старая инуитская сказка» («Инуитская сказка»).

Приверженность автора сборника музыке тоже оставляет след в поэтическом творчестве, и появляются в стихах имена великих композиторов:

«Даже музыка – юность и небыль –

Каменеет, как сон черепах:

Мой Шопен теперь – в шепоте неба,

Старый Бах – в телеграфных столбах»
                                                       («Из дневника»);

«О песнь моя, о жизнь моя, лети с мольбою!

Луне и Шуберту я ночью дверь открою…»
                        («Мой образ жизни, признаюсь, не поэтичен…»);

«Как чудо-гудок, пароходный свисток

На фоне рапсодии Листа»
                                             («Набережная. Из детства»);

появляются и песенные перепевы:

«Прощайте, скалистые горы!

Доверья кораблик погиб»
                                    («Мой Папа играл на баяне…»);

«И не нужен нам Берег Турецкий.

Ваша Африка нам не нужна!»
                                 («Мы, в снегах утопая, не вымрем…»).

Еще один мотив неизменно присутствует в стихах поэтессы – цыганский:

«Если я цыганка –

Что с меня возьмешь?

И в супу – поганка,

И “в кармане – вошь”»
                                  («Если я цыганка…»);

«Даже если и вправду – воровка,

Даже если и вправду – цыганка,

Воровала я крайне неловко,

А свое раздавала по-царски…»
                           («Даже если и вправду – воровка…»).

Этот же мотив превалирует и в стихотворении, сюжет которого основан на детском воспоминании:

В пять с половиною недосягаемо

Бус ожерелье – копи не копи.

В старом сельпо я учусь выцыганивать:

“Бабушка, бабушка, буски купи!” <…>

Счастье запретное, счастье цыганское

Семенем пало, цветком проросло.

Бабушки полумонашее царствие

Не посчитало те бусики злом!
                               («В пять с половиною недосягаемо…»)

Образ бабушки – маминой мамы – появляется и в завершающем книгу стихотворении о преемственности поколений, о сохранении тепла родного очага:

И время настало мне

Веселую занавеску

Повесить в пустом окне,

И печь натопить, как прежде

Клавдия Андреевна,

Повесить сушить одежду,

Раздевшись уверенно.

Соседским пугливым кошкам

Колбасный гостинец дать,

А после – присесть к окошку

И тоже – кого-то ждать…
                              («Я шла по октябрьской глине…»)