Анатолий АНДРЕЕВ. МАССОВАЯ ЛИТЕРАТУРА И ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЦЕННОСТЬ, или о пользе чтива

Начало:
       https://denliteraturi.ru/article/9983

https://denliteraturi.ru/article/10025

 

Анатолий АНДРЕЕВ

МАССОВАЯ ЛИТЕРАТУРА И ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЦЕННОСТЬ, или

О пользе чтива*

 

1. Интеллект и ум
 

Начнем с того, с чего, в принципе, следовало бы начинать каждую статью о литературе. Это было бы скучно – если бы не было так поучительно.

Человек – существо информационное.

Интеллект и ум – это разные способы управления информацией, разные способы выстраивать картину мира.

Интеллект – основной способ взаимодействия с реальностью индивида.

Ум – основной способ взаимодействия с реальностью личности.

Интеллект нужен для того, чтобы растворить человека в обстоятельствах, приспособить его к среде обитания, превратить в индивид.

Ум нужен для того, чтобы научить человека подчинять себе обстоятельства, управлять ими, а не подчиняться им, и, в конце концов, стать личностью.

Критерий эффективности интеллекта – лишить индивид субъектности, превратить субъект в обстоятельства (не допустить превращения индивида в личность).

Критерий ума – создать субъектность личности, рассматривая обстоятельства как свой ресурс.

Перед нами два типа управления информацией, два типа взаимодействия с реальностью. На базе интеллекта – индивидоцентризм; на базе ума – персоноцентризм.

До Пушкина в литературе преобладал интеллект как основной инструмент создания индивида, индивидоцентризма.

Пушкин указал на принципиально иную информационную возможность – на ум как инструмент создания личности, персоноцентризма.

Сегодня в литературе тотально доминирует интеллект. В результате мы имеем дело с продукцией, которую следует называть чтиво. Вся попсовая литература строится на базе интеллекта.

Литература, связанная с воспитанием личности, строится на базе ума. Литературой, строго говоря, следует называть исключительно персоноцентрическую литературу, отказав в этом праве «литературе» массовой. 

Итак, сегодня свято место литературы занято (точнее – оккупировано, потому что занято по праву сильного, а не по праву достойного) чтивом.

Отсюда бесконечные саги кудесниц пера типа Рубиной и иже с ней (имя им – легион). Хотя героями, в современном смысле этого понятия из сферы культуры, могут быть только те, кто с помощью ума противостоит среде, кто испытывает комплекс горя от ума.

Это закон информационного развития, а не вопрос вкусовых предпочтений.

Наша цивилизация сделала ставку на человека сложного – на личность.

Западная цивилизация сделала ставку на простого человека, на индивид.

Справедливости ради отметим, что чтиво также различается по качеству (чем, конечно, следует пользоваться в целях корректировки литературного процесса в интересах нашей цивилизации).

В качестве крупных сегментов достаточно монолитного литературного процесса можно выделить беллетристику, интеллектуальную литературу и литературу «действия вне всяких мотивировок», «действия ради действия».

Беллетристика – это занимательная иллюстрация того, как интеллект выстраивает картину мира, в результате чего индивид растворяется в обстоятельствах, становится частью обстоятельств. Отсюда бесконечные однотипные герои (типажи типажей), выросшие и взлелеянные средой ради того, чтобы со временем в среду и превратиться. Это может быть литература правых или левых, красных или белых, православных монархистов или атеистов. Принципиального значения это не имеет: беллетристика – она и в Африке беллетристика.

Бесконечные футурологические прогнозы стали особым – интеллектуальным – жанром литературы. Сама футурология как «топовая» повестка есть игра, забава интеллекта, за которой торчат ушки страха перед личностью. Внутренние причины совершенствования человека интеллект отыскать не в состоянии (это миссия ума), а вот внешние по отношению к человеку обстоятельства, вызванные технологическим прогрессом (сегодня это, прежде всего, «цифра», ИИ), можно раскладывать как пасьянс, как пазл.

Такого рода футурология по определению является продуктом интеллекта, и ее высокое место в рейтингах продаж не удивительно.

Что касается литературы действия («экшн»), то популярность всякого рода хороров (ужастиков) тому подтверждение.
 

Подробно обозначенные тезисы развернуты и прокомментированы в следующих моих работах:

1. Школа персоноцентрического литературоведения / А.Н. Андреев – М.: Вече, 2025 – 320 с. – (Служба понимания).

https://disk.yandex.ru/i/zajyz5dKPJucFw

2. Литература как способ управления смыслами. Книга критических статей о литературе / А.Н. Андреев. – Москва: Литрес, © Союз писателей России, 2025 – 491 с.

https://www.litres.ru/book/anatoliy-andreev/literatura-kak-sposob-upravleniya-smyslami-kniga-kritiche-73061053/

 

2. Может ли массовая литература обладать художественной ценностью?
 

Вопрос этот нашим либеральным временем занесен в риторические. Хорошим тоном признано считать этот вопрос отчасти дискуссионным; однако в качестве результата дискуссии рекомендуется выносить следующий бесспорный вердикт: массовая литература и художественная ценность в принципе совместимы. Этого достичь сложно, примерно так же, как написать «Войну и мир»; но возможно – и это легализует массовую литературу (попсу, чтиво) в сфере высокой культуры, делает ее фактически культурной (или потенциально культурной) продукцией.

Обоснованием данных мифических положений служат, в свою очередь, мифы о том, что считать массовой культурой (в частности, литературой). Массовая литература развлекает, а не массовая – серьезно поучает-воспитывает, миссионерствует. Следовательно, вопрос можно поставить в такой плоскости: а можно ли развлекая – поучать?

Почему нет? Следовательно, массовая литература может обладать художественной ценностью. Теоретически доказано.

Это образчик той логики, которую также следует признать попсовой. Массовую литературу, обслуживающую потребности массового сознания, обслуживает общедоступная логика. Круг благополучно замыкается, образуя некое попсово-квазинаучное измерение. Собственно, массовую культуру.

Здесь все лукаво и неверно, ибо размыты или смещены логико-методологические ориентиры.

Прежде всего, литература бывает художественной, отчасти художественной (беллетристикой) и массовой (коммерческой, паралитературой, лжелитературой, как бы литературой). Признаком художественной литературы (собственно, литературы как таковой) является не наличие развлекательного начала, а принципиально другие параметры. Развлекательное начало является имманентным (изначально присущим) признаком художественной литературы, это не обсуждается; литература всегда развлекала и будет развлекать, потому что невозможно иметь дело с образами и при этом «устранять» игровой (следовательно, развлекательный) момент. Там, где образ, – там и чувственные забавы, развлечения, строго говоря. Проблема в том, что художественная литература развлекает информацией особого рода, которая может быть передана только в стиле. (Обратим внимание: когда мы переходим к изложению серьезной концепции, мы отказываемся от общедоступных вещей, от попсовой логики и апеллируем к уму искушенному, иногда специализированному, никогда не массовому.) Развлекая – поучать: это привилегия и прерогатива исключительно литературы. Здесь развлечение является оборотной стороной работы, ибо воспринимать художественную информацию в ее грандиозном «личностном» объеме – это самый настоящий труд.

Речь идет об информации духовного порядка. Нелишне было бы определиться, что это значит, поскольку «духовное» стало самым затасканным и массовым словечком. (NB. Поскольку сегодня читатели и писатели одновременно, но вразнобой, говорят на разных языках, попсовом и культурном, возникает необходимость уточнять позиции, переводить с одного языка на другой). Духовного – значит ценностно упорядоченного, иерархически организованного, обладающего параметрами концепций, где совмещаются системы систем, стремящиеся к целостности.

Духовный – значит, имеющий определенную информационную структуру и маркировку объект.

Такого рода информация может быть передана только в стиле – в особого рода эстетическом измерении, которое приспособлено под передачу концептуальной информации. Да, со стилем все непросто, если рассматривать его не как попсовую, сразу всем «интуитивно понятную» категорию, а как элемент категориально-понятийной системы. Стиль, метафорически выражаясь, может быть способом освоить глыбы смыслов, оконтурить их, выстроить в иерархию – словом, управлять ими; а может быть способом обойти их, не заметить, проигнорировать функцию управления – и тем не менее остаться стилем, потому что установка быть «чистым искусством», «искусством ради искусства» является родовой отметиной литературы. В конечном счете, именно стиль делает литературу литературой, и ничто иное.

Стиль как способ управления смыслами является качеством высокохудожественной литературы – прежде всего «золотого века» русской литературы, века Пушкина, Лермонтова, Льва Толстого, Тургенева, Достоевского, Чехова.

Стиль как способ избежать концептуального контакта со смыслом во имя красоты как таковой также может быть качеством великой литературы – например, «серебряного века» русской литературы – века Хлебникова, Пастернака, Цветаевой, Есенина, Маяковского (обратим внимание: в основном речь идет о поэзии, ибо проза вне концептуальных рамок превращается в беллетристику).

И только чтиво не обладает и не может обладать стилем, ибо для этого у чтива нет художественного ресурса. Чтиво не имеет отношения ни к содержанию (истине), ни к красоте (к стилю).

Таким образом, стиль, то самое художественное качество, это не результат «технического мастерства», как могло бы показаться, а, прежде всего, результат духовно-эстетической одаренности и работы по превращению себя, писателя, в личность; только во вторую очередь следует говорить о технике писателя, которую можно определить как искусство создавать стиль.

Со стороны технологической стиль художественной литературы предполагает особого рода мастерство: каждый фрагмент, элемент стиля (сюжет, композиция, лексика, синтаксис, речь, звук, ритм) несет на себе метку содержательности – маркер «глобального» концептуального целого. Этому не учат, ибо этому невозможно научить. Странное дело: самому сложному «ремеслу», как любят кокетничать талантливые авторы, нигде не обучают. Нигде!

А теперь вопрос: на кого рассчитан информационный потенциал художественности, та самая духовность? На массового читателя?

Ответ: никак нет. Массовый читатель никогда не читал и не будет читать сложно организованную художественную литературу, обладающую стилем, а если все же читает, то будучи в полной уверенности, что перед ним родное массовое чтиво. Он может спутать одно с другим, принять одно за другое, как это часто случается с произведениями Пушкина или Есенина, например; однако от этого художественная литература не перестает быть массовой.
 

Теперь же зададимся вопросом, вынесенным в заглавие раздела работы: может ли массовая литература обладать художественной ценностью?

При такой, не попсовой постановке вопроса, ответ очевиден: нет, не может. Элементы художественной литературы (сюжет, метафоры, ирония, игра слов, типы героев) могут и, более того, непременно будут присутствовать в массовой литературе, потому что попса всегда паразитировала на литературе качественной, если угодно, подражала ей, как подражают хорошему вкусу. Однако в главном и решающем попса несет на себе убогую родовую отметину: не иметь отношения к способу духовного производства и, главное, к стилю (имеющему, как минимум, отношение к красоте, если не к истине). Развлекать для чтива означает: не поучать, отвлечь от управления смыслами, привить вкус к отрицанию смысловой стороны творчества. Получать удовольствие от презрения личности в себе.

Содержательность романа связана с процессом становления личности, процессом превращения индивида в личность (в разной степени).

Индивид – это имитация становления личности, имитация духовного производства; чтиво имитирует литературу.

Индивидуальная манера, присущая корифеям чтива, при этом имитирует стиль.

Понятия «художественная проза», «роман», вообще эпос как наиболее престижный род художественной литературы и высочайшее культурное достижение человечества, являются синтетическим культурпродуктом во многих отношениях. Во-первых, проза концентрирует в себе качества других родов литературы, лирики и драмы (не внешние, подчеркнем, признаки, а сущностные, «родовые»: лирическая и драматургическая ипостаси – это признаки прозы), что определяет её, прозы, эстетические возможности. Во-вторых, проза синтезирует художественный и нехудожественный (научный) подходы к освоению мира. В-третьих, потенциал «духовного производства личности» с его ориентацией на «гармонический идеал человека» в прозе беспрецедентен.

Все сказанное означает, что именно проза (эпос) в принципе не поддается конвертации в массовый формат (хотя всем кажется, что именно «художественная проза» – это и есть лицо массовой литературы: женская проза, приключенческая, остросюжетная, военная, любовная, мистическая и проч.). Поэзия стала стихами, проза – беллетристикой или попсой, драматургия – театральщиной (фарсом и водевилем в лучшем случае). Ни о каком художественном качестве массовой продукции речи идти не может; речь идет о закономерной замене художественной литературы – массовой (как отражении смены потребностных парадигм).

Иллюзия о художественности массовой литературы возникла из потребности облагородить рыночные отношения, освятить примитивность, санкционировать вмешательство натуры в дела культурные. Мало того, что культуру вытеснили из сферы всего «рыночного»; её пытаются заставить обслуживать массовое сознание (то есть коллективное бессознательное). Иными словами, пытаются узаконить приоритет натуры в «культурном измерении».

Это вовсе не безобидная игра, а ползучая идеология дешевого цинизма (бессознательного, отдадим ему должное). Поставить Льва Толстого на одну доску с попсой – значит узаконить гибель культуры.

Категория «массовость» для культуры ценна только как категория натуры: как синоним жизнеустойчивости, витальной мощи человечества, гарантии выживания и т.п. Множество, изобилие, количество: это экспансия вширь, классика технологии натуры с её постулатом «хорошего (читай: жизнеустойчивого) много не бывает». Если чего-то много, оно непременно завоюет чужую территорию: если массовое вытесняет культурное, значит, это кому-нибудь нужно.

Значит, это хорошо и справедливо: побеждает сильнейший. Кто силен – тот и прав. Проще говоря, сила солому ломает. Культура превращается в «солому».

К культуре, детищу качества, категория «массовость» применима только в строго определенных отношениях. Например, массовость как принципиальная доступность немассового элитпродукта тем индивидам из масс, которые проявят к этому склонность и желание. При соответствующей одаренности, само собой.

 

3. Цена и ценность
 

Идеология потребления, нашедшая свое полное и адекватное воплощение в бизнесе, является полным и адекватным воплощением того типа освоения мира, который называется психологическое приспособление к реальности.

Приспособление тела и души осуществляется в форме потребления; в широком смысле потребление представляет собой жизнедеятельность, собственно, жизнь. Основной формой потребления становится бизнес, то есть товарно-денежные отношения. Жить, потреблять – значит, заниматься бизнесом. Экономические отношения как отношения базовые (приспособительные) определяют все остальные.

Если не мудрствовать лукаво – так оно и есть. Вот почему всё превращается в бизнес, всё имеет свою цену, поскольку является выражением отношений потребления: благие намерения и дьявольские искушения, гениальные шедевры и натуральная пачкотня (выродившаяся в примитивный «черный квадрат», например), божественная музыка и китчевый набор звуков, дело и безделье. Всё.

И всё бы хорошо, если бы не появились другие – культурные, духовные – потребности, которые уже сложно регулировать механизмами бизнеса. Рыночная стоимость (цена) и духовная, эстетическая ценность (личностная значимость) стали понятиями разными и все более противоположными. Продается ведь не культурпродукт, как принято думать, а отношения, за которыми стоят потребности. Вот почему гениальный роман, который никому не нужен, может (и должен!) стоить меньше, чем бульварная безделушка, на которую существует устойчивый массовый спрос.

Это естественно: бизнес и рынок замечают только то, что интересует рынок. А что его интересует? Потребности желудка и души (связанные с телесно-физиологической природой человека). Бездуховные потребности. Пока это не упрек, а констатация факта.

Бизнес превращается в великолепный, естественный, легальный и «цивилизованный» (тут уже рукой подать до «культурного») способ уничтожения культуры.

Бизнес – это инструмент чтива, с помощью которого можно устранить конкурента, а именно: литературу.

Но совпадает ли это с интересами нашего общества?

Нет. Чтиво вообще напоминает метастазы, с помощью которых злокачественная опухоль парализует организм, и с раковой опухолью необходимо бороться средствами радикальными, отчасти агрессивными. Иначе – смерть.
 

Бизнес с его жесткими «рыночными механизмами» – это социальная проекция силовых «механизмов» натуры, которые, естественно, в упор не замечают культуры. Культура, как это было, есть и будет, уничтожается натурой – рядящейся, однако, в маску культуры. Почему же тогда, спросите вы, условная культурная ценность, не интересующая рынок, приобретает безусловную – и немалую! – рыночную цену?

Рынок ценой реагирует на ценность! Рынок ценит культуру!

В том-то все и дело, что рынок мерками натуры оценивает культурную ценность, – так сказать, меряет на свой аршин. Миллионы – это не цена культуры; подлинные культурные ценности не имеют рыночного эквивалента: они бесценны в категориях рыночных цен. Ценности вне цены, им другая цена. Нельзя сказать «культура дорого стоит»; она настолько дорого стоит, что приходится отдавать её бесплатно – и тем самым закладывать совершенно новый тип общественных отношений. Миллионы и миллиарды в денежном эквиваленте – это копейки, это обесценивание культуры. Именно так: сама «идея» применить рыночный механизм по отношению к культуре есть факт обесценивания последней.

И это уже культурный упрек бизнесу как органической составляющей природного, бессознательного освоения жизни.

Чем ценнее культурное достижение – тем оно бесценней и, согласно рыночным правилам, тем более обесценивается: становится бесплатным. Возникает ложное, но такое соблазнительное впечатление, что культура ничего не стоит.

Высшие культурные ценности связаны с мышлением, с умом, с философией. Возьмем, например, диалектику. Как оценить это бесценное достижение культуры?

С точки зрения рынка – грош цена в базарный день. Кстати сказать, с точки зрения тотальной диалектики, культурная ценность рынка и бизнеса очень и очень невелика.

Идеология потребления, бизнес, уничтожение еще толком не родившейся культуры – это одна цепочка жестко сцепленных понятий. Не стоит питать иллюзий, что бизнес – опора культуры. Культура держится на принципиально ином фундаменте: на духовных потребностях человека, где решающим оказывается культ разума, с помощью которого выстраиваются принципиально иные отношения с миром. Бездумное приспособление обогащается познанием. Культ разума – это культ иного – познавательного – типа управления информацией. Культура не может обойтись без разума, а вот для бизнеса отсутствие разума является принципиально важным условием. Но если бы проблема исчерпывалась этой коллизией!

Проблема глобальна и многомерна, и заключается она в том, что условием существования самой жизни все более становится не только природная среда с её набором социально-психологических механизмов, но и культурная «атмосфера», эфемерная, невидимая, но жизненно необходимая. Жизнь сегодня может существовать исключительно благодаря разуму, который обеспечивает и гарантирует познавательное отношение к миру взамен краткосрочного (по историческим меркам) приспособления. Мы приспособились к миру настолько, что подчинили его себе; следовательно, мы стали заложниками подчиненного мира. Заложниками своего приспособительного отношения, если познавательно отнестись к приспособлению и назвать вещи своими именами.

И уничтожение культуры в этом контексте, пренебрежение культурными потребностями оборачивается уничтожением самой жизни, о благополучии которой так неустанно печется бизнес. За что боролись – на то и напоролись. Цепочка продолжается и заканчивается неожиданным словом – смерть. Потребление, бизнес, уничтожение культуры, смерть. Слава бизнесу.

Эта цепочка, между прочим, и есть олицетворение тоталитаризма сегодня. Цепочка, удавка, петля, черная дыра – как вам будет угодно. Тоталитарное воздействие такой силы и такого масштаба, которые не снились никакому коммунизму. Наднациональная, надконфессиональная, надисторическая и надидеологическая ставка на природу человека, просто на природу, – ставка, имя которой глобализм. Ставка на иррациональное – вот природа тоталитарного глобализма. Человек, дитя природы, её же руками душит самого себя: вот образ глобализма. Воплоти его новый Роден – и полушки не получит.

Бизнес представляет собой интеллектуально насыщенную технологию, которая является реализацией бессознательной установки на потребление. Бизнес – это продление бессознательного, поданного уже в интеллектуальной (как бы культурной) аранжировке. Бизнес, плоть от плоти натуры, рядится в шкуру культуры и имеет чуть ли не культурную родословную.

Появление на свет культурного измерения в жизни отодвигает бизнес на второй план, ибо приоритет культуры – разумное потребление и духовно-информационная реализация человека. В этой цепочке бизнесу отводится роль совершенно другого посредника.

Бизнес и культура – антиподы; отдать культуру в руки бизнеса – все равно что пустить козла в огород или волка в овчарню. Вот модель нашей жизни: козел наводит в огороде свои порядки, а потом кто-то изумляется, отчего там не растет капуста.

Надо что-то делать с козлом.

Бизнес как тип отношений (силовых, интеллектуально-психологических) стал «культурой» вырождения. Вдумаемся: черный квадрат, ничто, просто геометрический кусок дерьма, можно сделать феноменом «культуры» и «искусства», обладающим, наперекор разуму, фантастической рыночной стоимостью.

Что при этом продается?

Право принадлежности к кругу избранных, комплекс превосходства, силового доминирования. «Черный квадрат» можно легко наделить стоимостью, спекулируя на потребности самоутверждения. Продается пустота, пустое место. А почему именно черный квадрат (цвет и геометрия)?

Да потому что место черного квадрата может занять все что угодно. Неважно что. Просто черный цвет в рамке. Казалось бы, «это» труднее всего продать как художественную ценность. Оказалось, что в рыночной стихии нет ничего проще. Это и «доказывает» силу денег: невозможное становится возможным.

Черный квадрат и есть символ победы над разумом, знамя триумфа и торжества рынка, манифестация всесилия бизнеса. Сформировали общественное отношение – и продали его. Сколько дадим – столько «оно» и будет стоить. И вы заплатите, ибо это престижно, следовательно, выгодно. Вот и вся библия бизнеса.

Можно было бы сказать, что это издевательство над здравым смыслом и гибель культуры, если бы черная мазня одновременно не была уничтожением жизни как таковой. Появление «черного квадрата» или черной дыры, в которой исчезают краски жизни, – своевременный зловещий символ. Именно к омуту черного квадрата ведет логика «натурной культуры». В рыночную эпоху рано или поздно Рафаэль и Рембрандт кончились бы черным квадратом, Моцарт – «черной» какофонией, культура выродилась бы в постмодернизм; словом, высокое и сложное в духовном отношении обернулось бы тотальным торжеством простейших, примитивных потребностей человека. Как только участниками культурного рынка стали «простые люди», все, кому наплевать на культуру, простые потребности стали приносить гигантские барыши.

Вопрос: зачем нам гении цвета, композиции и рисунка, если на черном (белом, красном, синем) квадрате (треугольнике, трапеции) можно заработать больше?

Ответ: обойдемся без гениев. И без диалектики.

Без диалектики, пожалуй, не обойтись. И именно диалектика будет судить бизнес, а не наоборот. А по диалектике получается: если бизнес есть эквивалент жизни, то как «нейтрализовать» его и не навредить ей?

Это и есть главная культурная задача сегодня. Её сложно решить; известно, однако, что решена она может быть только с помощью разума (не интеллекта!) и диалектики.

Февраль 2026

-----------------
       *Из книги литературно-критических эссе «Хранилище судного дня, или Опыт деколонизации русской литературы».